Однолюб

– Ты что? – закричала она. – Ты все это время притворялся?!

– Почему же все время? – смущенно ответил старик. – Поначалу мне и вправду плохо было…

– Поначалу – это когда? – наступала на него Стася.

– Вчера… – задумчиво ответил старик. – Ну и сегодня утром тоже.

Стася хотела сказать еще что-то, но вдруг упала на стул и заплакала, причитая:

– Да как ты… как мог… у меня же муж пропал… а я тут вожусь с тобой… как же можно так с человеком?

– Кто пропал? – удивился старик. – Грох пропал?

– Слава пропал! Со вчерашнего дня нет!

– Ну, это у мужчин бывает, – пожал плечами дед. – Чего убиваться-то? Меня, помнится, как-то суток пять разыскивали…

– Кто разыскивал? – быстро спросила Стася.

– Жена, сын. Да Димка и разыскивал.

– Врешь! – Стася перестала плакать и уставилась на старика не моргая. – Не было такого!

– Не было! Да откуда же ты знаешь, пигалица! Не было! – Дед украдкой взглянул на Стасю. – Ну ладно, не было. Вру.

– А может быть, ты все время мне врал? – Стася вскочила со стула. – Может, ты мне и не дед вовсе?

Старик хлопал глазами и испуганно вжал голову в плечи.

– Не-а, – протянул он. – Насчет деда – не врал. Дед я тебе. Николай Иванович Серов. Могу бумаги показать.

– Показывай! – приказала Стася, но когда дед, порывшись в своем замусоленном пакете, вытащил потрепанный паспорт, даже не взглянула на него.

– Нет, ты посмотри, посмотри! – суетился дед.

– Вижу, – сказала Настя.

– Как же ты видишь, если в сторону смотришь? Ясновидящая, что ли?

И тут Настя поняла, что сейчас случилось. Она совершенно отчетливо увидела паспорт деда за несколько секунд до того, как он достал его. Более того, дед раскрыл паспорт только на первой странице, а она видела другую страницу – с фотографией. Николай Иванович был на ней без бороды и усов, глаза – в кучку, галстук съехал вправо. Сверху на странице масляное пятно.

Дрожащими руками Настя взяла паспорт, перевернула страницу и, едва взглянув на фотографию, захлопнула его. Все было в точности так, как она только что видела: пятно, съехавший галстук… Раньше она никогда ничего не видела так отчетливо. Вероятно, чувства обострились и дар усилился. Значит, можно попробовать.

Не слушая деда, который, словно в оправдание, принялся рассказывать ей историю своей жизни с самой колыбели, Стася опустилась в кресло, прикрыла глаза и тут же увидела человека, идущего по улице. Его лицо было несказанно уродливо, это она могла сказать с уверенностью, хотя черты различала смутно. Зато совершенно отчетливо видела, что он шагает словно робот, вдруг останавливается, хватает старика, наткнувшегося на него, пальцы его сжимаются в кулаки, но неожиданно он отпускает пьяницу, идет дальше…

Настя вскочила с кресла, тяжело дыша. Видение схлынуло, оставив липкий едкий страх. Этот человек шел к ней и за ней. Она не смогла бысказать откуда знает это, но знала наверняка. Этот человек хочет причинить зло ей и…

– Леночка, – прошептала Настя. – Лена! – позвала она и только тут заметила, что девочка уже сидит на полу рядом с ней и серьезно смотрит на деда, кивая в такт его рассказу. А тот показывает ей руками, каким он был в молодости высоким и важным.

Окончательно очнувшись, Стася подняла Леночку и потащила в комнату. Достав из шкафа большую сумку, принялась наугад бросать в нее вещи.

– Николай Иванович! Мы с Леной уезжаем. Вы, если хотите, можете остаться здесь до возвращения папы…

– Как уезжаете? Куда? Зачем?

Настя остановилась на мгновение, посмотрела на старика, покачала головой:

– Я не могу вам объяснить. Вы все равно не поймете.

