Однолюб

Идея поскорее обзавестись красивыми детьми исходила от нее. Отец же лишь радовался участию в процессе. Три года прошли в безуспешных попытках и бесплодном ожидании. Мать успела защитить диссертацию и преподавала филологию в университете. Отец снялся в эпизодической роли у самого Михалкова. Так, мелькнул на заднем плане. Но ведь у Михалкова даже на заднем плане просто так не мелькают. Было чем гордиться. Фильм демонстрировали знакомым и родственникам. Отрывки из диссертации матери опубликовали в немецком журнале. Журнал демонстрировали сразу после фильма. В семье был достаток, у семьи был успех, не было только детей. Но родители были упорны…

Они были современными людьми, а потому не хотели и не могли уступать природе, отчего-то отказывающейся воспроизвести их маленькую копию. Причитания своих родителей о том, что не дал Бог детей, значит, судьба такая, считали старческим маразмом. Они были убежденными материалистами, а потому в Бога не верили, а верили в прогрессивную медицинскую науку. Таблетки и инъекции принимали пригоршнями и вкалывали литрами. В результате родился он – Дан. Родился как знамение победы науки над природой. Таблеток – над естеством. Врачей – над Богом.

В зрелые уже годы он часто размышлял над тем, какое лицо должно было быть у такой победы? И понимал – именно то, с которым он родился.

Привезя в палату рожениц детей в специальной большой тележке, медсестра принялась профессионально сладко улыбаться молодым мамашам, раздавая одинаково линялые сверточки. Родственники рожениц уже отдали ей должное в виде положенных тортов, цветов и шампанского. Поэтому на сюсюканье она не скупилась. А вот матери Дана сверточек подала молча, пряча глаза. Мать, с нетерпением ожидавшая встречи с долгожданным ангелом души своей, растерянно заглядывала в пакетик и робко улыбалась. Там, крепко зажмурившись, спал крохотный уродец, каких она никогда в жизни не видела. Тонкий нос был настолько длинным и крючковатым, что краешком задевал нижнюю губу. Левая щека со скулой и ухом составляли сплошное кожистое месиво. «Это, может быть, пройдет», – словно оправдываясь, прошептала медсестра. «Конечно», – спокойно сказала мать. «Все хорошо», – добавила она притихшим женщинам, не понимающим, что случилось. И все бы поверили, что хорошо, если бы слезы не катились у нее из-под ресниц. Однако мать была не только красивой, но и мужественной женщиной. Недаром она пятнадцать лет боролась против природы и Бога и одержала победу. Она прижала сверток к груди, сочившейся теплым молоком. Но не поцеловала Дана, как собиралась сначала.

Покормив сына в первый раз и устав от прицельного обстрела семи пар глаз своих соседок, она вышла в коридор. А в палате между двадцатилетними девчонками разгорелся спор – негритенка пригуляла тетенька или еще кого. Самая досужая побежала в детскую, упросила медсестру глянуть на свое сокровище, и потихоньку осмотрела остальных детей. «Лучше б негритенка», – с неподдельным ужасом рассказывала она товаркам, вернувшись. И некрасивые прыщавые товарки, услышав об уродце, аж засветились. Всю жизнь им вдалбливали их некрасивые мамаши: «В красоте счастья мало». И прибавляли: «Зато здорового родила!».

С самого детства Дан чувствовал себя инопланетянином. Смотрел в зеркало и понимал – произошла ошибка. Его место на другой планете, среди таких же, как он. Позже «Марсианские хроники» станут его настольной книгой. С детства он усвоил, что все незнакомые люди – его заклятые враги. Те, кто знал его давно, привыкли к его уродству и уже почти не обращали на это внимания. Но с приходом новых людей каждый раз повторялась бесстыдная процедура рассматривания его носа и щеки. Дан знал, незнакомец сначала испугается, а уж потом – разозлится. Непременно разозлится и станет сыпать обидными шутками, беспощадными прозвищами и непристойными ругательствами. Так получалось всегда.

Весь мир пугался маленького уродца, а потом злился на него за свой испуг. Лишь мама вела себя как ни в чем не бывало. «Мой Щелкунчик», – называла она его нежно и делала вид, что он ничем не отличается от других детей. Папа поддакивал, папа виновато смотрел на маму. Мама была красавицей. Кто бы посмел обвинить ее в том, что случилось с их сыном?

Родители, пятнадцать лет отчаянно выполнявшие свои супружеские обязанности в любое время, когда это было угодно науке, с появлением на свет Дана сразу же охладели друг к другу и к обязанностям, приведшим к столь плачевному результату. Вместе с любовью физической между ними угасли и некогда нежная дружба, и взаимопонимание, и доверие, и прочие человеческие чувства. Но брак не распался. Напротив, он сделался нерушимым. Родителей насмерть спаяло общее горе и чувство вины. Но опять-таки не перед Богом, а перед медицинской наукой за неудавшийся эксперимент.

После рождения Дана удача упорхнула из дома. Отец тихо спивался. Из второго состава в театре он как-то незаметно перешел в третий, а потом и вовсе в «четвертый» – подметать сцену. Пил он молча и горько. А иногда, раскиснув, смотрел на сына и приговаривал: «Если бы они видели, нет, если бы они только могли видеть, какие у тебя глаза! Удивительные у тебя глаза – необычайно красивые у тебя глаза». Дан подходил к зеркалу, прикрывал одной рукой нижнюю часть лица, другой – верхнюю и часами смотрел на то, что оставалось. Он мог бы быть очень красивым. Почти таким же красивым, как его мать.

