Помоги проекту - поделись книгой:
Почтительность русских
1709 г. 3-го Октября… Мне рассказывали, что очень многие генералы в Русской армии уполномочены Царем назначать в подведомственные им части обер-офицеров, капитанов, майоров и подполковников. Последствием такого порядка вещей является большое послушание и покорность со стороны офицеров к генералам, в руках которых сосредоточена вся их судьба. Поэтому, когда офицеры приходят к генералу, то кланяются ему в землю, наливают ему вина и вообще служат ему, как лакеи. Относительно здешних поклонов наблюдается следующее. Когда Русский хочет выказать какому-либо важному лицу наибольшую степень почтения, то падает перед ним ниц, т. е. становится на правое колено, упирается руками в землю и так сильно стукается лбом об пол, что можно явственно слышать удары. О таких поклонах часто упоминается в Священном Писании: «молиться, падая на лице свое». При менее почтительном поклоне Русские становятся на правое колено и кладут на пол правую ладонь. Вообще же, приветствуя какого-либо боярина, они кланяются так низко, что правою рукою дотрагиваются до земли…
1-го Ноября. Я заметил, что генерал-адмирал и другие Русские сановники всегда неровны в соблюдении своей чести и достоинства. В то самое время, как их офицеры, до бригадиров включительно, ухаживают за ними, даже наливают им вина и служат, как лакеи, они вдруг, ни с того, ни с сего, становятся с ними запанибрата, как с товарищами. Удивительнее всего, что генерал-адмирал и другие сановники могут от обеда до полуночи курить, пить и играть на деньги в карты с самыми младшими своими подчиненными – поведение, которое у нас считалось бы неприличным и для простого капрала. Таким образом, хотя в настоящее время в своем обращении Русские и стараются подражать, как обезьяны, другим нациям, хотя они и одеваются во Французские платья, хотя по наружному виду они немного и отесаны, тем не менее внутри их по-прежнему сидит мужик.
Чинопочитание
К начальству они питают такое глубокое уважение, что считают одним из членов Символа своей Веры, что воля их Царя есть воля Божия, так что в тех случаях, когда они в чем сомневаются, они говорят: «Бог знает да наш Царь», которого они также называют ключеносцем и слугой Бога, и что он исполнитель Божьего слова; также что все, что он одобряет в делах Веры, то верно и тому должно следовать. Князья и Бояре, самые богатые, знатные и влиятельные, должны перед самым малым из Царских чиновников, присланных от Царя с повелением, бросаться на землю и в этом положении выслушивать, без малейшего противления, самые строгие приказания, даже если бы они касались собственной их жизни, или дела, сопряженного с опасностью жизни. Если Царь взглянет на кого-нибудь немилостиво, или покажет малейший знак гнева, или неблаговоления, то сейчас восклицает: «Да здравствует Его Царское Величество!.. Вот моя голова – делай, что хочешь!» Но если прием был милостив, то они хвалятся тем, что видели Царские очи улыбающимися.
Обеды в нарве
(1709 г.) 5-го Сентября я был зван на обед к коменданту. Обед происходил, согласно Русскому обычаю, следующим образом. Прежде чем сесть за стол, Русские много раз перекрестились и поклонились на образа, висевшие на стене. Стол, накрытый человек на 12, был уставлен кругом блюдами; но блюда стояли возле самых тарелок, так что середина стола оставалась свободною; на этом свободном месте находились уксус, соль, перец и большой жбан (Romer) с крепким пивом. На блюдах находились лишь холодные яства, ветчина, копченый язык, солонина, колбаса, селедка, соленья; все это было очень солоно и сильно приправлено перцем и чесноком. За сею переменою последовала другая – из различных жарких. Третья перемена состояла исключительно из супов. Таким образом порядок блюд за Русским обедом совершенно обратен принятому в Дании. Заздравные чаши пились так. Сначала комендант предложил мне выпить здоровье Царя. Чашу эту, по Русскому обычаю, я пил лишь после того, как она обошла кругом всех и была пита всеми. To же произошло вслед за тем при чаше моего государя. Я рассказал коменданту, что в чужих краях за посольскими обедами, на которых пьют чаши королей и государей, первую чашу называют patronanza, что означает, что чаша пьется вообще за здоровье всех царствующих государей, вторую – matronanza, т. е. чашею королев и принцесс; третья – filionanza, т. е. чашею принцев; и что когда таким образом здоровье королей, королев и принцев пьется зараз, никто из них не умален в чести. Впрочем, я прибавил, что рассказываю это лишь в шутку, а не с тем, чтоб осуждать заведенный у них порядок. Комендант принял это очень хорошо, сказав, что очень желал бы учиться и что несчастлив тем, что не видал света и чужих краев, как то удалось иным его землякам. После того как мы встали из-за стола и Русские снова перекрестились и поклонились на образа, прислуга внесла дессерт, состоявший из фиников, имбирного варения, каких-то Персидских плодов, соленых огурцов, сырого зеленого гороха в стручках и сырой моркови. Когда я уходил, комендант пошел впереди меня: у Русских принято, что гости, приходя, вступают первыми в дверь; при уходе же их впереди должен идти хозяин, дабы безопасно проводить их из дому. Комендант приказал отвезти меня домой в своем крытом возке, в котором перед тем меня привезли к нему…
1-го Декабря. По приказанию Царя я обедал вместе с ним у обер-коменданта, где, в ответ на мой запрос, мне велено было спрятать мою верительную грамоту с тем, чтобы вручить ее только в Москве. Там Царь обещал дать мне аудиенцию и выслушать мое посольство, здесь же он не имел при себе никого из министров. По распоряжению Царя я должен был также приготовиться следовать за ним с двумя слугами в Петербург; прочие мои люди и вещи имели направиться другим путем на Новгород и там ждать моего приезда для дальнейшего следования в Москву. День мы провели в попойке; отговорки от питья помогали мало; попойка шла под оранье, крик, свист и пение шутов, которых называли на смех патриархами. В числе их были два шута-заики, которых Царь возил с собою для развлечения; они были весьма забавны, когда заикались, путались в словах и никак не могли высказать друг другу своих мыслей. В числе прочих шутов был один, по имени князь Шаховской (Jacobskoy); звали его кавалером ордена Иуды, потому что он носил иногда на груди изображение Иуды на большой серебряной цепи, надевавшейся кругом шеи и весившей 14 фунтов. Царь рассказывал мне, что шут этот один из умнейших людей в России, но обуян мятежным духом: когда однажды Царь заговорил с ним о том, как Иуда-предатель продал Спасителя за 30 сребренников, Шаховской возразил, что этого мало, что за Христа Иуда должен был взять больше. Тогда в насмешку Шаховскому и в наказание за то, что он тоже, как усматривалось из его слов, был бы не прочь продать Спасителя, только за большую цену, Царь тотчас же приказал изготовить вышеупомянутый орден с изображением Иуды, который собирается вешаться. Все шуты сидели и ели за одним столом с Царем. После обеда случилось между прочим следующее происшествие. Co стола еще не было убрано. Царь, стоя, болтал с кем-то. Вдруг к нему подошел один из шутов и намеренно высморкался мимо самого лица Царя в лице другому шуту. Однако Царь не обратил на это внимания. А другой шут, не долго думая, вытер себе лице, захватил с блюда на столе целую горсть миног и бросил ими в первого шута, впрочем, не попал – тот извернулся… Читателю, конечно, покажется удивительным, что подобные вещи происходят в присутствии такого великого государя, как Царь, и остаются без наказания, и даже без выговора. Но удивление пройдет, если примешь в соображение, что Русские, будучи народом грубым и неотесанным, не всегда умеют отличать приличное от неприличного, и что поэтому Царю приходится быть с ними терпеливым в ожидании того времени, когда, подобно прочим народам, они научатся известной выдержке. Царь охотно допускает в свое общество разных лиц, и на обязанности шутов лежит напаивать в его присутствии офицеров и других служащих с тем, чтобы из их пьяных речей и перебранки он мог незаметно узнавать об их воровстве и потом отымать у них возможность воровать или наказывать их.
Баня, лечение и обычаи
1709 г. 13-го Ноября… За городом мне случилось видеть, как Русские пользуются своими банями. Несмотря на сильный мороз, они выбегали из бани на двор совершенно голые, красные, как вареные раки, и прыгали в протекавшую по близости реку. Затем, прохладившись вдоволь, вбегали обратно в баню, но прежде чем одеться, выскакивали еще и долго, играя, бегали нагишом по морозу и ветру. В баню Русские приносят березовые веники в листах, скребут и царапают себе тело, чтобы в него лучше проникала теплота и шире отворялись бы поры. В России ото всех болезней лечат три доктора, пользуя всех, как больных, так и здоровых: первый доктор – это Русская баня, о которой только что сказано, второй – водка, которую пьют, как воду или пиво все те, кому позволяют средства, и третий – чеснок, который Русские не только употребляют, как приправу ко всем яствам, но и едят сырой среди дня. Вследствие этого от них всегда дурно пахнет, и иностранец, приезжающий в Россию в первый раз и не привыкший к вони, решительно не в состоянии сидеть у них в комнате, особенно в многочисленном обществе.
В России в простонародье девицы или желающие слыть за таковых заплетают себе волосы в одну косу и на конце ее носят красную шелковую кисть, вроде тех, что у нас вешают на голову лошадям. Это служит отличием девушек от замужних женщин. При выходе замуж девушка остригает волосы. В случае смерти кого-либо из родственников или близких, она расплетает косу и в течение известного времени ходит с распущенными волосами, что служит знаком печали.
Слон в Москве
Послание Андреево с Москвы в общебратство.
Понеже любопотщательни есте, яко пчелы, по различным цветником повестей облетаете, от многодейственных цветов пресладкий мудролюбия плод обсыпаете: откуду желательно и нам ленивым повествовати вам, что новонародное и удивляемо услышим надеющи и отсюда возмощи вам татьствовати душепитательный мед, аще-ли же что и младенчески речем, уповаем, яко отцелюбно не грубость осудите, но усердие и любовь восприимите.
Бысть убо нынешнего (года) в третий день октября, персидского посла со зверьми и птицами приезд в Москву, ему же и честно славная стреча и многонародное зрение, еже как бысть, в кратце ниже услышите.