Дед осторожно дотронулся до плеча Стаси.

– Не такой уж я дурак, – сказал он без всякой обиды. – Самому страшно, честное слово. Особенно когда утром без движения лежал. Сначала решил – паралич разбил. Но голова-то ясная и трезвая до глупости. Мне с вами можно?

Настя тяжело вздохнула.

– Хорошо. Только тихо. Все. Уходим.

У лифта Стася согнулась пополам от боли. Дед потянулся к кнопке лифта.

– Нет, – прохрипела Стася. – Не трогайте.

И, держась за стену, направилась в сторону балкона, через который можно было выйти на лестницу. На лестничной площадке она выпрямилась, вздохнула, подхватила Леночку и побежала вниз.

– Чего это с тобой? Приступ какой, что ли?

– Да.

– И давно мучает?

– С детства.

Стася вспомнила, как когда-то бежала за мячом и оглушенная неожиданной болью упала на землю в пяти метрах от колес автобуса, раздавившего ее мяч.

Рядом с домом была автобусная остановка и, едва выскочив из подъезда, Стася с дедом чудом сели в переполненный автобус.

– Повезло. Куда едем? – тяжело дыша после бега, спросил дед.

– Не знаю.

Стася чувствовала, что боль постепенно уходит. Значит, человек со страшным лицом не отыщет их сегодня, значит, скоро они будут в безопасности. Ей удалось сесть, она потянула к себе Леночку и усадила на колени. Сегодня девочка была на редкость молчалива. Не задала ни одного вопроса. Теперь она пристроилась поближе к окошку и водила пальчиком по стеклу. А на Стасе бессонная ночь сказалась самым предательским образом: едва они проехали две остановки, она уснула. Автобус покачивался из стороны в сторону, дед сидел позади них, заставив пучеглазого подростка уступить ему место. Дед хмурился и покусывал ус. Еще совсем недавно ему казалось, что он обрел наконец дом, тепло, уют и заботу. Все то, о чем человек может только мечтать на старости лет. А теперь – здрасте-пожалуйте – снова в бега. Видно судьба у него такая – бегать.

Глава 14. Бег по кругу

Первую половину своей жизни – тридцать пять лет – Николай Иванович прожил как все нормальные люди. У него были жена и сын. И все было как у людей. Он любил жену и любил сына. Правда, никогда не задумывался – насколько сильно. Особых помех на своем жизненном пути он не помнил вовсе. Оттого, наверно, что всегда знал свой шесток и не замахивался на большее, жил осторожно и неторопливо.

Когда жену сбила машина и она превратилась в беспомощного инвалида, Николай долго не мог понять, что его жизнь, похожая теперь на кошмар, никогда больше не станет прежней. Жена не встанет, не принесет ему чаю, не рассмеется весело, как бывало, не будет ждать с обедом к его возвращению с работы. Теперь она всегда будет сидеть в своем кресле и смотреть на него так, словно просит прощения, но ничего не может поделать. Это было первое препятствие в его жизни, и он не смог преодолеть его.

Долгими бессонными ночами он изводил себя мыслями о том, что так будет всегда. Он пленник искалеченной женщины и остаток жизни проведет, обслуживая ее. Эта мысль вызывала у него такой ужас, что он каждый день напивался до полной потери сознания. Это были маленькие репетиции побега. Он убегал в алкогольный туман.

Однако пить ему, не привыкшему к спиртному, было невыносимо трудно. К тому же, проспавшись и с трудом сообразив, где находится и что происходит вокруг, он снова попадал в замкнутый круг собственных страданий. Из обычного человека он очень быстро превратился в самого несчастного на свете. О страданиях жены, и тем более сына, он ни разу не подумал. Главное, что страдал он! Разве они умеют страдать?

Сын раздражал его все больше и больше. Словно он уже дал себе клятву посвятить жизнь больной матери и поглядывал на отца так, будто приглашал его сделать то же самое. Дима старательно учил уроки, бегал по магазинам и аптекам, драил судно без всякого отвращения. И безмолвно умолял отца последовать его примеру.