Падение отца мать приняла как неизбежное зло, как расплату. Ее тело заключало в себе только гены красоты и мужества. Ничего более. Происходящее с мужем она восприняла как признание им своей вины в случившемся и покаяние. Мужество заставляло ее творить для сына жизнь по собственному рецепту и окружать его этой жизнью вместо настоящей, шумящей рядом. «Тебя обидели? И кто же? Умственно неполноценный мальчик? Или тот – ущербный душой?» Она доказывала Дану, что он живет в мире неполноценных людей. «Посмотри, – говорила она часто, – все эти люди – жалкие уродцы. Только их уродство не увидеть глазами. У того мозги набекрень, с годами он превратится в жалкого пьяницу, в дряхлого, больного и полоумного человека. У этого – еще хуже – душа наперекосяк. Черная у него душа и гнилая. Как пить дать попадет в тюрьму и сгниет там на нарах. Ну а та, что сказала тебе вчера гадость? Знаешь, что у нее не в порядке? Психика. Нервы прикреплены не теми концами не к тем началам. Она кончит на панели. В лучшем случае выйдет замуж за такого же идиота, и он каждый вечер будет выколачивать из нее мозги».

Дану нравилось слушать мать. Он видел людей ее глазами. За красивыми лицами и телами таились страшные уродства. Уродство мира было куда страшнее маленького дефекта на его лице. Мама была его поводырем в уродливом мире. Мама была прекрасна, у нее не было ни малейшего изъяна – ни в душе, ни на теле. Даже малюсенькой родинки с неприятным волоском, даже случайного прыщика никогда не выскакивало на лице. Мама была совершенством. И она любила его, потому что он тоже был совершенен не своим лицом, нет, тем что оно скрывало.

Он обожал ее больше всех на свете. Это было легко, потому что всех на свете он ненавидел. «Мама, – спросил он как-то. – почему ты меня никогда не целовала?» Она улыбнулась, погладила его по голове: «Ты совсем большой!» – и хотела уйти. «Мама, – попросил тогда он, дрожа всем телом, – пожалуйста, мама, поцелуй меня». Она, его мужественная мама, повернулась к нему, склонилась над ним, взяла его лицо в свои руки и поцеловала в губы. Но перед тем, как прикоснуться губами к его губам, она зажмурилась, и он успел это заметить…

Девушки начали волновать его очень рано, лет в четырнадцать. Он не верил, что у него нет шансов. Он пытался понравиться. И снова мама утешала его, ставя диагнозы всему миру и предсказывая его обитательницам страшную участь. Но мамины утешения уже не действовали как прежде. Кровь закипала при виде завитка, выбившегося из тугой косы на затылке случайной прохожей. И он уже начинал понимать, что стройной обладательнице шикарной косы мамины предсказания и угрозы были нипочем.

В двадцать с ним произошла самая страшная вещь, которая может произойти с таким человеком, – он влюбился. Ее звали Лизой. Все заклинания мамы оказались бессильны. Мама сразу как-то постарела, щеки ее обвисли. Она смертельно устала от битвы с природой и Богом. Она не могла принять свой проигрыш и умерла, не болев ни одного дня, от инфаркта.

Ее смерти Дан даже не заметил. В его сердце вошла стрела безнадежной любви. Чем совершеннее становился мир, наливаясь любовью, как яблоко соком, тем уродливей казалось ему собственное отражение в зеркале.

Сочувствие отца было весьма своеобразным. Он протянул сыну мамину золотую брошь и, отводя глаза в сторону, сказал: «Вот. Ты, значит, сынок, продай и это… как его, сходи к девкам, которые за деньги…» Брошь сломалась у Дана в руке от ненависти к человечеству, которое оставляло его большой и прекрасной любви лишь такой способ утоления.

Через два дня сломанную брошь взяли в скупке как драгметалл. Денег оказалось мало для того, чтобы забыться в профессиональных женских объятиях. Тогда он решил напиться. Совсем как отец. В магазине было людно, мужчины то и дело толкались, задевали друг друга плечами, локтями. Только Дан шел как по зеленой улице. Его чурались даже здесь.

Он замешкался и не успел сказать продавщице, что именно ему нужно. Взял портвейн, который краснорожая дебелая тетка совала всем подряд. Домой идти не хотелось, поэтому он медленно шел куда глаза глядят. А по пятам за ним увязался мальчишка-студент, приметивший его еще у прилавка. Сначала читал Дану свои стихи, а потом, когда тот, выпив, расслабился и перестал смотреть на паренька загнанным зверем, предложил отправиться вместе с ним на вечеринку, где люди, по его словам, тяжело страдали без выпивки и денег. Вместе с доморощенным поэтом Дан снова зашел в магазин и оставил там все деньги, полученные взамен маминой брошки.

Вечеринка проходила в заброшенном доме, на языке присутствующих называвшемся «ночлежкой». Чествовали бородатого диссидента, разменявшего пятый десяток. Тот, правда, был уже не в состоянии принимать поздравления и мирно спал в прихожей на раскладушке, но это никого не смущало. Веселье продолжалось без него. Люди здесь были самые разные. Несколько чистеньких студентов, несколько девушек, одетых с иголочки, две старые проститутки и соседи именинника по ночлежке – кочегары с университетским прошлым и грузчики с уголовным прошлым.