К выше помянутому же дню обнощева посол близь Воробьевых гор, на загородном Долгорукова дворе (тамо преведен с Володимерского пути); заутра же в день той внезапу, яко вода воскипеша московитии народи: улицы востопташася, слободы пролияшася, переулки протекоша. Мужи и старцы с юнотами текуще, жены спешащеся, мнози детей на руку носяще, конники, колесничники ретящеся, вкупе налияся людьми путь той, во граде и по каменному мосту, огусте народами калужский путь, все поле до самога дворца на шесть верст многочеловечно возблесне, лавки и дворы утеснишася и кровы их от многолюдства востужиша, на тынех, на стенах, на углах (и аще бы мощно внести на воздухе)… поставлены же во граде по пути тому полцы пеших солдат… С таковым высокоявлением проидоша, приемше посла с товарищи его на златосияющие колесницы прежде же отпущены быша запасы посольские к Москве на ямских подводах. По сем с вышеявленною славою двигнушася с послом, предшествующим и последующим конники с военоначальники, воинам окружающим златоупестренным юношам, по осыпану полю безчисленными народы, идущим с ними прекрасным с краснейшими провожатаи колесницам, между колесницами же лев и львица на особых койждо телегах и жар некая небывалая птица, и бобр, многопестрый зверь и попугай различными цветы… Понеже узреся иже николиже в Москве видеся, и увидеся чудо не во океанском, но в Московском народном мори, не бывалое зрителище – превелий слон зверь, всадника правяща его на шеи имея, при нем на нем узрети его, аки врабия; высоту бо зверя сего глаголют и видится быти аршина с полпята, имея нози длиною с человека, толсты яко бревно, толстотелесен, недолог по высоте, безшерстен, великоглав, черновиден, горбоспинен, задопокляп, ступанием медведоподобен, от верхния губы имея (нарещи) нос или губа или хобот, яко рукав платна висящ до земли, им же яко рукою брашно и питье приимет, и согнув в уста своя отдает. От верхних зубов два зуба велики вне торчат сюду и сюду, уши имея велики, яко заслоны печные, рожки малы, подобны агнчим, хвост подобен воловьему; седчи арап имеет в руце не узду, но железное орудие согбенное, его же остротою за главу емля, удерживает и управляет, не от ремения же и побивало, но железо острое, аки чопал. Сицеву чуду со всадником бредущу, народам же от… страну яко быстринам морским окружающим, насмотретися множайше усердствуют, и едва от многотиснения путь дающим задним приближнейшим быти ретящимся, пред ним же от них близь зверя прибросаемым, отгоняющих им приетавником. Овогда же арап оный седяй, аки глумяся, обратяше зверя на народы, и зверь, аки глумяся, скоро поступаяй на десно или на шуее, или назад или на людей, бегство у людей учиняшеся. Диво же бе зрети: ниже бо народи далече убешати могуще, ниже зверя потопта или досади кого, но абие не вредя людей, обратяся водим всадником, в путь свой идяше. Тако сие чудо, народы окружаемо, с покровов и с высот зремо и удивляемо, в Москву вниде. Сице с славою и честию посол во уготованный ему дом в вечер глубок прииде; народы же расходящеся носяху каждо во устех видение зверя, и бе слышати у всех количество и качество слона на языце обносимо.
Народное гуляние под Москвой
(1722 г.) 24-го Июня. Мы скоро отправились к реке, и на трех шлюпках, из которых одну заняли четыре наши валторниста, a остальные две мы сами, поехали в одно место, лежащее совсем за городом, где смотрели на большой праздник (гулянье) здешнего простого народа…
Взойдя на высокую гору, где простонародье справляло свой праздник, мы нашли там страшную толпу: но нам сказали, что большая часть народа уже разошлась еще до нас, потому что мы пришли довольно поздно. На горе поставлены были разные большие палатки, в которых продавали только водку и пиво, и народ так там веселился, что не только слышались его крики, но и запах вина поражал обоняние на довольно значительном расстоянии. Больше всего выгоды от этого императору, потому что все пиво и вся водка, продающиеся в России, принадлежат ему. Такие большие праздники, говорят, приносят ему ежегодно значительный доход: простые люди в эти дни разом опять спускают и отдают в его казну все, что с трудом зарабатывают в продолжение известного времени. Увеселения, какие нам удалось видеть, состояли в пьянстве и плясках, или в кулачных боях. Последние отвратительны. Люди, которые, подпив, для забавы выходят на кулачки, так медленны и умеют делать такие прыжки, что смотреть на них, конечно, смешно; но они притом и разбивают друг другу до крови носы и рты. Страннее всего, что то, что записные кулачные бойцы показывают за деньги, или из тщеславия, они делают даром, из простого удовольствия, иногда в трезвом виде и даже с лучшими своими приятелями; а потому вовсе не сердятся, когда разбивают себе в кровь носы и физиономии и рвут один на другом рубашки. Для полного удовольствия они даже снимают с себя поддевки и рубахи и наделяют друг друга ударами по голому телу, которое тем громче шлепают, так что со стороны может показаться, что драка идет не на живот, а на смерть. Бойцы, когда бьют разом и руками, и ногами, готовы, кажется, съесть один другого, так свирепо выражение их лиц; а все-таки остаются лучшими друзьями, когда дело кончено. Смотря по числу, они разделяются на две половины и выступают таким образом на бой, при чем та партия, которой удастся прогнать противную, считается победившею; но если кто-нибудь из участвующих в бою упадет, никто не смеет его трогать, пока он опять не встанет. К подобным упражнениям они приучаются с юных лет, и мы видели такие бои и между самыми маленькими ребятами. В то время, как мы смотрели на все это, приехали ген. Ягужинский, ген. Чернышов и многие другие, которые присоединились к нам и начали все более и более подстрекать бойцов.
Придворная жизнь
Празднование победы над шведами в 1702 г.
11-го Генваря праздновали великую радость по случаю победы, одержанной над Шведами оружием Его Величества, о которой упомянуто было выше. Были потешные огни, близь Кремля, посреди базара или рынка, который довольно низмен и довольно широк; в средине находились потешные огни, простираясь от одного конца площади до другого. Подле Кремля сделаны были из досок большие хоромы, с стеклянными окнами, в которых Его Величество угощал знатнейших придворных сановников своих, иностранных Посланников, находившихся в это время в Москве, и между другими Датского Посла и Резидента Голландского, разных Офицеров и некоторых наших иноземных купцов. Чтобы придать тени этим хоромам и украсить их, впереди порасставили в три ряда молодые деревья[16]. Обед начался в два часа по полудни, а около 6 часов вечера зажгли потешные огни, продолжавшиеся до 9 часов. Изображение поставлено было на 3 огромных деревянных станках, весьма высоких, и на них установлено множество фигур, прибитых гвоздями к доскам и расписанных темною краскою. Рисунок этого потешного огненного увеселения был вновь изобретенный, совсем непохожий на все те, которые я до сих пор видел. По середине, с правой стороны, было изображено Время, вдвое более натурального росту человека; в правой руке оно держало песочные часы, а в левой пальмовую ветвь, которую также держала и Фортуна, изображенная с другой стороны, с следующею надписью на Русском языке: «Напред поблагодарим Бога»! На левой стороне, к ложе Его Величества, представлено было изображение бобра, грызущего древесный пень, с надписью: «Грызя постоянно, он искоренит пень!» На 3 станке, опять с другой стороны, представлен еще древесный ствол, из которого выходит молодая ветвь, а подле этого изображения совершенно спокойное море и над ним полусолнце, которое, будучи освещено, казалось красноватым, и было с следующею надписью: «Надежда возрождается». Между этими станками устроены были малые четырехугольные потешные огни, постоянно горевшие и также с надписями. Второй из них, около которого я случайно находился и который первый был зажжен Его Царским Величеством, представлял четырехугольный крест. Третий изображал виноградную лозу, а четвертый клетку с птицей, с различными надписями. Так как эти последние были все освещены, подобно как это бывает в наших Нидерландах, то видно было все, что они изображали. Кроме того, посреди этой площади представлен был огромный Нептун, сидящий на дельфине, и около него множество разных родов потешных огней на земле, окруженных колышками с ракетами, которые производили прекрасное зрелище, частью рассыпаясь золотым дождем, частью взлетая вверх яркими искрами. Когда настало время зажигать потешные огни, многие духовные и другие Господа вышли из упомянутых хором, сопровождая Его Царское Величество, и стали под крытое место (навес), устроенное посреди всех поименованных приготовлений, для совершения там некоторых обрядностей. Над входом в это крытое место, украшенное множеством разных знамен, помещена была воинская стража. Невозможно было бы перечесть несметное множество народа, собравшегося на это зрелище со всех сторон. Сестра Царя, со множеством Боярынь, поместилась для того, чтоб поглядеть на все, в одной башне, в конце этой площади[17]. Другая значительнейшая башня, бывшая там, освещена была огнями с верху до низу; большие столы с потешными огнями, о которых я говорил выше, горели сыпавшимся с них огнем, каждый более четверти часа. В то же время раздавались и пушечные выстрелы, которые были и перед обедом. Когда потешные огни сгорели, столы накрыли вторично; но тогда я возвратился в Слободу, где услышал еще 90 пушечных выстрелов в 10 часов, а потом еще несколько выстрелов и позднее. Самым необычайным в этом случае и при подобном стечении народа показалось мне то, что не произошло никакого беспорядка, благодаря тому, что со всех сторон расставлены были солдаты и стража. Только пред самым окончанием этого собрания, вскоре за полночь несколько Французских Офицеров, поспоривших о чем-то между собою, обнажили шпаги и наделали шуму подле хором Его Царского Величества. Для отвращения подобных случаев на будущее время, через несколько дней выставили в Немецкой Слободе, близь Голландской Церкви, столб, на котором привязан был топор и шпага, с 3-мя объявлениями, на Русском, Латинском и Верхне-Немецком языках, воспрещающими всякому, под смертною казнью, обнажать шпагу и биться на поединке.
Торжественный въезд в Москву по поводу Полтавской победы
(1710 г.), 1-го Января… Когда все было готово для въезда, с городских стен и валов выпалили изо всех орудий, в церквах затрезвонили во все колокола, и шествие тронулось в следующем порядке.
1) Впереди выступал хор музыки из трубачей и литаврщиков в красивом убранстве. Командир Семеновской гвардии, ген. – лейтенант князь Михаил Михаилович Голицын, вел одну часть этого полка, посаженную на коней, хотя самый полк исключительно пехотный. Заводных лошадей Голицына, покрытых великолепными попонами, вели впереди.
2) Полевая артиллерия, отнятая у Шведов в битве с ген. Левенгауптом.
3) Знамена и штандарты, взятые в той же битве.
4) Плененные тогда же обер и унтер-офицеры.
5) Замыкала остальная часть Семеновской гвардии.
6) Потом, в санях на северных оленях и с Самоедом на запятках, ехал француз Wimeni; за ним следовало 19 самоедских саней, запряженных парою или тремя северными оленями. Самоеды эти, низкорослые, коротконогие, с большими головами и широкими лицами, были с ног до головы облечены в шкуры северных оленей, мехом наружу; у каждого к поясу прикреплен меховой куколь[18]. Понятно, какое производил впечатление и какой хохот возбуждал их поезд. Смехотворное зрелище это было вставлено Царем, вследствие его обычной склонности к шуткам. Царь одарен таким широким умом, что, как ни важны и заботливы дела, которыми он в данную минуту занят, он никогда всецело ими не поглощен, и среди них ему приходят в голову разные забавные шутки и затеи. Без сомнения, Шведам было весьма больно, что в столь важную трагедию введена была такая смешная комедия.