Страдания Николая оборвались через два месяца, когда он наконец решился на первый в своей жизни побег. Побег от действительности. Мысль о том, что можно уехать куда-нибудь подальше, позабыть обо всем и все начать сначала, прочно овладела его надорванным страданием сердцем. И он бежал!

Правда, бежал не в прямом смысле – сверкая пятками или, скажем, не вернувшись однажды с работы. Он действовал решительно, быстро, но весьма обдуманно. Не оставлять же ей одной все нажитое добро! В один прекрасный день, не глядя в сторону жены, он быстро, но аккуратно сложил в чемоданы свои вещи. Забрал ровно половину кастрюлей и тарелок, вилок и чашек. Из двух занавесок, висевших в столовой, забрал одну.

Жена не сводила с него глаз. Боковым зрением он видел, как она сидит посреди комнаты, глупо улыбаясь, в надежде, что все это – розыгрыш. Николай собирался закрыть дверь осторожно, но дверь потянул сквозняк, она вырвалась из его рук и грохнула так, что посыпалась штукатурка с потолка. Николай вздрогнул и поморщился. Из-за двери слышался громкий крик жены и Димкины причитания: «Мамочка, успокойся, он вернется, вернется…» Николай быстро побежал по ступенькам вниз…

Поначалу побег принес ему чувство невероятного облегчения. Но вскоре, когда весть о его поступке облетела знакомых, он понял, что никто не понимает его страданий, никто не одобряет принятого решения. Даже ближайшие друзья теперь подавали ему руку словно нехотя. И тогда он совершил второй побег – уехал в другой город.

Новая жизнь началась и протекала совсем не так, как ему представлялось. Совершая побег, он считал, что всего-навсего бежит из одной жизни в другую. Но остановиться ему больше суждено не было. Вся последующая жизнь обернулась сплошным бегом по кругу.

Завербовался на север и, поддавшись чарам местной обольстительницы – буфетчицы Глаши, он, сам не понимая как, связался с бандитами, промышляющими на золотых приисках. Через год, осознав наконец, что творит, Николай снова подался в бега. Но теперь по его следу гнались и бывшие приятели, и милиция, и забрюхатевшая буфетчица Глаша.

Он переезжал из одного северного города в другой, жил случайными заработками. Несколько лет скитаний превратили Николая в отменного знатока человеческих душ. Если зависишь от других людей, поневоле научишься понимать их с полуслова, а то и вовсе без слов. После нескольких увесистых оплеух станешь догадываться, кто отнесется к тебе сочувственно, накормит и обогреет, а к кому лучше не соваться вовсе. После нескольких неудачных экспериментов поймешь, какую байку рассказать доброй старушке, какую – придурковатому мужику, а какую – неказистой, но совсем неглупой бабенке. Старушке лучше про смерть родителей от руки душегубов, мужику – про жену-стерву, а бабенке – про невыносимое свое одиночество.

Жизнь Николая плавно перетекала из одного дома, где удалось зацепиться на некоторое время, – в другой, из одного города – в другой. Он превратился в бродягу, забывшего, кем он был, и не понимающего, кем он стал. А думающего только о том, как бы втереться в местную компанию пьянчуг, чтобы у какого-нибудь пропащего забулдыги, не успевшего пропить комнату в коммунальной квартире, переночевать, вымыть шею и стащить что-нибудь из холодильника, урчащего в общей кухне.

Со временем он обрел свойственную бродягам циничность. Одной только искренностью не заставишь человека по доброй воле раскрыть кошелек или пустить на ночлег. Нужен подходец. А значит – холодный расчет и актерское мастерство. С годами людей, которые легче других попадутся на твой обман, чувствуешь за версту. Казалось бы, чем вон та кругломордая да краснощекая с одеревеневшим взглядом не подходит? Неужто не пожалеет, если поплакать про свою несчастливую молодость и одинокую душу? Поначалу Николай и к таким совался. Но очень скоро понял – слишком уж такие дуры здоровые. И жалость у них тоже здоровая – только к собакам и кошкам. Для тех – обязательно принесут что-нибудь из дома в баночке, а такого, как он, прогонят взашей, как к ним не подкатывайся.