Здесь никто не обратил внимания на клеймо уродства на его лице. Девушки подвинулись, чтобы он мог сесть между ними. Никто не разглядывал его исподтишка, никто не отводил испуганных глаз, смотрели весело и прямо.

Но Дан не поверил, что это и вправду так. И был готов к любым подвохам, к любым неожиданностям. Пил много. Знакомый студент только ему подливал вино не скупясь, помня о том, кто сегодня оплачивает музыку. Сосед слева заводил разговор о демократии, девица напротив – о своих духовных переживаниях. Дан отвечал им по очереди, невпопад, но это никого не смущало. Он был равным среди равных. И уже готов был поверить, когда заметил пристальный взгляд с другого конца стола.

Молодая женщина разглядывала его ничуть не смущаясь – равнодушно и холодно. Длинная сигарета в тонких пальцах с хищными кроваво-красными коготками медленно двигалась к алым губам. Женщина была необыкновенно красива. Все сразу же встало на свои места. Дан вспомнил, кто он на самом деле и чем отличается от всех этих людей. Он снова взглянул на молодую женщину, и ему показалось, что с кончиков ее пальцев капает кровь, и кровью перепачканы ее губы. И захотелось, чтобы так оно и было. Дан встал, медленно обогнул стол, присел на корточки возле женщины. Она ответила ему спокойным взглядом.

– Почему ты меня разглядываешь? – Ярость все-таки просочилась в его слова, как он ни пытался скрыть ее. – Ведь они все, – он обвел рукой стол, – они этого не делают.

– Они тебя жалеют, – ответила женщина, затягиваясь дымом сигареты.

– А ты? Разве тебе не жалко меня? – Он говорил с вызовом.

– Нет. – Она снова затянулась и прошла вечность, прежде чем она продолжила. – Если ты ходишь как дурак с таким лицом, это твои проблемы. Все это, – она поводила красным коготком вдоль его щеки, – легко убрать.

– Что? – Он ничего не понял, но почувствовал, что весь сегодняшний необыкновенный вечер был только прелюдией для чего-то важного, и это важное вот-вот произойдет.

– Небольшая косметическая операция, – продолжила женщина, – небольшие разрезы вот тут, – коготок уперся в его скулу, – тут, – больно ткнулся за ухом, – и тут, – она коснулась пальцами его подбородка. – Уж поверь врачу с приличным стажем. – Она протянула ему визитку.

Он ушел с вечеринки и долго бродил по ночному городу. Звезды сыпались на него со всех сторон, и он, смеясь, подставлял им ладони. Это была лучшая ночь в его жизни. Теперь он чувствовал, что его лицо и он – это не одно и то же. Его лицо теперь было лишь страшной маской, которую он может сбросить. Виновница его уродства – медицина – теперь становилась его спасительницей. Бог, в существование которого он чуть было не уверовал, снова проиграл вездесущей науке. Любовь, затаившаяся в сердце, обретала надежду. Большеглазая девушка Лиза обольстительно улыбалась ему из будущего.

Из больницы он вышел другим человеком. Кому-то могло показаться – обыкновенным, ему казалось – неотразимым. Он смотрел в зеркало, задыхаясь от восторга. Он не просто сделал операцию, он совершил прыжок в космическую бездну, достал недосягаемую звезду и вернулся на землю триумфатором.

Каждый день, проведенный в больнице и до операции, и после нее – в бинтах, ему виделась одна и та же сцена – Лиза идет по улице, поднимает глаза и видит его. Смятение, восторг, слезы. Видение было немного смутным, мешал какой-то дурацкий образ царевны-лягушки, скинувшей свою шкурку. Этот образ ему совсем не нравился, но он беспрестанно присутствовал в его фантазиях, делая их немного нелепыми, немного смешными.

Лиза даже не улыбнулась, встретившись с ним. «О! – сказала она. – Как ты переменился!» И пошла дальше, думая о чем-то своем. Дан врос в землю и несколько минут не мог пошевелиться. Потом вынул из кармана маленькое ручное зеркальце, с которым теперь не расставался, и взглянул на свое отражение. На него растерянно смотрел молодой красавец. Тогда в сердце ударила ярость. Мамин голос отчетливо прозвучал в голове: «Стерва! Чего ты от нее хочешь?! Нарвется когда-нибудь, пристукнут. Ткнуть ножом под сердце, и спать спокойно».

Дан не удивился, что в материнских наставлениях появились незнакомые интонации и совсем уж незнакомые советы. Он медленно вздохнул, шумно выдохнул и пригасил свою ярость. Дан снова взглянул в зеркало. Губы его кривила злая усмешка, на щеке пролегла морщина. Он коснулся пальцами лица, разгладил морщину. Его лицо не должно участвовать в этом. Он шел домой, обдумывая свою месть в мельчайших подробностях.

В сердце скопилось слишком много яда, теперь материнский голос злословил в его голове почти ежедневно. Дан привык к нему, чувствовал себя не таким одиноким.