Француз Wimeni принадлежал к хорошему роду, в отечестве своем испытал много превратностей и долгое время содержался в заключении в Бастилии, что отразилось на нем периодическим умопомешательством. Впрочем, он много видал на своем веку, немало путешествовал и порою разговаривал так разумно, что речи его, в которых сказывалась тонкая его наблюдательность, по занимательности не уступали беседе самого умного человека. Царь встретил его у короля Польского. Wimeni понравился ему своими идеями, то сумасбродными, то благоразумными, и король уступил его Царю. После того Царь поставил Wimeni царем над особым народом в России – самоедами, и вместо маршалов, камергеров, камер-юнкеров и других чинов двора назначил к нему придворный штат из самоедов.
7) Часть Преображенской гвардии, представляющей самую почетную царскую охрану. Они ехали верхом, хотя полк этот пехотный.
8) Затем пленники и прочие трофеи, взятые в битве под Полтавою, унтер-офицеры, прапорщики, поручики, капитан-поручики, капитаны и ротмистры.
9) Артиллерийские офицеры и прислуга.
10) Шведская артиллерия, в количестве 80 слишком железных и металлических пушек и мортир.
11) 9 медных и 1 серебряные литавры (последние, говорят, взяты шведами у нас за много лет тому назад в одной битве, происходившей в Дании), и около 300 знамен и штандартов.
12) Майоры, генерал-адъютанты, подполковники и полковники.
13) Королевско-Шведские придворные, маршалы, и при них носилки, на которых в Полтавском бою носили короля, раненого за несколько дней перед тем в ногу, до той минуты, пока он не был вынужден променять их на коня и пуститься в бегство.
14) Шведская канцелярия.
15) Один за другим все генералы, взятые в плен под Полтавою; из них последним шел ген. – фельдмаршал Рейншильд.
16) Тайный советник и главнейший из советников короля шведского граф Пипер, носящий звание первого походного министра.
17) Сам Царь на красивом гнедом коне, бывшем под ним в Полтавском бою. Справа от него ехал верхом генер. – фельдмаршал князь Александр Дан. Меншиков, слева – ген.-м. и подполковник Преображенского полка, кавалер Св. Андрея, князь Долгорукий.
18) Часть Преображенской гвардии, и в заключение слишком 60 шведских обозных повозок.
Весь поезд прошел под семью триумфальными воротами, нарочно для этого воздвигнутыми в разных местах. Вышину и пышность их невозможно описать. Их покрывало множество красивых аллегорий и своеобразных карикатур, писанных красками и имевших целью осмеяние Шведов. Ворота стоили больших денег; но сам Царь ничего на них не израсходовал, так как по его приказанию их возвели на свой счет некоторые богатые бояре. Самые большие из ворот со всеми их аллегориями воспроизведены и описаны в печати; как полагают, в скором времени будет равным образом издано и описание всех остальных. В воротах играла прекрасная духовая музыка и раздавалось стройное пение. Молодежь, толпами встречавшая Царя на улицах и площадях, бросала к его ногам ветки и венки. Стечение народа и черни было ужасное: все хотели видеть Царя и пышный поезд. Чуть не через дом, из дверей выходили бояре и купцы и подносили Царю напитки. Таким образом Царь и его свита изобильно ели и пили. На всех улицах и площадях, по всему городу возле дверей домов были поставлены сосны и венки из сосновых веток. У знатных бояр и важных купцов ворота были расписаны красивыми аллегориями и рисунками разнообразного содержания, по большей части направленными к осмеянию Шведов. Рисунки изображали: Орла, который молниею свергает Льва с горы, Льва в темнице, Геркулеса в львиной шкуре, убивающего Льва и т. п. Словом, pictores atque poetae соединились вместе, чтобы с помощью своего искусства общими силами покрыть Шведов позором. Смотреть на торжественный въезд мне и Датскому посланнику Грунту, которого я приехал заместить, отвели, по нашей просьбе, особый дом. При проезде Царя я сошел вниз поздравить его и, подобно другим, поднес ему стакан вина, провозгласив его здоровье. Вино он от меня принял, обнял меня с большим добродушием и знаками милостивого внимания и в конце концов поцеловал. Как Царь, так и все окружающие его лица были пьяны и нагружены, как нельзя лучше. Затем я и посланник Грунт поехали к одним из триумфальных ворот, чтобы на более близком расстоянии увидать подробности. Здесь в густой толпе народа Грунт заметил царского государственного канцлера, графа Гаврила Ивановича Головкина, и представил меня ему. Встречался я с Головкиным в первый раз; хотя я и ранее искал случая с ним видеться, но он был так завален делами, что не мог меня принять. Канцлер был совершенно пьян. Он обнял меня и поцеловал, проявляя величайшую любезность и добродушие. Но так как он не знал иного языка, кроме русского, то ничего не говорил, а выражал свои чувства исключительно знаками. Он взял меня за руку, подвел к своей карете, поставленной на русский манер на полозья, затем усадил в нее, и мы поехали. В карете между нами произошел многообразный обмен вежливостей и заверений в дружбе, проявлявшихся, впрочем, как с моей, так и с его стороны, в одних знаках и минах. Мы проехали порядочный конец, как вдруг мимо нас во весь опор проскакал Царь. Лице его было чрезвычайно бледно, искажено и уродливо; он делал различные страшные движения головою, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями.
Оба мы вышли из кареты. Тут мы увидали, как Царь, подъехав к одному солдату, несшему Шведское знамя, стал безжалостно рубить его мечом, быть может за то, что тот шел не так, как следует. Далее Царь остановил свою лошадь, но все продолжал делать описанные страшные движения, вертел головой, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. В ту минуту его окружали важнейшие его сановники. Все они были испуганы, и никто не смел к нему подойти; они видели, что Царь чем-то раздосадован и сердит. Наконец, к нему подъехал и заговорил с ним его повар Иоганн фон-Фельтен. Как мне после передавали, вспышка и гнев Царя имели причиною то обстоятельство, что в это самое время его возлюбленная Екатерина Алексеевна[19] ожидала рождения ребенка и была так плоха, что боялись за ее жизнь.
После описанного случая канцлер простился со мною легким кивком, приветливым движением и немногими словами, причем по-прежнему ни он, ни я не поняли друг друга. Он сел в свою карету и оставил меня одного среди улицы, позабыв, что увез меня от моего возка и от всех моих людей. День клонился к вечеру; один, в незнакомой толпе, не понимая местного языка, я не знал, что предпринять; до моего дома оставалось добрых полмили, и я вероятно погиб бы среди этого множества людей, почти поголовно пьяных, или был бы ограблен и убит уличными разбойниками, которыми полон город, если б на меня случайно не наткнулся мой дворецкий и толмач Христиан Эйзентраут. Он нанял для меня простого санного извозчика из тех, что за копейку – за две развозят по Москве седоков, и я поехал домой, вознося благодарения Богу за избавление от гибели…
31 Января. Царь Самоедов, Француз Вимени, опившись во время «славы», скончался. Царь, всегда заботливо относящийся к своим придворным и обыкновенно провожающий до могилы прах последнего из своих слуг, приказал устроить ему замечательные похороны. Сам Царь, князь Меншиков, Апраксин, его брат, Казанский губернатор, канцлер и вице-канцлер, Московский комендант и много других важных лиц, одетые поверх платья в черные плащи, провожали покойного, сидя на Самоедских санях, запряженных Северными оленями и с Самоедом на запятках. Сани эти сбиты из двух долгих кусков дерева и нескольких поперечных перекладин, на которых лежит доска, слегка устланная сеном. На Царе поверх той коричневой одежды, которую он носит всякий день, был черный плащ. А всегдашняя его шапка была повязана черным флером. Отпевали его Иезуиты. Католическая церковь, весьма красивая, каменная, находится в Немецкой Слободе. Трудно описать, до чего был смешон этот похоронный поезд, как на пути в церковь, так и обратно.
Празднование свадьбы Анны Иоанновны с герцогом Курляндским
(1710 г.) 12 Ноября. Вчерашние гости снова приглашены на дом к князю Меншикову; но на этот раз пир задал он сам, тогда как накануне пировали на счет Царя. Сошлись мы в 2 ч. пополудни; обедали по-вчерашнему, с соблюдением того же порядка, при маршале, дворецких и пр. Выпито было 17 заздравных чаш, из коих каждая приветствовалась 13-ю пушечными выстрелами. Чаши эти Царь наперед записал на особый лоскуток бумаги (таков обычай при подобных случаях). По окончании обеда в залу внесли два пирога; один поставили на столе, за которым сидел я, другой к новобрачным. Когда пироги взрезали, в каждом из них оказалось по карлице. Обе были затянуты во Французское платье и имели самую модную высокую прическу. Та, что лежала в пироге на столе новобрачных, поднялась на ноги и, стоя в пироге, сказала по-русски речь в стихах. Декламировала она так же смело, как самая привычная и лучшая актриса. Затем, вылезши из пирога, она начала здороваться с новобрачными и с прочими лицами, сидевшими за их столом. Другую карлицу (из пирога на нашем столе) Царь сам перенес и поставил на стол к молодым. Тут раздались звуки менуэта, и карлицы весьма изящно исполнили для новобрачных этот танец на обеденном столе. Каждая из них была ростом в локоть. После трапезы сожгли фейерверк, установленный на плотах на Неве. Сперва на двух колоннах загорелось два княжеских венца; под одним стояла буква F., под другим A., a посредине, между венцами, буква Р. Потом появились две пальмы, со сплетшимися вершинами; над ними сияли слова:
Достопамятная свадьба карликов
По изволению Его Царского Величества рассуждено было устроить свадьбу карликов, которая и назначена на 24/13 Ноября[20] 1710 г., следственно, вскоре после бракосочетания Герцога (Курляндского,
Накануне два статные, богато наряженные карлика в маленькой одноколке о трех колесах, запряженной доброю, убранною пестрыми лентами лошадкою, разъезжали по городу, в предшествии двух вершников, с свадебными приглашениями. В назначенный день, утром, определенная пара была обвенчана в русской крепостной церкви по русскому обряду. Впереди шел нарядно одетый карлик, в качестве маршала, с жезлом, на котором висела длинная, по соразмерности, кисть из пестрых лент. За ним следовали: жених с невестою, тоже в особенном наряде, Его Царское Величество с несколькими министрами, князьями, боярами, офицерами и пр. и наконец 72 карлика обоего пола, проживающие у Царя, вдовствующей Царицы, князя и княгини Меншиковых и других господ, но большею частью нарочно выписанные для настоящей церемонии из разных краев России, иные миль за двести и более. Шествие заключалося множеством сторонних зрителей. Все эти карлики заняли середину церкви и жених на вопрос священника: хочет ли он жениться на своей невесте? громко произнес по-русски: «на ней и ни на какой другой»; невеста же на вопрос: хочет ли она выйти за своего жениха и не обещалась ли уже другому, отвечала: «виот бы была штука!», но ее «да», чуть можно было расслышать, что возбудило единодушный смех. Венец над невестою держал сам Царь, в знак особой своей милости. После венчания все поехали водою к князю Меншикову и сели там за стол, накрытый в той же большой зале, где происходило пиршество по случаю бракосочетания Герцога Курляндского. Молодые и вся прочая компания карликов, щегольски и богато одетых по-немецки, заняли несколько маленьких столов посередине залы. Над женихом и невестою, сидевшими за разными столами, возвышались два небольшие шелковые балдахина и сверх того над ними, и над обеими невестиными подружками, висели лавровые венки. Угощали, как и при бракосочетании Герцога, маршал и восемь шаферов, имевших кокарды из кружев и пестрых лент на правой руке, и все они так заботливо и важно расхаживали вокруг столов, потчуя гостей, как будто кроме них никого тут не было. Невестины подружки подарили сидевшему между ними крохотному форшнейдеру кокарду, за что он отплатил каждой поцелуем. По четырем сторонам залы тянулись длинные узкие столы, за которыми сидели Царь с Герцогом Курляндским, русские и чужестранные министры, генералы, Герцогиня Курляндская с своими сестрами и знатнейшими русскими дамами, а потом остальные князья, бояре и русские и немецкие офицеры, но все спиною к стене, для того чтобы им можно было удобнее видеть суетню карликов.