Николай специализировался на искалеченных грубым бытом интеллигентках. Одиноких, конечно. Такие, собственно, не одинокими и не бывают. Зато понимали с полуслова, кивали и сморкались в платочек, стоило ему только завести речь о своей горькой судьбе и папе профессоре. Жалостливый рассказ в таких случаях прерывался у порога сердобольной тетеньки и на просьбу пустить на постой в связи с вышесказанным, интеллигентка отказать не могла и, испытывая страшную неловкость, накормив и нередко напоив вечного странника, стелила ему постель где-нибудь на полу в кухне с тараканами, чтобы провести бессонную ночь в собственной постели, прислушиваясь к шорохам, ежеминутно вздрагивая и судорожно натягивая одеяло по самый подбородок.

Приставать с некрасивыми предложениями к таким женщинам не стоило, это Николай тоже знал по опыту. Честь свою они берегли паче дворянских корней и интеллигентного образа. Зашел он к одной такой в комнату, спросить воды. В кране кончилась, а у нее на столе графин полный стоял. Только рот открыл, а она такой визг подняла, хоть всех святых выноси.

Интеллигентные старушки попадались и вовсе на диво. Привела одна такая его домой, пожалев. Задрипанная была бабулечка, в засаленном пальтишке с престарелой, почти лысой, норкой. А дом у нее оказался – хоромы. Хрусталя, ковров, картин разных – без счету. Холодильник открыла – там по триста граммов, правда, но зато всех продуктов на свете – на любой выбор и вкус. Внуков своих, рассказывала, на порог не пускает. Дочку свою, говорила, пять лет в глаза не видела. Все, говорила, смерти ее хотят. Бывает и так: родных – в шею, а первому проходимцу и оборванцу доверилась. Прожил у нее тогда Николай около месяца. Как на курорте. Полы она его, правда, натирать заставляла. А так – ничего: поила, кормила, денег не спрашивала. Когда уже все рассказала про окаянных своих родственников и начала повторяться, почему-то стала коситься на Николая недобро, – он и покинул ее, не дожидаясь скандала. Стянул пару шерстяных носков из нафталинового шкафа и доллар, красовавшийся за стеклом в буфете. Доллар на поверку оказался всего лишь ксерокопией, а носки рассыпались в пыль – до того были поедены молью.

Однажды, где-то под Оренбургом, посреди знойного лета, с Николаем произошла удивительная история. Шел он по улице, почувствовал, как кольнуло сердце, прикрыл глаза, а когда открыл их, уже глядел в белый потолок покосившегося деревенского госпиталя. Между тем, как он закрыл и открыл глаза, пролетело несколько часов. Инфаркт, сообщили врачи, явно не испытывая к нему ни малейшего сострадания. «Отбегался дедок», – весело расхохотался молодой псих с соседней койки.

Выписавшись из госпиталя, Николай чувствовал себя отяжелевшим и к скитаниям больше не способным. В отличие от настоящих бомжей у него всегда было определенное место жительства, куда он мог беспрепятственно вернуться. Сын, поди, уже взрослый. Сочинить для него историю про то, как сидел в тюрьме все эти годы под чужим именем без права переписки. Страшное что-нибудь придумать, чтобы поверил, пожалел и позаботился о нем на старости лет.

Розыски сына были долгими и трудными. Но мир не без добрых людей и не без разговорчивых. Димка давно перебрался в другую часть города. И таким домом обзавелся, что у Николая все сомнения отпали относительно дальнейшей своей судьбы. Позвонив, он собирался тут же, на крыльце, бухнуться сыну в ноги и начать предварительно вытверженную назубок историю о превратностях злой судьбы и тюремных вшах. Он даже ноги слегка согнул в коленках, чтобы падать было не высоко и не больно. Но в доме стояла полная тишина, и никто не торопился открывать и выслушивать его душераздирающую исповедь.