Как-то в середине мая, читая газету, в которую ему завернули бутылку, отец пьяно рассмеялся и, тыча пальцем в страницу, выдал с интонацией Дон-Кихота: «Однако, сколько яду!» Он все еще не утратил актерских замашек. Двадцать лет прошло с той роли, а Дон-Кихот все еще жил в его сердце, заставляя говорить своим голосом. Почти так же, как мать жила в сердце Дана и все время говорила, говорила…

Дан стал журналистом. Скопившемуся яду нашел применение в заказных политических статьях. Вскоре главный редактор взял его на особую заметку и стал использовать только там, где нужно было кого-то разгромить, уничтожить, высмеять. Для похвал, поздравлений с юбилеями, хвалебных рецензий и прочей чепухи талант Дана был абсолютно непригоден. А если он и писал нечто подобное, у читателя оставалось отчетливое впечатление, что юбиляра похвалили и облили грязью одновременно.

Дан быстро набирал уверенность в себе и известность. Однажды он подъехал к подъезду Лизы в новом «форде». Лиза шла с рынка, нагруженная сумками. Из одной некрасиво торчали хвостики свеклы, затхло пахнущей сырым подвалом. Она наконец была ему рада. Но Дан теперь хорошо знал, что это за радость. Появляется она у женщин только тогда, когда лучшие женихи уже потеряли свободу, а остальные потеряли интерес к женитьбе. Когда страшно вставать утром и смотреть на себя в зеркало: а вдруг ты уже старуха? Где гарантия, что одиночество не продлится всю жизнь?

Она позвала его на чай. Пожелтевшие чашки, дрянной чай. Он смог выпить только половину. Лиза говорила быстро, не давая ему вставить ни слова, и с каким-то отчаянием смотрела в его чашку. Словно вместе с напитком была отвергнута и она.

Дан взял ее прямо на кухне, так и не сказав ни единого слова, уложив на грязном полу, где повсюду валялась шелуха от семечек. Полузадушенная его телом, она прошептала: «Скоро мама вернется…» Это спасло ей жизнь в тот день. Он не знал, что Лиза жила с родителями. Но он заставил ее изрядно поволноваться, растянув время их близости до того самого момента, когда в двери лязгнул ключ. Едва успев запахнуть узкий халат, Лиза выскочила объясняться с матерью, а он осторожно выскользнул из квартиры. Вечером Дан отправил ей с курьером цветы. Маленький букетик дешевых роз. Большего она не заслужила. Его месть только начиналась. Статьи Дана стали мягче, яд нашел другое применение.

Все случилось позже, много позже. Девушку нашли в озере распухшую, с лицом, изменившимся до невообразимого уродства. Даже мать на похоронах отводила глаза от закрытого гроба. Дан напросился «проститься» с утопленницей. Он смотрел на могилу и вспоминал ее взгляд, ее возглас: «О! Как ты переменился!» Теперь он тоже шептал ей мысленно: «О! Как ты переменилась, любимая!» – и весь содрогался от еле сдерживаемого хохота, как две капли воды похожего на материнский. Или это мать веселилась в нем?

Лизу он задушил собственными руками. Весной, когда она, оставив записку матери (которую он предусмотрительно изъял и изорвал потом на мелкие клочки), приехала на дачу, стоявшую в запустении многие годы. Он даже не стал поить ее припасенным заранее вином. Ему хотелось видеть ужас в ее глазах, ничего кроме ужаса и раскаяния. Мать в этот день была особенно строга: «Ты должен проверить насколько она уродлива. Не так! Брось нож… а теперь сожми посильнее пальцы…» Но Лиза не была готова к торжественности минуты. Она строила страшные рожицы, гримасничала, а в конце концов, задохнувшись, и вовсе скорчила такую отвратительную мину, что он бросил ее в озеро без всякого сожаления…

Казалось, ему повезло необыкновенно. Его даже не пригласили для дачи показаний. Он не вызывал подозрений ни у кого. Даже матери Лизы, когда она перечисляла тех, кто мог бы оказаться виновником смерти дочери, не пришло в голову назвать его имя.

Но ему так хотелось поделиться хотя бы с кем-нибудь тем, что он сотворил! Мать была утомительно назойлива, и с нею они уже трижды перебрали все детали случившегося. Нужен был новый человек. А еще лучше – много людей. Людей, которые, как и он, будут восторгаться его преступлением. И он знал таких людей, тех самых, которые будут рукоплескать его преступлению. Пусть не открыто. Пусть в душе. Но с жадностью до дрожи выслушают, и сотню раз еще потом вспомнят, и десять раз перескажут знакомым и сослуживцам. Это были его читатели. Все те, кто ежедневно покупает их журнальчик в надежде убить вечер, смакуя чужую грязь и чужое уродство. Для этих людей он ежедневно подбирал городскую грязь. По принципу «чем хуже – тем лучше». Со страниц журнала они узнавали об омерзительных привычках какого-нибудь стареющего певца и тут же становились в очередь за билетами, чтобы поближе посмотреть на этого монстра. Дану их реакция была знакома и понятна. Мать еще в детстве объяснила ему, в чем тут дело. Все эти люди были уродами. Их уродство не было таким явным, как когда-то лицо самого Дана. Оно было укрыто от посторонних глаз, но сами-то они о нем знали. Каждый день им требовались доказательства того, что в мире есть люди еще уродливее, еще отвратительнее.

Дан писал для этих людей с упоением. Подлинное вдохновение водило его рукой, восторг переполнял душу. Он чувствовал себя богом в этом уродливом мире. Прекрасным богом…

Статья легла на стол главного редактора через неделю – вдохновенная и поэтичная. И это было его первой ошибкой. Вечером главный вызвал его к себе.