Первое здоровье провозгласил маленький маршал, который, подойдя, вместе с восемью дружками, к столу Его Величества, поклонился ему до земли; при чем все они, под звуки труб и литавр, к общему удивлению, осушили свои кубки до дна, как бы самые великорослые люди.
Позади дома поставлено было несколько небольших пушек, из которых однако же не палили, потому что молодой сын князя Меншикова лежал в тяжкой болезни, от которой в тот самый день и умер. После стола все карлики очень весело танцевали по-русски, часов до 11-ти. Какие были тут прыжки, кривлянья и гримасы, вообразить себе нельзя! Все гости, в особенности же Царь, не могли довольно тем навеселиться и, смотря на коверканье и ужимки этих 72-х уродцев, хохотали до упада. У иного были коротенькие ножки и высокий горб, у другого – большое брюхо, у третьего – ноги кривые и вывернутые, как у барсуковой собаки, или огромная голова, или кривой рот и длинные уши, или маленькие глазки и расплывшееся от жира лице и т. д.
Вечером молодых отвезли в царские палаты… Прочих же гостей распустили по домам. Таким образом окончилась эта миниатюрная свадьба, представившая, на общую потеху, редкий пример соединения в одном месте более 70-ти карликов.
Большой маскарад и свадьба князя-папы
(1721 г.), Сентября 10. Начался большой маскарад, который должен был продолжаться целую неделю, и в этот же день праздновалась свадьба князя-папы со вдовою его предместника, которая целый год не соглашалась выходить за него, но теперь должна была повиноваться воле Царя. Было приказано, чтобы сегодня, по сигнальному выстрелу из пушки, все маски собрались по ту сторону рек и на площади, которая вся была устлана досками, положенными на бревна, потому что место там очень болотисто и не вымощено. Площадь эта находится перед Сенатом и церковью Св. Троицы, имея с одной стороны здания художеств, с другой – крепость, с третьей – здания всех Коллегий, а с четвертой – Неву. Посредине стоит упомянутая церковь Св. Троицы, а перед Сенатом возвышается большая деревянная пирамида, воздвигнутая в память отнятия у Шведов, в 1714 году, четырех фрегатов[21], в котором царь сам участвовал, за что и был произведен князем-кесарем в вице-адмиралы. Она украшена разного рода девизами. В 8 часов утра последовал сказанный сигнал, и его высочество с своими кавалерами отправился на барке к сборному месту, но покамест в плащах. В этот день в крепости не только подняли большой праздничный флаг (из желтой материи, с изображением черного двуглавого орла), но и палили, в знак торжества, из пушек, как и на галерах, стоявших по реке. Между тем все маски, в плащах, съехались на сборное место, и пока особо назначенные маршалы разделяли и расставляли их по группам, в том порядке, в каком они должны были следовать друг за другом, их величества, его высочество и знатнейшие из вельмож находились у обедни в Троицкой церкви, где совершилось и бракосочетание князя-папы, которого венчали в полном его костюме. Когда же, по окончании этой церемонии, их величества со всеми прочими вышли из церкви, сам царь, как было условлено наперед, ударил в барабан (его величество представлял карабельного барабанщика, и уж, конечно, не жалел старой телячьей кожи инструмента, будучи мастером своего дела и начав, как известно, военную службу с этой должности); все маски разом сбросили плащи, и площадь запестрела разнообразнейшими костюмами. Открылось вдруг около 100 масок, разделенных на большие группы и стоявших на назначенных для них местах. Они начали медленно ходить по большой площади процессией, по порядку номеров, и гуляли таким образом часа два, чтобы лучше рассмотреть друг друга. Царь, одетый, как сказано, Голландским матросом или Французским крестьянином и в то же время корабельным барабанщиком, имел через плечо черную бархатную, обшитую серебром, перевязь, на которой висел барабан, и исполнял свое дело превосходно. Перед ним шли три трубача, одетые Арабами, с белыми повязками на головах, в белых фартуках и в костюмах, обложенных серебряным галуном, а возле него три другие барабанщика, именно ген.-л. Бутурлин, ген.-м. Чернышов и гвардии майор Мамонов, из которых оба первые были одеты, как его величество. За ними следовал князь-кесарь (Ромодановский), в костюме древних царей, т. е. в бархатной мантии, подбитой горностаем, в золотой короне и со скипетром в руке, окруженный толпою слуг в старинной Русской одежде. Царица, заключавшая со всеми дамами процессию, была одета Голландскою или Фризскою крестьянкой, в душегрейке и юбке из черного бархата, обложенных красною тафтою, в простом чепце из Голландского полотна, и держала под рукою небольшую корзинку. Этот костюм ей очень шел. Перед нею шли ее гобоисты и три камер-юнкера, a по обеим сторонам 8 арабов, в Индейской одежде из черного бархата и с большими цветами на головах. За государынею следовали две девицы Нарышкины, одетые точно так, как она, а за ними все дамы, именно сперва придворные, также в крестьянских платьях, но не из бархата, а из белого полотна и тафты, красиво обшитых красными, зелеными и желтыми лентами; потом остальные, переодетые пастушками, нимфами, Негритянками, монахинями, арлекинами, скарамушами; некоторые имели старинный Русский костюм, Испанский и другие, и все были очень милы. Все шествие заключал большой толстый Францисканец в своем орденском одеянии и со странническим посохом в руке. За группою царицы, как за царем, шла княгиня-кесарша Ромодановская в костюме древних цариц, т. е. в длинной красной бархатной мантии, отороченной золотом, и в короне из драгоценных камней и жемчуга. Женщины ее свиты имели также старинную Русскую одежду. Его королевское высочество, наш герцог (Голштинский), был со своею группою в костюме Французских виноградарей, в шелковых фуфайках, и панталонах разных цветов, красиво обложенных лентами. Шляпы у них были обтянуты тафтою и обвиты вокруг тульи лозами с виноградными кистями из воска. Его высочество, в костюме розового цвета, шел один впереди, отличаясь от своей группы тем, что имел под тафтяной фуфайкой короткий парчевой камзол, входивший в панталоны, и что вместо шнурков и лент, платье его было обшито серебряным галуном. Кроме того, он держал в руке виноградный серп. За ним шла его свита в три ряда, по три человека в каждом, именно первый ряд в зеленых костюмах, второй в желтых, третий в голубых. Ленты на тафтяных фуфайках были у них также разноцветные, но нашиты у всех одинаково, шляпы же одного цвета…
Группа его высочества была одною из лучших. Маски, следовавшие за нею, отличались красивыми и самыми разнообразными костюмами. Одни были одеты, как Гамбургские бургомистры в их полном наряде из черного бархата (между ними находился и князь Меншиков); другие, именно гвардейские офицеры, как Римские воины, в размалеванных латах, в шлемах «с цветами на головах; третьи, как Турки, Индейцы, Испанцы (в числе их был крещеный Жид и шут царя Ля-Коста), Персияне, Китайцы, епископы, прелаты, каноники, аббаты, капуцины, доминиканцы, иезуиты; некоторые, как государственные министры, в шелковых мантиях и больших париках, или как Венецианские nobili; наконец многие были наряжены Жидами (здешние купцы), корабельщиками, рудокопами и другими ремесленниками. Самыми странными были князь-папа, из рода Бутурлиных, и коллегие кардиналов, в их полном наряде. Все они величайшие и развратнейшие пьяницы; но между ними есть некоторые из хороших фамилий. Коллегие эта и глава ее, так называемый князь-папа, имеют свой особый устав и должны всякий день напиваться допьяна пивом, водкой и вином. Как скоро один из ее членов умирает, на место его тотчас, со многими церемониями, избирается другой отчаянный пьяница. Поводом к учреждению ее царем был, говорят, слишком распространившийся между его подданными, особенно между знатными лицами, порок пьянства, который он хотел осмеять, и вместе с тем предостеречь последних от позора. Многие губернаторы и другие сановники имели в этом случае одинаковую участь с людьми, менее их знатными, и не были избавлены от поступления в коллегию. Но другие думают, что царь насмехается над папою и его кардиналами, тем более, что он, как рассказывают, не щадит и своего духовенства, приказывая ежегодно, перед постом, исполнять одну смешную церемонию.
В прежние времена в Москве всякий год, в Вербное Воскресенье бывала особенная процессия, в которой патриарх ехал верхом, а царь вел лошадь его за поводья через весь город. Вместо всего этого бывает теперь совершенно другая церемония: в тот же день князь-папа с своими кардиналами ездит по всему городу и делает визиты верхом на волах и ослах, или в санях, в которые запрягают свиней, медведей, или козлов. Я думаю скорее, что его величество имел в виду первую причину. Конечно, он может иметь тут и еще другую, скрытую цель, потому что, как государь мудрый, всячески заботится о благе своего народа и всеми мерами старается искоренять в нем старые грубые предрассудки. Я было забыл при этом случае упомянуть, что князь-папа для прислуги: имеет 10 или 12 человек, тщательно набираемых для него во всем государстве, которые не могут говорить как следует, страшно заикаются и делают при том самые разнообразные телодвижения. Они обязаны прислуживать ему и всей коллегии во время празднеств и имеют свой особенный смешной костюм.