Николай просидел на крыльце до темноты, пока его не заметила соседка, выгуливающая французского бульдога. Ей-то и пришлось выслушать печальную историю, тут же перелицованную и лишенную даже намека на тюремное прошлое. Соседка выслушала спокойно, помощи не предложила, а посоветовала ехать на улицу Энгельса к Стасе, которая по всему доводилась старику родной внучкой.

Так дед очутился у Насти. Внучка оказалась у него странная – обрадовалась деду так, словно ждала его уже много лет. Никаких объяснений не потребовала, накормила, напоила, спать уложила. Вино, правда, оказалось у нее подозрительным. Но может быть, и не в вине дело, а в его возрасте и болезнях. Только-только деду стала мерещиться спокойная старость в кругу семьи, как снова нужно было куда-то бежать и от кого-то прятаться. Судя по лицу Насти, ее преследователи были людьми страшными, от которых можно ожидать чего угодно.

Дед растолкал Настю, когда в автобусе остались только они втроем.

– Кольцо! Приехали! Дальше-то что делать будем?

– Не знаю, – пролепетала Настя.

– Спать пора! – насупившись, сообщила Леночка и тут же сладко зевнула.

– Ах да, да, – спохватилась Настя. – Поедем к отцу. Его сейчас нет в городе, но ключи – у меня.

И она махнула рукой маршрутке, катившей вдоль тротуара.

Глава 15. Неудачный бросок

Людмила вышла на крыльцо, села рядом с Виктором, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Мир менялся с каждой минутой. С того дня, как она покинула родительский дом, мир остывал. Делался чужим, холодным и жестоким. И такой же становилась она. Сколько же жизней она прожила? В первой, в той, которая казалась ей теперь самой светлой из всех, что ей выпали, была влюбленной девочкой. Девочкой, мечтавшей о счастье. Во второй – королевой, наделенной головокружительной властью, в третьей – калекой и пленницей. А вот что за четвертая жизнь ей уготована – совсем не знала. Да и долго ли она продлится – тоже. И кем ей стать – никак не могла решить.

Кому рассказать, кому поведать о своей страшной судьбе? Кто поймет? Только он один. Витя. Пусть он теперь не такой, как прежде, когда подарил ей первый стеклянный поцелуй, когда кружил ее на руках у подъезда и звал замуж. Если закрыть глаза и положить голову ему на плечо – то же ощущение тепла, тот же запах и так спокойно на сердце, словно исполнились все желания и ничего больше на свете не хочется – полное блаженство.

Кем же ей сделаться в оставшиеся годы, или даже пусть – дни? Может быть вернуть лучшую из своих жизней? Попробовать начать все сначала с Виктором? Пусть жизнь покалечила их, но чувств не разбила. Пусть он немного сумасшедший, или даже не немного, – пусть. Но ведь и в этом сумасшествии для него существует одна только единственная женщина – Люся, так этот человек устроен. Ах, если бы ей понять это раньше! Как она могла бы быть счастлива! Как они могли бы быть счастливы!

Они сидели на крыльце неподвижно. Ветер бросал пряди волос Людмилы Виктору в лицо. Он слегка улыбался и, если присмотреться, вовсе не казался каким-то особенным. Она почувствовала знакомый укол страсти. Легкий, как предупреждение…

Людмила резко выпрямилась и закрыла руками лицо. Нет, только не это. Страсть всегда оказывалась сильнее ее. Она не сможет победить, не сможет преодолеть. Виктор сидел по-прежнему неподвижно и смотрел прямо перед собой. Но она могла бы поклясться, что он почувствовал все, что с нею творится. Не догадался – нет, для этого ему теперь не хватило бы ума. Почуял, как зверь – всем телом, инстинктом. Он целую вечность вставал, а потом целую вечность поворачивался к ней. А она все еще не отнимала рук от лица, не в силах признаться себе, что она все еще женщина, что все ее желания остались с нею, что этот мужчина может удовлетворить ее страсть…