– Ты пишешь о гибели своей подруги? – спросил он.

– Да, – ответил Дан.

– Ты пишешь о смерти так, будто на свете нет ничего прекраснее ее гибели.

Дан улыбнулся. Было приятно вот так сразу встретить понимание.

– Не боишься, что эта статья заинтересует не только читателей, но и милицию?

Главный смотрел на Дана не отрываясь, и тот понял – этот человек знает. Он догадался! Он прочел подлинную историю между строк.

– Нельзя же быть таким откровенным. Написано прекрасно, однако…

Главный не только догадался, но и стал его сообщником. Он рассказал Дану о власти над людьми и о тех, кто может предоставить ему головокружительные полномочия. В этот день Дан шел домой только для того, чтобы собрать вещи. «Жизнь, – сгорая от волнения повторял он про себя, – эти люди могли выбрать для себя только это имя…» Встреча с организацией «Жизнь» стала вторым, после косметической операции… главным событием в его жизни.

Глава 12. Приготовления

После удара по голове Слава очнулся не сразу. Он хлопал глазами, он слышал глухое урчание, он чувствовал, как его тело бьется обо что-то, но сознание не спешило возвращаться полностью, мозг парализовано замер. Глаза ничего не видели, дышать было тяжело, тело от постоянного сотрясения внутренностей гудело как колокол.

Прошло около часа, пока к Славе не вернулась способность думать и понимать. А когда вернулась, то единственное, что он осознал, было то, что он лежит на дне фургона, катящего по ухабам, а не по ровной дороге, что руки и ноги его крепко связаны, на голову надет мешок, судя по тому, как разило гнилой картошкой, а рот плотно заклеен широкой полоской скотча.

Слава много раз видел по телевизору репортажи о похищениях людей, но никак не думал, что такое возможно чуть ли не посреди белого дня, чуть ли не в самом центре Санкт-Петербурга. А главное, что такое возможно именно с ним – Станиславом Грохом.

Через некоторое время его вынесли из машины и поволокли. Мелькнула единственная мысль: «Это конец!» Когда его швырнули на пол, он больно стукнулся головой, судорога прошла по телу и снова выключила сознание.

Во второй раз он очнулся от холода. И стал судорожно хватать ртом воздух, будто пытался надышаться на всю оставшуюся жизнь. Мешка и веревок не было, скотча тоже. Помещение, в котором он находился, походило на подвал, причем очень глубокий и совершенно глухой – ни окошка, ни лазейки, одни только бетонные стены – определил он на ощупь. Слава пошел вдоль стены, измеряя пространство своей темницы. Но оказалось, что и в свободе передвижения он ограничен. На щиколотке было кольцо, а к нему прикована длинная тонкая цепь. Пока цепь не натянулась до предела, он даже не чувствовал ее.

Обнаружив цепь, Слава почему-то даже обрадовался. Ему показалось, что это – хороший знак, свидетельствующий о том, что убивать его не собирались. Мысли замелькали одна за другой – его украли чеченцы и будут просить выкуп. Или нет – сделают рабом, заставят пасти скот. Там-то он и сбежит. Там-то…

И вдруг он понял, что безумные чувства, охватившие его теперь, он уже испытывал. Когда похитили Стасю. Тот же ужас, то же недоумение…

Стася тяжело переживала случившееся, тем более что сразу последовали грустные события – болезнь и смерть матери. А потом их сменили радостные – замужество, рождение ребенка. У Стаси не было времени на то, чтобы обдумать происшествие. А Слава с Дмитрием пришли к выводу, что просто попали в пространство действия слепого случая, а потому не стали искать ни причинно-следственных связей, ни обсуждать неприятную тему при Насте.

Но теперь, в кромешной темноте незнакомого подвала, у Славы будто открылось иное зрение. Словно озарение вспыхнула догадка о связи между похищением Стаси и его собственным похищением. Он принялся лихорадочно восстанавливать в памяти события последних дней и понял, что все дело в Стасе. Чья-то невидимая рука (и Слава мог бы поклясться, что это вовсе не рука судьбы!) в последние месяцы уводила от нее ближайших людей. Он вспомнил, каким неожиданным было для Дмитрия приглашение уехать за границу, какими поспешными были сборы и что сразу после его отлета последовало похищение самого Славы. Значит, тот, кто хочет, чтобы Стася осталась одна, очень торопится. Но с другой стороны – и эта мысль утешала! – вряд ли этот кто-то хочет похитить и ее. Иначе с нее и начали бы. Как в прошлый раз! Значит, этот кто-то нуждается в ее доброй воле. Только вот остается один единственный вопрос, что же такое сделала его Настя, что…

Призвание! Точно! Это все ее дурацкое призвание! Способности, в которые он не верил и не хотел верить. И те, кто устроил ему этот подвал и Дмитрию командировку в Тунис, прекрасно знали, что у его жены есть дар предсказывать будущее. Вот чем хочет воспользоваться невидимый враг!

Эта мысль принесла Славе облегчение. Значит, Стасе почти ничего не угрожает. Она нужна им живой и здоровой. По крайней мере – пока не предскажет все, что им нужно. Удивлению его не было предела! Способности, которые он считал надуманными и несерьезными, оказывались вполне реальными и бесценными для кого-то. Значит, Стася действительно может видеть будущее! Это удивительно! Тогда нужно вспомнить, что там она ему предсказывала… «Ты останешься жив. Они ничего не смогут сделать тебе…»

Славе стало легче. Эти люди ничего не смогут ему сделать! Ничегошеньки! Она же сказала! Он вспомнил, как однажды Стася ни с того ни с сего кинулась к кроватке дочери.