Но возвращаюсь к маскараду. Кроме названных масок, были еще в разных уморительных нарядах сотни других, бегавших с бичами, пузырями, наполненными горохом, погремушками и свистками и делавших множество шалостей. Были некоторые и отдельные смешные маски, как напр. Турецкий муфти в обыкновенном своем одеянии, Бахус в тигровой коже и увешанный виноградными лозами, очень натуральный, потому что его представлял человек приземистый, необыкновенно толстый и с распухшим лицом. Говорят, его перед тем целые три дня постоянно поили, при чем ни на минуту не давали ему заснуть. Весьма недурные были Нептун и другие боги; но особенно хорош и чрезвычайно натурален был Сатир (танцмейстер князя Меншикова), делавший на ходу искусные и трудные прыжки. Многие очень искусно представляли журавлей. Огромный Француз царя и один из самых рослых гайдуков были одеты, как маленькие дети, и их водили на помочах два крошечные карла, наряженные стариками с длинными седыми бородами. Некоторые щеголяли в костюмах прежних бояр, т. е. имели длинные бороды, высокие собольи шапки и парчовые кафтаны под шелковыми охабнями, и ездили верхом на живых ручных медведях. Так называемый виташий или тайный кухмистер[22] был весь зашит в медвежью шкуру и превосходно представлял медведя; сначала он несколько времени вертелся в какой-то машине, похожей на клетки, в которых прыгают белки, но потом должен был ездить верхом на медведе. Кто-то представлял Индийского жреца, увешенного бубенчиками и в шляпе с огромными полями. Несколько человек были наряжены, как Индейские цари, в перья всевозможных цветов, и т. д.
Погуляв, при стечении тысяч народа, часа два по площади и рассмотрев хорошенько друг друга, все маски, в том же порядке, отправились в здания Сената и Коллегий, где за множеством приготовленных столов князь-папа должен был угощать их свадебным обедом. Новобрачный и его молодая, лет 60-ти, сидели за столом под прекрасными балдахинами, он с царем и господами кардиналами, а она с дамами. Над головою князя-папы висел серебряный Бахус, сидящий верхом на бочке с водкой, которую тот цедил в свой стакан и пил. В продолжение всего обеда, человек, представлявший на маскараде Бахуса, сидел у стола также верхом на винной бочке и громко принуждал пить папу и кардиналов; он вливал вино в какой-то боченок, причем они постоянно должны были отвечать ему…
После обеда (11-го числа), все маски, по данному сигналу, собрались опять на вчерашнее место, чтобы проводить новобрачных через реку в Почтовый дом, где положено было праздновать другой день свадьбы. Все в том же порядке, как накануне, отправились в собственный дом князя-папы, где он стоял у дверей, и по своему обычаю, благословлял гостей (по способу Русского духовенства), давая таким образом в одно и то же время и папское и патриаршее свое благословение. Всякий, прежде чем проходил далее, выпивал при входе по деревянной ложке водки из большой чаши, потом поздравлял папу и целовался с ним. После того молодые присоединились к процессии масок, которые, обойдя раза два вокруг пирамиды, сели на суда и переехали, под разную музыку и при пушечной пальбе в крепости в Адмиралтействе, на другую сторону реки, в Почтовый дом, назначенный для угощенья.
Машина, на которой переехали через реку князь-папа и кардиналы, была особенного, странного изобретения. Сделан был плот из пустых, но хорошо закупоренных бочек, связанных по две вместе. Все они, в известном расстоянии одни от других, составляли шесть пар. Сверху, на каждой паре больших бочек, были прикреплены посредине еще бочки поменьше или ушаты, на которых сидели верхом кардиналы, крепко привязанные, чтоб не могли упасть в воду. В этом виде они плыли один за другим, как гуси. Перед ними ехал большой пивной котел с широким досчатым бортом снаружи, поставленный также на пустые бочки, чтоб лучше держался на воде, и привязанный канатами и веревками к задним бочкам, на которых сидели кардиналы. В этом-то котле, наполненном крепким пивом, плавал князь-папа в большой деревянной чаше, как в лодке, так что видна была почти одна только его голова. И он, и кардиналы дрожали от страха, хотя совершенно напрасно, потому что приняты были все меры для их безопасности. Впереди всей машины красовалось большое, вырезанное из дерева, морское чудовище, и на нем сидел верхом являвшийся на маскараде Нептун с своим трезубцем, которым он повертывал иногда князя-папу в его котле. Сзади на борту котла, на особой бочке, сидел Бахус и беспрестанно черпал пиво, в котором плавал папа, не мало сердившийся на обоих своих соседей. Все эти бочки, большие и малые, влеклись несколькими лодками, причем кардиналы производили страшный шум коровьими рогами, в которые должны были постоянно трубить. Когда князь-папа хотел выйти из своего котла на берег, несколько человек, нарочно подосланных царем, как бы желая помочь ему, окунули его совсем с чашею в пиво, за что он страшно рассердился и немилосердно бранил царя, которому не оставлял ни на грош совести, очень хорошо поняв, что был выкупан в пиве по его приказанию. После того все маски отправились в Почтовый дом, где пили и пировали до позднего вечера…
Сегодня (17-го числа) окончился маскарад, и хотя в продолжение 8-ми дней наряженные не постоянно собирались, однако ж никто, под штрафом 50 рублей, не смел все это время ходить иначе, как в маске. Поэтому все радовались, что удовольствия на первый раз кончились.
Свадьба князя-папы
Тогож (1720) году князь-папа, Петр Иванович сын Бутурлин, женился. Свадьба его была курьезная: в машкарадском были платье. Государь, в том машкараде, был в черном бархатном матросском платье и Голандская шляпа, а шел с барабаном, изволил бить бой барабанный. В таком уборе и с барабаном светлейший князь Меншиков шел. В оной свадьбе выбраны были трое скороходов, весьма претолстые люди: Петр Павлович Шафиров, Иван Федоров сын Бутурлин, Иван Степанов сын Собакин, офицер Семеновского полку. И все убранство было весьма странное: через реку шлюбки обвиты были зеленым хвощем; плот, сделанный из бочек и обвитой хвощем же, был буксирован, на котором князь-папа ехал. А подклет молодых был в перемиде, сделанной на площади, что, как выше было упомянуто, сделана была для торжества счастливого взятия четырех фрегатов. На берег вышед, ездили поезды цугами на медведях, на собаках, на свиньях, и ездили по большим улицам, чтоб мог весь народ видеть и веселиться, смотря на курьезные уборы, и что на зверях и на скоте ездят, которые так обучены были, что весьма послушно в запряжке ходили.
Праздник в летнем саду
1721 г. Июня 28… В 5 часов я со многими из наших отправился в сад. Подойдя к месту, где утром была стрельба, мы опять нашли там, в том же порядке, оба гвардейские полка, но только с нижним оружием; верхнее они оставили в лагере. Когда я спросил, для чего они здесь собрались, мне отвечали, что царь обыкновенно в такие праздники угощает их пивом и вином, которое сам им подносит в деревянных чашках величиной в большой стакан. Его величество именно этим и был занят, когда мы пришли… Войдя в сад и осмотрев его немного, я до того был удивлен переменами в нем в последние семь лет, что едва узнавал его. Мы сперва отправились туда, где думали найти лучшее, то есть царский двор, который очень желали видеть, и пришли наконец в среднюю широкую аллею. Там, у прекрасного фонтана, сидела ее величество царица в богатейшем наряде. Взоры наши тотчас обратились на старшую принцессу (Анну Петровну), брюнетку «прекрасную, как ангел». Цвет лица, руки и стан у нее чудно хороши. Она очень похожа на царя и для женщины довольно высока ростом. По левую сторону царицы стояла вторая принцесса (Елизавета Петровна), белокурая и очень нежная; лицо у нее, как и у старшей, чрезвычайно доброе и приятное. Она годами двумя моложе и меньше ростом, но гораздо живее и полнее старшей, которая немного худа. В этот раз они были одеты одинаково, но младшая имела еще позади крылышки; у старшей же они были недавно отрезаны, но еще не сняты, а только зашнурованы. Сделаны эти крылышки прекрасно. Платья принцесс были без золота и серебра, из красивой двухцветной материи, a головы убраны драгоценными камнями и жемчугом, по новейшей Французской моде и с изяществом, которое бы сделало честь лучшему Парижскому парикмахеру. Вблизи ее величества царицы стояли еще маленький великий князь и его сестра (великий князь Петр Алексеевич, впоследствии Петр II, и великая княжна Наталья Алексеевна), дети покойных принцессы Воль-фенбюттельской и наследного принца; они как вылитые из воску и ангельской красоты. Великому князю, говорят, только шестой год, а сестре его осьмой, но они уж довольно велики для своих лет. Они имеют свой особенный стол так же, как и обе старшие принцессы. У царицы есть еще маленькая принцесса (Наталья Петровна), лет четырех, которую еще носят на руках; она также прехорошенький ребенок. Здесь же была вдовствующая царица (вдова царя Иоанна Алексеевича) с дочерью своею, принцессою Прасковиею, находящейся еще при ней…
Между бывшими здесь другими дамами мне особенно понравилась княгиня Черкасская, которая, как меня уверяли, считается при дворе первою красавицей. Но я насчитал еще до тридцати хорошеньких дам, из которых многие мало уступали нашим дамам в приветливости, хороших манерах и красоте. Признаюсь, я вовсе не ожидал, что здешний двор так великолепен. У ее величества четыре камер-юнкера, все красивые и статные молодые люди; из них двое Русские, Шепелев и Чевкин, и двое Немцы, Балк и Монс – двоюродный брат госпожи Балк, очень, говорят, любимый царицею… Пажи ее величества имеют зеленые мундиры с красными отворотами и золотыми галунами на всех швах, как и трубачи и валторнисты; но лакеи и конюхи, которых у ее величества множество, не имеют этих галунов; однако ж все-таки одеты прекрасно. В оркестре государыни много хороших Немецких музыкантов, обязанных также носить красивые зеленые кафтаны (ливрей они вообще не любят). Одним словом, двор царицы так хорош и блестящ, как почти все дворы Германские. У царя же, напротив, он чрезвычайно прост: почти вся его свита состоит из нескольких денщиков (так называются Русские слуги), из которых только немногие хороших фамилий, большая же часть незнатного происхождения. Однако ж почти все они величайшие фавориты и имеют большой вес. Теперь особенно в милости три или четыре… Вскоре после нашего прихода в сад, его величество оставил гвардейцев и пошел к ее величеству царице, которая осыпала его ласками. Побыв у нее несколько времени, он подошел к вельможам, сидевшим за столами вокруг прекрасного водомета, а государыня между тем пошла с своими дамами гулять по саду. После этого я стал рассматривать местоположение сада и, между прочим, увидел прелестную молодую дубовую рощицу, насаженную большею частью собственными руками царя и находящуюся прямо против окон царского летнего дворца. Так как здешнее духовенство обыкновенно также принимает участие во всех празднествах, то оно и в этот день собралось в большом числе и для своего удовольствия выбрало самое живописное и приятное место, именно эту рощу. Я нарочно оставался там несколько времени, чтобы отчасти полюбоваться на многие молодые и чрезвычайно прямые деревья, отчасти посмотреть хорошенько на духовенство, сидевшее за круглым столом со многими кушаньями. Духовные лица носят здесь одежду всех цветов, но знатнейшие из них имеют обыкновенно черную, в виде длинного кафтана, и на голове длинные монашеские покрывала, закрывающие плечи и спину. Многие своими бородами и почтенным видом внушают к себе какое-то особенное уважение. Наконец я очутился опять на том месте, где остался царь, и нашел его там сидящим за столом, за который он поместился с самого начала… Вскоре после того появились дурные предвестники, вселившие во всех страх и трепет, а именно человек шесть гвардейских гренадер, которые несли на носилках большие чаши с самым простым хлебным вином; запах его был так силен, что оставался еще, когда гренадеры уже отошли шагов на сто и поворотили в другую аллею. Заметив, что вдруг очень многие стали ускользать, как будто завидели самого дьявола, я спросил одного из моих приятелей, тут же стоявшего, что сделалось с этими людьми и отчего они так поспешно уходят. Но тот взял меня уже за руку и указал на прошедших гренадер.