Виктор поднял ее на руки не рывком, как тогда, в юности, а осторожно. Не стремился заглянуть в глаза – прижался щекой к ее виску. Помедлил мгновение, словно ожидая, что она закричит, чтобы он немедленно отпустил, чтобы убирался прочь, как уже было однажды…

Она не закричала и ничего не сказала. Значит, теперь можно. Дыхание у нее было тяжелым и жарким… Сердце стучало так, будто выпрыгнет сейчас из груди. Любимая. Если нет тебя – нет ничего. Нет жизни. И ничто не имеет значения. Нет тебя – и мир остывает, и сердце покрывается корочкой льда, и глаза видят только прах, не в силах разглядеть вечности. Любимая, я сделаю для тебя все, что захочешь. Даже если ты не скажешь мне об этом, я догадаюсь сам…

Чуть позже Людмила смотрела в потолок и безмятежно улыбалась. «Любимая», – шептал рядом Виктор. Ну чего ей еще? Жизнь продолжается! Чего же она все время ждала от жизни, чего искала в ней? Страсть разбудила в ней жизненные токи, они побежали по нервам, придавая существованию новый смысл, иной ракурс. Неуверенно шевельнулось замолчавшее было желание мести. Шевельнулось и, не почувствовав сопротивления, развернулось словно знамя, на котором было начертано: «Нельзя простить такое! Отомсти ему, как он того заслуживает!» И тут же из памяти вынырнуло оскалившееся мерзкое лицо Петра. Он улыбался так, словно торжествовал победу. Но даже в стеклах его очков плясали огоньки беспокойства. «Нет, врешь, слишком хорошо я тебя знаю, – думала Людмила. – Ты не дашь мне уйти и спокойно скоротать век где-нибудь в лесной глуши. Ты будешь искать меня повсюду, пока не найдешь!»

Значит, выбора не остается. Нужно принять бой, пусть неравный, а там – будь что будет. И значит, нужна была эта ясновидящая девчонка.

– Витя. – Людмила придвинулась к нему ближе. – Мне нужна твоя помощь!

– Любимая, я сделаю для тебя все, что захочешь…

К утру Слава замерз так, что едва мог шевельнуться. Он не представлял, день теперь или ночь, пока не услышал шарканья ног над головой. Походило на то, что дом ожил, а стало быть – утро. И может быть, даже о нем кто-то вспомнит.

Не успел подумать, как над ним скрипнула дверь и в образовавшийся проем упала бледная полоска света. Слава попытался разглядеть человека, спускавшегося к нему. Но в глаза ему ударил свет фонаря, и он крепко зажмурился. Ему оставили половину буханки белого хлеба и пластиковую бутылку с водой. Перед тем как уйти, человек вытащил нож и разрезал веревку на запястье у Славы, оставив длинный порез на тыльной стороне ладони.

Вместо того чтобы хоть что-нибудь предпринять – позвать на помощь, кинуться на этого человека или же утолить жажду и голод, Слава сидел и думал о том, как когда-нибудь Стася будет смотреть на глубокий след от этого самого пореза. Посмотрит, вспомнит, ничего не скажет, а только придвинется ближе…

Он так отчетливо представил это, словно именно такое будущее было предопределено. Словно именно так все оно и будет в одно безмятежное утро, когда они вместе со Стасей проснутся одновременно и повернутся друг к другу.

Здравый смысл медленно покидал Славу, росла убежденность в том, что если он станет думать о будущем, о том, что будет с ними через год или два, то сегодняшний ужас не сможет взять над ним верх и никто не сможет причинить зла ни ему, ни его дорогим девочкам.