Леночка лежала, подложив ручки под щеку, и тихо вздыхала во сне. Стася упала рядом на колени и закрыла лицо руками… «Что с тобой? – Слава всерьез забеспокоился тогда и совершенно растерялся. – Стася, тебе плохо?» – «Уже нет, – ответила она. – Все прошло».

«Леночка, – вслух прошептал Слава, тихо сползая по стене вниз. – О нет!» Это было страшнее собственной смерти. Внутри все похолодело. Ему казалось, если он сделает хоть одно неловкое движение, если хотя бы пошевелится, то разобьет самое драгоценное на свете – жизнь своей маленькой дочери. И потому он сидел не двигаясь, глядя в темноту широко раскрытыми глазами и умоляя Бога, в существование которого никогда раньше не верил, не оставлять его девочку без присмотра…

Людмила пристегнула протезы, сконструированные Губкиным, и впервые встала на ноги. Вопреки ее ожиданиям, это оказалось чрезвычайно просто и не доставляло ни мучений, ни неудобств. Она, слегка пошатываясь, подошла к окну. Капли дождя колотили в стекло маленькими кулачками. В самом углу, прислонившись к стене, стоял Витя и смотрел на нее влюбленными глазами.

– Иди сюда! – тихо позвала Людмила.

Он подошел осторожно, боясь, что она будет ругаться, как всегда. Людмила поцеловала его в висок и легонько оттолкнула. Ей было неприятно, что нежность, которую она испытывала к Виктору, живет в ней. Слишком это похоже на чувства человека, разругавшегося со всеми близкими, но сохранившему добрые отношения со своей собакой. «Два инвалида», – подумала Людмила с горечью, и в ту же секунду ей захотелось убить Петра. От этой мысли лицо ее пошло розовыми пятнами, судорожно задергалась щека.

Трагедия разделила надвое не только ее тело, но и душу. Но если вторая половина тела больше не существовала, то вторая половина души не умерла, а прекрасно уживалась с первой – прежней Людмилиной сущностью. Ей, как Людмиле Воскресенской, могущественной руководительнице организации, хотелось азарта борьбы, отмщения и крови Петра. Но вторая половина просила покоя. Почему бы не жить где-нибудь за границей, в тихом, недоступном для туристов местечке, рядом с этим седым полудурком, которого она когда-то так любила и который позабыл все на свете, кроме любви к ней. В душе Людмилы шла отчаянная и жестокая борьба. То ей хотелось плакать, собирать вещи и покупать билеты на самолет, летящий куда-нибудь далеко-далеко. То она принималась сыпать распоряжениями, которые Виктор с трудом понимал, но исправно выполнял, тем временем как она чистила свой пистолет.

Людмилу порой пугало такое раздвоение. Очевидно, тяжелая травма, несколько операций, которые она перенесла, наркоз сказались самым непредсказуемым образом. Часть программы, заложенной в ее голову организацией, безвозвратно стерлась, и потому порой она вновь ощущала себя девчонкой из третьей парадной, вновь была той самой Люсей, которая когда-то давным-давно сделала свой выбор между математикой и семейной идиллией в пользу последней. Двойственность делала непредсказуемым каждый завтрашний день. Кем она проснется завтра? Любящей Люсей или мстительной Людмилой? К чему готовиться? Чего ожидать от самой себя?

Ей нужна была Стася. Эта вещунья, эта ясновидящая. Она уже сполна поплатилась, не поверив Феликсу однажды. Но похоже, он был прав, а потому вряд ли стоит сомневаться в том, что весь их род обладает чудесными свойствами. А Настя – последняя из этого рода. Людмила вспомнила, как увидела Настю впервые. Когда ей доложили, что девочка уходит от преследования, не попадается ни на какие самые хитрые крючки, она сама проехала в школу посмотреть на нее…

Настя шла по коридору навстречу Людмиле. Их взгляды скрестились как шпаги. Вдруг девочка опустила голову и быстро прошмыгнула мимо. Людмила замерла на месте. Во взгляде девочки, поначалу абсолютно равнодушном, она прочитала… жалость! Людмила очень хорошо помнила эту встречу. Она еще подумала тогда: «С чего бы ей меня жалеть?» И запомнила: эта жалость была похожа вовсе не на ту, что к уличной собачонке в ненастье, а на ту, что среди скорбящих родственников – на похоронах. Девчонка оказалась права. Теперь Людмила была достойна только жалости. Теперь она могла и понять и объяснить тот взгляд девочки. Но Стася-то увидела ее будущее сразу, с первого взгляда!

Она нужна ей! Чтобы разобраться наконец, какой же части своей души отдать предпочтение. Или вернее – какая же часть победит в конце концов? Людмила была согласна на любой вариант, лишь бы только знать – какой. Она терпеть не могла бесполезного сопротивления. Знать бы только одно – жизнь или смерть ждут ее за ближайшим поворотом судьбы? Если девчонка скажет, что жизнь, она безропотно соберет вещи и уже через несколько дней будет наслаждаться покоем где-нибудь высоко в горах, в одиноком бунгало. Если же смерть – она подготовится к ней так, чтобы утащить за собой и своего бывшего заместителя Петрушу.