Тогда я понял в чем дело и поскорее отошел с ним прочь. Мы очень хорошо сделали, потому что вслед за тем встретили многих господ, которые сильно жаловались на свое горе и никак не могли освободиться от неприятного винного вкуса в горле. Меня предуведомили, что здесь много шпионов, которые должны узнавать, все ли отведали из горькой чаши; поэтому я никому не доверял и притворился страдающим еще больше других. Однако ж один плут легко сумел узнать, пил я или нет: он просил меня дохнуть на него. Я отвечал, что все это напрасно, что я давно уже выполоскал рот водою; но он возразил, что этим его не уверишь, что он сам целые сутки и более не мог избавиться от этого запаха, который и тогда не уничтожишь, когда накладешь в рот корицы и гвоздики, и что я должен также подвергнуться испытанию, чтобы иметь понятие о здешних празднествах. Я всячески отговаривался, что не могу никак пить хлебного вина; но все это ни к чему бы не повело, если б мнимый шпион не был хорошим моим приятелем и не вздумал только пошутить надо мною. Если же случится попасться в настоящие руки, то не помогают ни просьбы, ни мольбы: надобно пить во что бы то ни стало. Даже самые нежные дамы не изъяты от этой обязанности, потому что сама царица иногда берет немного вина и пьет. За чашею с вином всюду следуют майоры гвардии, чтобы просить пить тех, которые не трогаются увещаниями простых гренадер. Из ковша, величиною в большой стакан (но не для всех однаково наполняемого), который подносит один из рядовых, должно пить за здоровье царя или, как они говорят, их полковника, что все равно. Когда я потом спрашивал, отчего они разносят такой дурной напиток, как хлебное вино, мне отвечали, что Русские любят его более всех возможных Данцигских аквавит и Французских водок (которые, однако ж, здешние знатные очень ценят, тогда как простое вино они обыкновенно только берут в рот и потом выплевывают), и что царь приказывает подавать именно это вино из любви к гвардии, которую он всячески старается тешить, часто говоря, что между гвардейцами нет ни одного, которому бы он смело не решился поручить свою жизнь. Находясь в постоянном страхе попасть в руки господ майоров, я боялся всех встречавшихся мне и всякую минуту думал, что меня уж хватают. Поэтому я бродил по саду, как заблудшийся, пока наконец не очутился опять у рощицы близ царского летнего дворца. Но на этот раз я был очень поражен, когда подошел к ней поближе: прежнего приятного запаха от деревьев, как не бывало, и воздух был там сильно заражен винным испарением, очень развеселившим духовных, так что я чуть сам не заболел одною с ними болезнию. Тут стоял один до того полный, что, казалось, тотчас же лопнет; там другой, который почти расставался с легкими и печенью; от некоторых шагов за сто несло редькой и луком; те же, которые были покрепче других, превесело продолжали пировать. Одним словом, самые пьяные из гостей были духовные, что очень удивляло нашего придворного проповедника Ремариуса, который никак не воображал, что это делается так грубо и открыто. Узнав, что в открытой галлерее сада, стоящей у воды, танцуют, я отправился туда и имел наконец счастье видеть танцы обеих принцесс, в которых они очень искусны. Мне больше нравилось, как танцует младшая принцесса; она от природы несколько живее старшей. Когда стало смеркаться, принцессы удалились с своими дамами. Так как царь и царица (оставившая, впрочем, своих дам) также в это время отлучились, то нас стали уверять, что мы возвратимся домой не прежде следующего утра; потому что царь, по своему обыкновению, приказал садовым сторожам не выпускать никого без особого дозволения, а часовые, говорят, в подобных случаях бывают так аккуратны, что не пропускают решительно никого, от первого вельможи до последнего простолюдина. Поэтому знатнейшие господа и все дамы должны были оставаться там так же долго, как и мы. Все это бы ничего, если б на беду, вдруг не пошел проливной дождь, поставивший многих в большое затруднение: вся знать поспешила к галереям, в которых заняла все места, так что некоторые принуждены были стоять все время на дожде. Эта неприятность продолжалась часов до двенадцати, когда наконец пришел его величество царь, в простом зеленом кафтане, сделанном на подобие тех, которые носят моряки в дурную погоду (перед тем же на нем был коричневый с серебряными пуговичками и петлицами); шляпу он почти никогда не надевает, приказывая носить ее за собою одному из своих денщиков. Войдя в галерею, где все ждали его с большим нетерпением и потому чрезвычайно обрадовались этому приходу, в надежде скоро освободиться, он поговорил немного с некоторыми из своих министров и потом отдал приказание часовым выпускать. Но так как выход был только один и притом довольно тесный, то прошло еще много времени, пока последние выбрались из сада. Кроме того, надобно было также проходить недалеко от сада, через небольшой подъемный мост на малом канале, и только пройдя через него, всякий мог без затруднения спешить домой.
Спуск корабля
(1721 г.) Июля 27… После обеда, когда пушечным выстрелом возвестили о спуске корабля, о котором говорил царь во время последней прогулки по реке, его высочество сел в свою барку и поехал в Адмиралтейство. Царь был уже там и прилежно трудился над приготовлениями к спуску. Он всегда сам смотрит за всем, даже сам строит корабли, потому что, как говорят, знает это дело едва ли не лучше всех Русских. Увидев герцога, он обнял его, отвел немного в сторону и стал ему говорить что-то на ухо; его высочество отвечал таким же образом и потом, когда царь сказал еще несколько слов, подтверждая их телодвижениями, радостно поцеловал ему руку, а он взял его высочество за голову и поцеловал, после чего снова поспешил к кораблю, чтоб осмотреть, не забыто ли что-нибудь. Немного спустя, он возвратился и повел нас на корабль, где с герцогом и со всею его свитою прополз под подмостки у киля, чтобы показать, как корабль сделан внизу и чем облегчается спуск его на воду. Потом царь, один, еще раз обошел вокруг корабля и осмотрел, все ли приготовлено, как нужно: его величество в таких случаях верит только собственным глазам. Найдя, что все готово, он взошел на корабль и приказал начать его освящение. Его высочество последовал за царем. Обряд освящения совершал епископ Новгородский в задней каюте, наверху, где после кушала ее величество царица. Новый корабль получил имя «Пантелеймон», т. е. Победа[23]. По окончании церемонии царь тотчас сошел с него и повел его высочество к тому месту у воды, где можно было стоять и хорошо видеть спуск; но сам не остался там, потому что должен был собственноручно сделать первый удар при отнятии подмостков. Так как это было лучшее место, то и князь Меншиков, с некоторыми другими вельможами, стал возле его величества. Я был дежурным и потому, не отходя от герцога, мог все очень хорошо видеть. Царица с обеими принцессами и со всею свитою вышла на берег на противоположной стороне реки (которая в том месте очень узка), именно на Васильевском острове, откуда смотреть было очень удобно. Рядом с новым кораблем стоял, также на штампеле, большой старый Французский корабль, вынутый из воды тем же мастером, который строил новый и которого нарочно для того выписали из Франции, потому что никто из здешних мастеров не решался взяться за это дело. Француз этот, знаменитый, весьма опытный корабельщик, и до сих пор считается на Французской службе. К царю он отпущен королем только на несколько лет, но ведет здесь такую разгульную жизнь, что постоянно бывает пьян с утра до вечера. Так как для поднятия старого корабля требовалось много времени и при том не всегда можно было приступить к такой работе, то ему поручили выстроить между тем новый, который он сделал по образцу того, только несколько покороче. Теперь этот старый корабль был до того наполнен народом, что из всех люков выглядывали головы. Я заметил там и некоторых из наших служителей. Корабль, назначенный к спуску, был прикреплен большими железными балками к полозьям (Schlitten), намазанным жиром, с которых он съезжает на воду, когда поперечные балки, держащие его с обеих сторон на штапеле, снизу вдруг отнимаются и в то же время отдергиваются веревками, при отнятии задней балки корабль медленно спустился со штапеля, но потом, как стрела, слетел на воду, при чем полозья сломались вдребезги и оставили на нем несколько балок, которые уже потом были сбиты. Когда он пошел по воде, с него раздались звуки литавр и труб, смешавшиеся с шумными восклицаниями народа, стоявшего на старом корабле и по берегу. В то же время началась пушечная пальба в крепости и в Адмиралтействе. Выплыв на средину реки, корабль повернулся и шел несколько времени по течению воды; потом остановился на якоре. Этот счастливый спуск несказанно радовал царя, который, лишь только корабль сошел на воду, тотчас поехал на него в своей шлюпке и стал принимать всех гостей, спешивших туда один за другим. Его королевское высочество, пробравшись через толпу до своей барки, также спешил отплыть, потому что все разом бросились к лодкам и каждый хотел прежде других поздравить государя на новом корабле. Только что герцог взошел на палубу и поздравил его величество, приехала и царица, которую царь встретил и повел в самую верхнюю каюту. Затем все сели за стол: дамы с царицею на верху, а царь с мужчинами в другой каюте, внизу. Столы были уже накрыты и установлены холодными кушаньями, когда корабль спустился со штапеля. Стол, за которым сидел в своей каюте царь вместе с его высочеством и другими знатными особами, был поставлен покоем и занимал всю комнату. Его высочество сидел возле царя с левой стороны. При подобных празднествах мало обращают внимания на этикет, и все обыкновенно садятся, как придется… Перед каютой стояло еще несколько столов, за которые поместились все прочие находившиеся здесь гости. Царь, увидев, что позади его высочества стоят два кавалера, просил, чтоб одному из них позволено было сесть, после чего герцог сказал нам, что кто-нибудь из нас может идти. К.-Ю. Геклау пошел и сел за один из поставленных перед каютою столов, а я радовался, что мог остаться на своем месте позади его высочества. В то время я страшно боялся попоек, особенно зная, что здесь никогда так сильно не пьют, как при спусках кораблей. Товарищ мой несколько раз подходил ко мне и спрашивал, не сменить ли ему меня, но я все отказывался. Когда царь начинал тосты, с фрегата, стоявшего впереди корабля, стреляли из пушек. Вечером этот фрегат был иллюминован маленькими фонарями, развешенными по главным снастям, по верхушкам большой и малой мачт и вокруг по борту, что при темноте было очень красиво. Его королевское высочество приказал привезти для себя на корабль свои напитки, именно красную и белую хлебную водку, и пил за столом последнюю с небольшою примесью вина; но царь, вероятно, заметил это, потому что взял у его высочества стакан и, попробовав, возвратил с словами: de Wien dogt niet (твое вино никуда не годится). Герцог отвечал, что употребляет его тогда только, когда чувствует себя не совсем здоровым. Но царь возразил: de Wien is mehr schadlich, als min Wien (твое вино вреднее моего), и налил ему в стакан из своей бутылки крепкого и горького Венгерского, которое обыкновенно кушает. Его высочество нашел его отличным, но прибавил, что оно очень крепко, на что государь сказал: dat is war, mar he is gesund (это правда, но за to oho и здорово). Он дал после того попробовать этого вина конф. – сов. Альфельду и т. с. Бассевичу. Последний, будучи дома чем-то занят, только что приехал на корабль; увидев его, царь воскликнул: «О, Бассевич! штраф! штраф!» Тот старался извиниться, но напрасно: его величество приказал подать четыре большие стакана Венгерского (из кубков государь кушает редко; обыкновенно он говорит, что если наливать их дополна, то глупо возиться понапрасну с такою тяжелою посудою). Т. с. хотел взять один из них: но царь сказал, что они все налиты для него, потому что в его отсутствие было провозглашено три тоста, за пропуск которых прибавлен еще четвертый стакан, как штрафной.