Слава несколько раз сжал и разжал пальцы. Это незамысловатое упражнение вызвало такую сильную боль, что он чуть было не потерял нить своих рассуждений, а главное – пусть странную, но все-таки уверенность, что все закончится хорошо. Боль всколыхнула в сердце ужас, вслед за которым с самого дна вспорхнули черными воронами омерзительные картины: связанная по рукам и ногам Стася, плачущая Леночка и он сам – беспомощный и едва живой. Слава тряхнул головой. Нельзя поддаваться. Нужно вынашивать веру в другое будущее и тогда оно рано или поздно непременно наступит. Он потянулся к бутылке с водой, поднес ее к губам, с жадностью выпил половину и вдруг понял, что вода имеет странный привкус, приятный, правда, но все-таки какой-то непонятный. Он замер, прислушиваясь к работе своего организма: сердце стучало по-прежнему тихо и глухо, в животе чуть слышно бурчало от голода, в ушах шумел ветер. Стоп! Какой ветер? Здесь же нет никакого ветра! Но гул усиливался, становился все более протяжным и громким. Теперь казалось, что это не ветер, а море шумит – размеренно и гулко, волны мягко бьются о прибрежные валуны и упруго откатываются назад. Он мог поклясться, что видит эти волны – забавные, как в мультипликации.

Последняя мысль, посетившая его перед тем, как провалиться в небытие, была о том, что он непременно замерзнет здесь, и тогда, пошарив вокруг руками, Слава наткнулся на ворох старых матрацев и забился в них как в гнездо. Море шумело все громче и громче, теперь его шум вполне мог сойти за рев реактивного самолета на взлете. И Слава чувствовал, что и сам вот-вот взлетит, такая легкость образовалась в теле, что земное притяжение на него, казалось, больше не действует…

Рудавин сидел в кабинете, обложившись со всех сторон папками. Работа не двигалась с того самого дня, когда раздался зловещий звонок из Луги. Неприятный холодок в области солнечного сплетения нарастал, его щупальца порой медленно пробирались вверх и мертвой хваткой сдавливали сердце. Мысли о Людмиле превращали Рудавина в неврастеника. Стремление предвосхитить ее удар походило на навязчивую идею, от которой он не мог отвязаться даже во сне. Порой, подтрунивая над собой, Петр называл свое состояние пародией на паранойю, однако боялся признаться себе в том, что был бы более точен, дав то же определение без смягчающего слова «пародия», предназначавшегося скорее для самозащиты, чем для конкретности.

Сегодня ему явно не удастся поработать. С минуты на минуту здесь будет Анна. Он отправил ее к Насте с тем, чтобы она любыми правдами и неправдами привела к нему дочку этой ясновидящей девчонки. Любым способом – так он ей и сказал. У Анны никогда не случалось провалов. В ее анкете не было зафиксировано ни одной мелкой погрешности при выполнении заданий. Как только она войдет в его кабинет с девочкой, он позвонит Насте и встретится с нею сегодня же. И сегодня же узнает, где искать Людмилу. И ни за что не спросит, сколько ему осталось…

Петр словно темную тень отогнал от себя мрачную мысль взмахом руки. Анны не было слишком долго. Даже если все шло не совсем гладко, она уже должна была вернуться. Или позвонить… Но телефон молчал, за дверью стояла гробовая тишина, и Петру ничего не оставалось как ждать, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Анна появилась лишь за полночь. Он чуть было не уснул прямо за столом и даже пару раз громко всхрапнул, но, тут же спохватившись, откинулся на спинку стула и принялся бессмысленно пялиться в бумаги. Она появилась на пороге, его рука машинально потянулась к телефонной трубке, но замерла на полпути: Анна была одна. Секунду он еще надеялся, что девочка в приемной, но надежда была беспочвенной – секретарша давно ушла домой, а Анна ни за что не оставила бы девочку без присмотра.

Несмотря на явный провал, Анна смотрела на него скорее с любопытством, чем с огорчением. Не говоря ни слова, она устроилась в кресле напротив, достала длинную сигарету, щелкнула зажигалкой, выпустила колечко дыма.