Людмила мерила шагами веранду и, кусая губы, смотрела, как в лужах все увеличивались и увеличивались пузыри. «Как только прекратится этот дождь, – обещала она себе. – Сразу же, как только он прекратится…»

Петр сидел за столом, подперев подбородок руками. Впервые за долгие годы он не начал утро кипучей деятельностью, и его секретарша ни разу не заметила на его лице улыбки. Он снова и снова перечитывал дело журналиста Игоря Данилова и спрашивал себя: зачем, собственно, он с ним связался…

Дело о трех убийствах, совершенных Даном. Но одно из них не было доказано даже специалистами организации, направленными на место преступления, потому что погибла не просто молодая красивая женщина, а агент, которым организация особо дорожила. Ее звали Таня. Погибло не только сочетание редкостной красоты, ума и преданности организации, вместе с ней оборвалась единственная ниточка, которая вот-вот должна была вывести организацию в приемную самого президента страны.

Тогда один из экспертов и написал заключение о Дане, где говорилось о том, что в душе своей он носит печать уродства, лежавшего когда-то на его лице, что уродство обрело другие формы, стало куда более страшным, а потому управлять таким человеком, как Дан, не зная всей его подноготной, невозможно. Петр изучил дело уже давно, но никак не мог прийти к выводу, что именно он должен учесть, пытаясь направлятьДана. Пусть раньше он был уродом, а теперь весьма хорош собой. Но что из этого следует? Неужели то, что он убивает красивых женщин? Зачем? Из чувства мести? Кому же он мстит?

Вопросы оставались без ответов. Петр чувствовал, что все идет не так, как надо. И не исключал, что, если Дан действительно не в состоянии держать себя в руках, он может убить и эту самую Анастасию Серову-Грох, которая, судя по фотографии, приложенной к делу, была очень даже симпатичной. «Нет, – думал Петр, уже в который раз начиная пролистывать дело, – он не посмеет сделать это! Он ведь знает, как важна для меня девчонка! Он не посмеет!» А глаза тем временем вылавливали: «Не всегда способен контролировать себя. Скорее всего, не способен отказать себе в удовлетворении некоторых наклонностей».

Правильно ли он сделал, что послал Дана к девчонке? Если верить досье, из дружбы Дана и Стаси вряд ли выйдет что-нибудь путное. Петр впервые был недоволен своей работой, впервые раскаивался, что проявил излишнюю изобретательность. Нужно было просто отобрать у Насти дочку и потребовать сотрудничества. И пусть бы Дан околачивался где-нибудь рядом для подстраховки, чтобы в милицию не обратилась или каких других глупостей не наделала. Из дружбы Настя ничего делать не станет. Тем более что она, похоже, избегает близости, как чумы. Точно так же, как избегала ловушек, устроенных для нее Людмилой.

Пора было заканчивать операцию, которая выеденного яйца не стоит. Девчонка должна была находиться на попечении опытных учителей организации уже давно. Нужно только выждать момент и увезти дочку. А Настя сама придет за ней. Лучше, конечно, если по собственной воле…

Петр вызвал к себе Дана, четко и однозначно обрисовал ему суть ситуации, план ее дальнейшего развития и ту роль, которая отводилась другу-журналисту. Дан задумчиво кивал головой. Только один раз посмотрел так, что Петр чуть не вскочил со стула. Он жалел о том, что вообще ввел Дана в эту операцию. «Неуправляем, неуправляем…» – застучало в висках. Еще несколько дней назад Петр жил спокойно, считая себя самым могущественным человеком в этом городе, а теперь карточный дворец начал рушиться на глазах – сначала Людмила, потом – Дан. От них можно было ожидать всего, чего угодно…

Получив указания, Дан вышел на улицу с неприятным чувством, словно его обманули в лучших ожиданиях. Когда он увидел Стасю, мама впервые не проронила ни звука, и Дан почувствовал неладное. Мама не сказала: посмотри, какая уродина. Не было ни слов, ни звуков, ни злобного, скрежещущего тона, который он слышал всякий раз при знакомстве с новыми людьми. Но потом догадался: мама не проронила ни звука, потому что задыхалась от ненависти. Вот в чем причина. Мама возненавидела Стасю с первой встречи.

Дан прислушивался. Мама молчала. В этом молчании ему чудился непонятный упрек. Он ждал, но мама словно умерла. Настя убила его маму. Дан не мог понять – почему, что же в этой девчонке такое. Он даже пытался поговорить с мамой, вызвать ее на откровенный разговор – ночью, лежа в постели, – как часто это делал. Но его разговорчивая мама не отвечала…

Глава 13. Мама

Впервые Дан ощутил незримое присутствие матери в себе сразу же после косметической операции. Выбираясь из глубокого наркоза, глядя, как покачивались и кружились лампы дневного освещения в палате, он уловил едва различимые, но такие знакомые звуки – начиная говорить с ним, мама всегда сначала цокала языком. Такая у нее была привычка.

«Ах, как все переменилось…» – эти слова будто донес до него ветер. Он уже вполне пришел в себя, чтобы понять – никакого ветра в палате нет и быть не может. Но кто, скажите на милость, не слышал голоса умершего близкого человека, не разговаривал с ним про себя, не вздрагивал порой оттого, что показалось – тот окликнул, позвал, что-то сказал. Появлению маминого голоса Дан не придал тогда ровно никакого значения. Человеку, еще не выбравшемуся из царства наркотических грез и не такое может почудиться, не такое – привидеться.