Г. Бассевич поспешил выпить их один за другим, и тогда только его величество позволил ему сесть за стол. После царь спросил герцога, какого вина он желает для себя, и когда тот отвечал, что Бургонского, приказал своему маршалу подать бутылку этого вина, и затем, предложив из своих рук его высочеству небольших стакана два Венгерского, предоставил ему свободу пить, что и сколько угодно. Его высочество шепнул мне, чтоб я в такую же плетеную бутылку, в какой было Бургонское, налил красной воды и смешал ее немного с вином, что я и сделал, спровадив потихоньку Бургонское и поставив на его место бутылку с водой. До сих пор пили еще немного, почему беспокойный князь-папа прилежно упрашивал царя пить, и если слова его не действовали, кричал, как сумасшедший, требуя вина и водки. Но скоро многие принуждены были пить более, нежели думали: царь узнал, что за столом, с левой стороны, где сидели министры, не все тосты пили чистым вином или, по крайней мере, не теми винами, какими он требовал (в такие дни о Французском белом вине и о Рейнвейне он и слышать не хочет; для каждого вновь спускаемого корабля он приказывает выдавать Адмиралтейству 1000 рублей на вино и кушанье; последнее обходится недорого, потому что бывает только холодное и не слишком изысканное, но вино, которого выпивается страшное количество, стоит очень много). Его величество сильно рассердился и приказал всем и каждому за столом выпить в наказание, в своем присутствии, по огромному стакану Венгерского. Так как он велел наливать его из двух разных бутылок, и все пившие тотчас опьянели, то я думаю, что в вино подливали водку. С этой минуты царь ушел наверх к царице и более не возвращался. Перед тем он был очень милостив, несколько раз обнимал его высочество и многократно уверял его в своей дружбе и покровительстве; много говорил также с сидевшим против него т. с. Бассевичем, который часто вставал с своего места и отвечал ему на ухо, после чего его величество в сильных словах подтверждал, что будет заботиться о его высочестве и не пропустит случая оказать ему помощь, словом, устроит все так, что его высочество будет вполне доволен и не найдет причин жаловаться. Герцог после всех этих уверений поцеловал ему руку, а т. с. Бассевич от души сказал: «Бог щедро вознаградит за это ваше величество!» Царь, как сказано, не возвращался более вниз. Уходя в неудовольствии к царице, он поставил часовых, чтоб никто и ни под каким видом не мог уехать с корабля до его приказания. Идти наверх к нему и к дамам не осмелился никто, не исключая и герцога. Однако ж его высочество велел конф. – советнику спросить, при случае, у кам. – юнкера Балка, можно ли кому-нибудь пройти туда? Но тот отвечал, что часовые, поставленные у лестницы, не пропускают решительно никого, и прибавил, что, кажется, и дамы должны были пить довольно много. Между тем внизу веселились на славу: почти все были пьяны, но все еще продолжали пить до последней возможности. Великий адмирал до того напился, что плакал, как ребенок, что обыкновенно с ним бывает в подобных случаях. Князь Меншиков так опьянел, что упал замертво, и его люди принуждены были послать за княгинею и ее сестрою, которые, с помощью разных спиртов, привели его немного в чувство и испросили у царя позволение ехать с ним домой. Одним словом, не совершенно пьяных было очень мало, и если б я хотел описать все дурачества, какие были деланы в продолжение нескольких часов, то мог бы наполнить рассказом об них не один лист. To князь Валашский схватывался с обер-полицеймейстером, то начиналась какая-нибудь ссора, то слышалось чоканье бокалов на братство и вечную дружбу. Те, которые были еще трезвы, нарочно притворялись пьяными, чтоб не пить более и смотреть на дурачества других. В числе таких был в особенности наш молодой граф Пушкин, который, конечно, должен был воздерживаться от питья, потому что находился при герцоге, однако ж вовсе не имел надобности так страшно притворяться, как он это делал. Другие, совершенно пьяные, умничали и лезли ко всем с объятиями и поцелуями, что для трезвых, разумеется, было очень неприятно. Много стоило труда охранять его высочество от этих нежностей. Но смешнее всего был барон Бюлов, который со всеми ссорился. Ген. – лейтенанту Бонне он, в присутствии его высочества, сказал в глаза, что тот поступил с ним нечестно, потому что, несмотря на обещание быть ему другом, не исполнил его просьбы и не провел его к царю. Генерал оправдывался, сколько мог, и сказал, что потолкует с ним о том завтра. Потом этот барон начал превозносить свою честность и хвастать тем, что служит своему государю только из любви, а не из боязни батогов и кнута. Все это он говорил при его высочестве, и вскоре после того стал вызывать на дуэль одного Русского подполковника, которого обвинял, будто тот сведения его в разных науках выдает за свои; но немного спустя, они отправились в буфет и пили вместе. Наконец, пришло известие, что царь и царица уже уехали, и что выход свободен. Радость была всеобщая, и тут мнимо-пьяный Пушкин оказался совершенно трезвым. Его высочество собрался было ехать, но перед ним была такая толпа, что он опять воротился и взошел покамест на палубу, где находились дамы.
Торжественная встреча ботика
(1723 г.). По отплытии из Рогервика[24] монарх употребши остальное время на маневры своих кораблей. Он сам командовал авангардом, адмирал Гордон – арьергардом, а великий адмирал Апраксин – центром. Постоянно заботясь о том, чтоб подать своим подданным пример субординации по службе, он беспрестанно обращался за приказаниями к великому адмиралу и без его позволения не оставлял своего корабля. По возвращении флота в Кронслот, совершено было 12 августа торжественное освящение парусного ботика, некогда прибывшего из Англии и при царе Алексее Михайловиче перевезенного из Архангельска в Москву. На нем государь впервые начал учиться мореплаванию. Ботик снаружи обили медью для предохранения дерева его от гниения, а маленькую мачту его украсили большим императорским флагом. Великий адмирал стоял у руля, адмиралы, вице– и контр-адмиралы были гребцами. Таким образом маленькое судно обошло вокруг флота, для того, как говорил император, чтоб добрый дедушка мог принять изъявление почтения от всех прекрасных внуков, обязанных ему своим существованием; и когда в этом обходе оно подымалось вверх по реке, монарх греб сам с помощью одного лишь князя Меншикова. Во многих записках того времени есть описание этого великолепного морского праздника, на котором одного пороха вышло слишком на 12,000 рублей. Празднество окончилось помещением ботика в гавани, в углу почетного места, назначенного для линейных кораблей; а шесть недель спустя его вытащили на сушу и торжественно перенесли в крепость, где поставили на хранение, как государственную святыню.
Царь Петр Алексеевич в малолетстве своем нашел в селе Измайлове ботик, Голландцами при царе Алексее Михайловиче построенный, на котором в Москве на Просяном пруде, на Москве реке и Яузе, а потом на Переяславском озере, плаванием забавлялся. Сей-то внезапно обретенный ботик произвел в юном государе, который прежде боялся воды, охоту к построению сперва малых фрегатов, потом военных кораблей, и был причиною возрождения великого флота в России.
1723 года его величество приказал тот ботик привезти в Санкт-Петербург, откуда отправлен в Кронштадт, где от всего флота прибытие оного пальбою и другими морскими почестями поздравлено и в память величайших от того ботика на море успехов торжествовано. В сие время монарх на нем был кормчим, в гребле находились генерал-адмирал Апраксин, два адмирала и адмиралтейский полковник Головкин, называемый Бас. При сем случае, когда по возвращении в гавань произведен был залп, то государь, выходя из ботика к встречающей его императрице и ко всем министрам и флотским адмиралам сказал: «Смотрите, как дедушку (так называл он ботик) внучаты веселят и поздравляют! От него при помощи Божеской флот на юге и севере, страх неприятелям, польза и оборона государству»! Во время стола, когда пили здоровье ботика, то Петр Великий говорил: «Здравствуй, дедушка! Потомки твои по рекам и морям плавают и чудеса творят; время покажет, явятся ли они и пред Стамбулом».
Государь не токмо что сам страстную охоту к водяному плаванию имел, но желал также приучить и фамилию свою. Сего ради в 1708 году прибывших из Москвы в Шлиссельбург цариц и царевен встретил на буерах, на которых оттуда в новую свою столицу и приплыл. И когда адмирал Апраксин, верстах в четырех от Петербурга, на яхте с пушечной пальбой их принял, то Петр Великий в присутствии их ему говорил: «Я приучаю семейство мое к воде, чтоб не боялись впредь моря, и чтоб понравилось им положение Петербурга, который окружен водами. Кто хочет жить со мною, тот должен бывать часто на море». Его величество подлинно сие чинил и многократно в Петергоф, Кронштадт и Кроншлот с царскою фамилиею по морю езжал, для чего и приказал для них сделать короткие бостроки, юбки и шляпы по голландскому манеру. Прибывшия из Москвы и в вышепоказанном плавании находившиеся были: царица Прасковья Феодоровна, супруга царя Иоанна Алексеевича, и дщери его царевны Екатерина, Анна и Прасковья Ивановны, царевны же Наталия, Мария и Феодосия Алексеевны.