В тот день, когда с его головы снимали бинты, Дан волновался, как никогда раньше. По телу пробегали волны легкой судороги, в голове пьяно и радостно шумело. При полном отсутствии мыслей. Он попросил оставить его одного и несколько минут простоял посреди комнаты без движения, прежде чем подойти к зеркалу и встретиться со своим новым лицом. «Ну же!» – сказала мама, и он послушно, словно ничего удивительного в том, что мама стояла рядом с ним и разговаривала, не было, двинулся к зеркалу.

На полдороге он все-таки осознал, что произошло, и воровато оглянулся. В палате никого не было. Тишину коридора нарушало лишь дребезжание металлической тележки, развозившей ужин. Ему почудилось, решил он. Снова, подсказало что-то внутри. Но та минута была слишком короткой, чтобы он окончательно понял, что мама теперь всегда будет с ним. Дан поспешил к зеркалу. Он хотел знать наверняка, есть ли у него теперь шансы на Лизину любовь.

Дан смотрел в зеркало несколько часов. Он жадно изучал свое новое лицо, привыкал к нему, жадно выискивая недостатки, изъяны, но черты лица были идеально правильными. Только вот, может быть, слишком чужими, чтобы отразить или сохранить в мягких своих линиях его душевные терзания. Лицо было безмятежно спокойным. Вся его боль, обида на природу и ненависть к людям сконцентрировались теперь в одних лишь глазах. Глаза были похожи на бездонные обрывы, окруженные острыми скалами… Он улыбнулся, боль легким уколом отозвалась где-то возле скулы – заныли свежие шрамы. «Лиза не сможет устоять перед этой улыбкой», – подумал Дан. «Да», – отозвалась мать, и он снова не обратил внимания на то, что слишком отчетливо слышит ее голос. В эту минуту у него начиналась новая жизнь. Медсестры весело подмигивали, они-то знали, помнили, каким он был раньше. Дана больше интересовала реакция незнакомых людей.

Он решил как бы между прочим пройти по коридору, когда там собирались посетители, пришедшие навестить родных и знакомых. Он замирал от счастья: никто на него не косился. Только совсем молоденькие и симпатичные барышни стреляли глазками, заливаясь пунцовым румянцем.

Прошло еще несколько дней, прежде чем он снова услышал голос матери. Это случилось возле дома Лизы, на тротуаре. Когда он заметил Лизу и затрепетал от радостного предвкушения, мать быстро пробормотала нечто вроде: «Убери волосы со лба…»

Он снова не придал этому никакого значения, но провел рукой по волосам, вглядываясь вдаль, откуда выплывала маленькая фигурка Лизы.

А вот когда Лиза прошла мимо, мать разразилась громкими проклятиями, и с этих пор игнорировать ее голос Дан не мог. Он явственно слышал каждое слово. Это удивляло его и сначала сильно беспокоило. Он несколько дней посвятил чтению оккультных книг, пролистал несколько томов по психиатрии и, как ему казалось, нашел философское обоснование явления ему голоса матери. Мать слишком любила его, чтобы покинуть на произвол судьбы в предательском мире уродов. Она не смогла уйти далеко и осталась где-то рядом – бесплотная и незримая, чтобы оберегать сына. Он тоже любил ее и много думал о ней, а потому и сумел вступить с ней в контакт. Именно так решил Дан.

Слово «контакт» фигурировало во всех эзотерических книгах. Он даже не представлял себе, как много людей слышат всевозможные голоса. От чириканья инопланетян до гласа самого Господа Бога. Дан стал одним из этих людей, все очень просто. Нужно было только научиться управляться с этим новоявленным даром, вот и все.

Дан шел по улице, сунув руки в карманы и высоко подняв плечи. Сначала он хотел сесть в машину, но потом решил, что машина – вещь слишком приметная, без нее гораздо легче затеряться в толпе. Ему непременно нужно было встретиться с Настей. Но у ее дома, вероятно, уже вертится кто-нибудь из организации, так что его машину заметят. «Правильно», – тихо шепнула мать, и Дан встал посреди улицы как вкопанный, прислушиваясь: что же за этим последует. Мать впервые подала голос, когда он думал о Насте.

Поток людей, недовольно урча, обтекал его справа и слева. Подвыпивший старик ткнулся в его спину и разразился бранью. Дан повернулся и протянул руку, чтобы отбросить старикашку, но мать возвысила голос: «Не нужно привлекать к себе внимания…» Дан не тронул старика и пошел дальше. Сердце его трепетало. Мать помогала ему. Значит, она тоже хочет, чтобы он навестил Настю. Мама с ним заодно…

К полудню дед окончательно пришел в себя, но всеми силами старался не выдать, что ему полегчало. Ему нравился сострадательный тон Насти и то, как она заботливо бегает вокруг, подтыкая по его указанию одеяло, поднося стакан с водой или бутерброд с сыром. Только когда Стася решительно сняла трубку телефона, чтобы вызвать наконец «неотложку», дед тяжело вздохнул, поднялся и сел на стул, положив ногу на ногу. Еще и присвистнул при этом, и молодецки стукнул себя по колену. Трубка выпала у Насти из рук.