Но как водяного плавания по краткости лета казалось Петру Великому мало, то приказывал от дворца к крепости на Неве лед расчищать, где на ботах и других малых судах, поставленных на полоски и коньки, при ветре под парусами с флотскими офицерами и знатными господами, подобно как бы на воде, катался и проворно лавировал. К сим забавам приглашал и чужестранных министров и зимовавших голландских шкиперов. На сих забавах потчивал всех горячим пуншем и однажды шкиперам говорил: «Мы плаваем по льду, чтобы зимою не забыть морских экзерсиций». На сие один голландский шкипер отвечал: «Нет, царь Петр, ты не забудешь! Я чаю, ты и во сне все флотом командуешь».
Празднование мира co Швецией в Москве
(1722 г.). Января 31… Опишу теперь в немногих словах наш поезд. Впереди всех ехала маска в качестве маршала передовой забавной группы. За нею следовал так называемый князь-папа, глава пьяной коллегии, учрежденной императором для своей забавы. Он сидел в больших санях, на возвышении в виде трона, в папском своем одеянии, т. е. в длинной красной бархатной мантии, подбитой горностаем. В ногах у него, верхом на бочке, сидел Бахус, держа в правой руке большой бокал (Romer), a в левой посудину с вином. Этот молодец, отличавшийся в той же роли на Петербургском маскараде, так натурально представлял Бахуса, как только было возможно. Потом ехала свита князя-папы, т. е. господа кардиналы, в своих кардинальских облачениях.
Их было на сей раз только шесть, и они сидели верхом на оседланных волах; но за ними, для большего парада, вели еще трех таких коней без всадников. Хотя между кардиналами находились знатные дворяне, князья и действительные губернаторы, получившие это звание в наказание за дурное поведение; однако ж все они должны были терпеливо сносить свой позор, да не смели даже и смотреть косо. После них четыре не очень большие пестрые свиньи везли маленькие санки, в которых сидел также замечательный господин. Затем следовал Нептун (которого представлял один придворный полушут), в своей короне, с длинною белою бородою и с трезубцем в правой руке. Он сидел в санях, сделанных в виде большой раковины, и имел перед собою, в ногах, двух сирен или морских чудовищ. За ним ехала в гондоле мать г. Остермана (?), красивая моложавая дама, лет 50 или 60, в костюме аббатиссы, с прекрасным вызолоченным жезлом. Ее окружали монахини, но в весьма небольшом числе. После нее ехал кн. Меншиков в качестве уже настоящего маршала маскарада, в таком же экипаже, как наш, с тою только разницею, что у кормы у него стояла не Паллада, а Фортуна. Музыку его составляли стоявшие спереди литаврщик и два трубача. Он сам и вся его свита были наряжены аббатами, и сидели – князь отдельно у кормы, прочие на скамьях, по три на каждой. За ним следовала, в закрытой (с окнами) барке или гондоле княгиня, его супруга, с своею сестрою и некоторыми другими дамами; она была его нумером и имела костюм благородных Испанок. Потом ехал князь-кесарь Ромодановский, в мантии, подбитой горностаем, имея с собою кого-то в курфиршеской мантии и еще несколько других смешных наперсников. Он сидел в большой лодке, украшенной спереди и сзади медвежьими чучелами, чрезвычайно похожими на живых медведей. Его нумером были вдовствующая царица с дочерью, – первая в старинной Русской одежде, вторая в костюме пастушки. Они ехали также в закрытой гондоле и имели при себе некоторых дам, в том числе супругу князя-кесаря и других. Далее следовал великий адмирал Апраксин с своею свитою. Он и сидевший с ним брат его были одеты, как Гамбургские бургомистры; экипаж у них был – галера с подтянутыми парусами, очень натуральная и имевшая прекрасный вид. Их нумер состоял из немногих придворных дам вдовствующей царицы, которые сидели в старой, настоящей шлюпке, поставленной на сани и уж, конечно, никогда не назначавшейся для маскарада. После того следовала шлюпка с лоцманами, прилежно бросавшими лот. Это были все морские офицеры. За ними шел большой корабль императора (длиною в 30 футов), сделанный совершенно наподобие линейного корабля «Фредемакер» теми же мастерами, которые строили последний. На нем было 8 или 10 настоящих небольших пушек, из которых по временам палили, и еще множество деревянных и слепых. Кроме того, он имел большую каюту с окнами, три мачты со всеми их принадлежностями, паруса, одним словом, до того походил на настоящее большое судно, что можно было найти на нем все до последней бичевки, даже и маленькую карабельную лодку позади, где могли поместиться человека два. Сам император командовал им в качестве корабельщика и командира, имея при себе 8 или 9 маленьких мальчиков в одинаковых боцманских костюмах и одного роста, несколько генералов, одетых барабанщиками, и некоторых из своих денщиков и фаворитов. Его величество веселился истинно по-царски. He имея здесь в Москве возможности носиться так по водам, как в Петербурге, и несмотря на зиму, он делал однако ж с своими маленькими ловкими боцманами на сухом пути все маневры, возможные только на море. При наступлении темноты, его величество приказывал, как это делается на кораблях – собирать верхние паруса, и сам, с тремя или четырьмя находившимися при нем генералами, бил зорю (он имел костюм корабельного барабанщика и барабанил с большим искусством). Нельзя было без истинного удовольствия смотреть, как его маленькие юнги лазили по мачтам и по канатам. Они делали это с такою ловкостью, какой можно было ожидать только от лучших и опытнейших матросов. За кораблем государя ехала императрица с своими придворными дамами, в великолепной вызолоченной барке или гондоле, имевшей небольшую печь и обитой внутри красным бархатом и широкими галунами. Везли ее восемь хороших каретных лошадей. Форейторы и кучер были в зеленых матросских костюмах с золотою оторочкою и имели на шапках небольшие плюмажи. Спереди сидели придворные кавалеры ее величества, одетые в первый день арапами, потом матросами, а позади стояли и трубили два валторниста в охотничьих костюмах. Кроме того, у кормы стоял мундшевк императрицы, представлявший квартирмейстера барки (так называют здесь кормчего) и одетый в великолепный красный бархатный костюм с золотыми галунами. Ее величество императрица, сидевшая в закрытой со всех сторон барке так же хорошо, покойно, как и в комнате, в первый день была одета простою Голландкою, а потом со всеми своими дамами имела костюм Амазонок, и оба эти наряда чрезвычайно ей шли. Она несколько раз меняла платья, являясь то в красном бархатном, богато обложенном серебром, то в голубом с разными камзолами и другими принадлежностями. Вместе с тем ее величество надевала осыпанную бриллиантами шпагу и обыкновенный свой орден (низко спущенный, как у орденских кавалеров) с прекрасною бриллиантовою звездою на груди, держала в руках копье и имела на голове белокурый парик и шляпу с белым пером, которое взяла у нашего герцога, потому что другого не могла здесь достать. За государынею ехал, в чем-то в роде буера, ее маршал со многими другими кавалерами. Затем следовал так называемый беспокойный монастырь[25], принадлежавший на маскараде собственно к обществу императора. Сани его – громадная машина – были устроены особенным образом, а именно со скамьями, которые сначала, спереди, шли равно, потом поднимались все выше и выше, в виде амфитеатра, так что сидевшие вверху были ногами наравне с головами сидевших внизу. Позади этой машины, изображавшей нечто в роде головы дракона, стояло несколько смешных масок. За нею тянулось более 20 маленьких саней, привязанных одни к другим и вместе с тем прицепленных к большим саням. Все они были обиты полотном и имели фута на два от земли скамьи для сиденья и для ног, вмещая в себе каждые по одному человеку. Так как большие сани были наполнены всевозможными уморительными масками, как, напр., разного рода драконами, арлекинами, скарамушами, даже людьми, переодетыми в журавлей, то трудно рассказать, как необыкновенно странно и смешно было все это. Сюда же принадлежали еще два очень забавные цуга, а именно, во-первых, сани, запряженные шестернею одинаких медведей, которыми правил человек, весь зашитый в медвежью шкуру и чрезвычайно похожий на настоящего медведя и, во-вторых, длинные, очень легкие Сибирские санки, которые везли 10 собак и на которых сидел старый Сибиряк в своем национальном костюме; иногда с ним садился еще другой, одетый, как Сибирячка. После того следовали наши сани. Перед ними ехали верхом два драгуна, состоящие, кроме гвардейского караула, ежедневно в ординарцах у его королевского высочества, гоффурьер и четыре лакея, потому что перед санями императрицы были также передовые. Тотчас за нами ехал сперва наш нумер, т. е. княгиня Валашская; но после, когда присоединились к маскараду иностранные министры (они сначала были немного недовольны, что им вовсе не назначили нумера), было приказано, чтобы непосредственно за нами следовали они. Таким образом эти господа попали между нами и нашим нумером. Их было семеро – все в голубых шелковых домино! Лодка их, перед которою ехали верхом четыре лакея также в домино, была в роде нашей и имела позади большой вымпел из голубой тафты, с изображением на обеих сторонах золотых виноградных кистей, в середине больших, по углам поменьше. За ними ехали наши приятные дамы в большой лодке с палаткой из красного сукна. Они большею частью были одеты скарамушами, но походили на ангелов. Подле них ехал верхом один из их людей, одетый Турком, которого они, как и его королевское высочество своих пажей, употребляли для рассылок; а в важных депешах с обеих сторон, конечно, не было недостатка, потому что во все время маскарада мы жили с своим нумером весьма дружно. Позади их следовал князь Валашский на Турецком судне, имевшем пять небольших пушек, из которых он всякий раз отвечал, когда палили с императорского корабля. На заднем конце этого судна было устроено возвышение, уложенное множеством подушек, на которых князь восседал по-турецки, под балдахином из белой тафты. Вымпел у него был также из белой тафты, с изображением золотого полумесяца, потому что в первые дни он представлял муфти, и вся его свита имела Турецкий костюм. Сам он был одет великолепно, имел большую бороду, прекрасную чалму на голове, а как человек, долго живший в Турции и хорошо знающий ее язык и обычаи, исполнял вообще отлично свою роль. Окружавшие его были также одеты очень хорошо, и один из них ехал подле его саней на маленьком осле. В оба последние дня маскарада князь Валашский, с гораздо многочисленнейшею свитой, чем в первые дни, представлял великого визиря и разъезжал верхом на превосходном Турецком жеребце, которого (на большом гулянье, где мы под конец собирались), в присутствии его королевского высочества и их величеств, заставлял делать быстрейшие повороты и потом остановки на всем скаку, каких я с роду не видывал. Он с необыкновенною ловкостью представлял также, как Турки бросают копье, при чем, скача во весь галоп, вдруг останавливал и поворачивал лошадь, и многие другие штуки.
Поделиться книгой: