С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Там они принесли жертвы, но, так как те были неблагоприятны, они повернули назад. Некоторое время спустя экспедиция прошла залив на тысячу пятьсот стадий и вышла к острову, на котором находится святилище Геракла, против иберийского города Онобы.

Они решили, что там находятся столпы, и принесли жертву богу, но, так как снова жертвоприношения были нехорошими, они вернулись обратно. Прибывшие с третьим отрядом основали Гадес и построили святилище на восточной стороне острова, а город — на западной. Поэтому некоторые полагают, что скалы пролива — это и есть Столпы, другие, — что это Гадес, а третьи располагают Столпы еще дальше за Гадесом»[14].

Попробуем выяснить, что именно хотел сказать достопочтенный Страбон, сам ссылающийся на историка Посидония Аламейского, а тот в свою очередь на финикийские легенды.

Выходцы из Тира неоднократно бывали в этом районе и раньше, в этом нет никаких сомнений. Колонии никогда не основывались спонтанно, этому предшествовала длительная подготовка — экипаж одиночного корабля не мог пристать к берегу и решить нечто наподобие: «О, какое красивое местечко! Давайте будем здесь жить!». Короткая зимовка, переждать сезон штормов — сколько угодно, но только не создание постоянного поселения!

Колонизации непременно предшествовали тщательное исследование новых земель, знакомство с их обитателями, оценка потенциала экспорта-импорта (с кем торговать на пустынных незаселенных берегах? С лисицами и летучими мышами?!) и тщательный подбор подходящей гавани. Только потом можно было снаряжать флотилию со всем необходимым: инструменты, оружие, запасы на первое время. Опять же, надо было взять с собой профессионалов: каменщики для строительства обязательного укрепления, кузнецы, плотники, жрецы наконец!

Страбон утверждает, будто первая экспедиция остановилась там, «где ныне город екситан» — сейчас эта точка соответствует испанскому городку Альмуньекар в двухстах с небольшим километрах к востоку от Гибралтара. Но тут, извольте видеть «жертвы оказались неблагоприятны» и финикийцы «повернули назад».

Следующая попытка обосноваться в Иберии тоже оказалась безуспешной, на этот раз в районе Онобы, то есть современного города Уэльва в эстуарии реки Одьель (250 километров к северо-западу от Гибралтара, на побережье Атлантики). Снова мимо — Мелькарт дал знать, что место не подходящее, хотя эстуарий и полуостров на слиянии рек Уэльва и Тинто казалось бы самой природой созданы для стоянки кораблей и закладки нового города!

Монета Гадира с изображением Мелькарта.

Закрепиться удалось лишь с третьей попытки, причем не на суше, а на острове — это сейчас испанский Кадис соединен с материком дамбой и двумя мостами, а три с лишним тысячи лет назад выбранная для Гадира территория со всех сторон омывалась водами океана...

Так в чем же дело? Отчего вдруг Мелькарт проявил такую строгость в отношении Альмуньекара и Уэльвы? Почему жертвы были столь неблагоприятны?

Мелькарт к этой истории имеет довольно опосредованное отношение — позднее, когда Гадир уже процветал, в обоих ранее отвергнутых точках поселились финикийцы, даже не вспомнив, что некогда покровитель Тира дал нехорошие знамения. Всё проще и сложнее одновременно: первые две экспедиции столкнулись с недоброжелательно настроенными иберийцами, которые не захотели видеть на своей земле незваных гостей.

Строить же город во враждебном окружении совершенно невозможно — кстати, именно поэтому в итоге был выбран остров, что резко снижало возможность нападения с суши. Само название «Гадир» означает «крепость», давая намек на противостояние с местными жителями.

Спрашивается, а чем так насолили племенам Иберии финикийские торговцы, которые вроде бы предпочитали не конфликтовать с туземцами, отлично понимая, что ссоры лишь вредят торговле — вспомним города на североафриканском побережье и вполне безмятежные отношения граждан Тира с ливийцами?

Ответ простой — жадность. Жадность, сопряженная с самым наглым обманом. Говоря научным языком — неэквивалентная торговля. У нас тому есть авторитетные свидетели.

Как мы уже упоминали, контакты финикийцев с Иберией начались задолго до появления на картах Гадира, но это была не более чем колониальная торговля в ее самом примитивном виде. На ранних этапах предколонизации говорить о каких либо государственных образованиях на юго-западе Пиренейского полуострова не приходилось — эти земли населяли разрозненные племена как пришедшие сюда в доисторические времена (иберы и васконы, родственные баскам), так и сравнительно недавно мигрировавшие на запад кельты.

Предоставим слово историку I века до н.э. Диодору Сицилийскому:

«...Хотя в этих [Пиренейских] горах есть множество густых лесов, говорят, в старые времена какие-то пастухи оставили [без присмотра] огонь, который полностью выжег всю горную область. Поскольку постоянно горевший в течение многих дней огонь (πῦρ) выжег землю, горы и стали называть Пиренеями, а на поверхности выжженной земли потекло обильно серебро: порода, из которой добывают серебро, оказалась переплавлена, вследствие чего появилось множество ручейков чистого серебра.

Туземцы были несведущи в его употреблении, однако занимавшиеся торговлей финикийцы проведали о случившемся и скупили серебро, дав взамен в незначительном количестве другие товары. Доставляя серебро в Элладу, Азию и всем другим народам, финикийцы накопили огромные богатства. При этом стремление купцов к наживе было столь велико, что когда корабли были уже слишком загружены, но серебро еще оставалось в избытке, они отсекали свинцовые части якорей и использовали вместо них серебряные. Занимаясь в течение многих лет этой торговлей, финикийцы достигли значительного могущества и основали множество поселений — одни на Сицилии и близлежащих островах, другие — в Ливии, на Сардинии и в Иберии»[15].

Насчет якорей из серебра Диодор может быть и преувеличил, желая подчеркнуть алчность финикийцев, но вот сведения о туземцах, не знакомых с употреблением серебра в культурных странах, представляют немалый интерес. Мы уже упоминали о несопоставимом уровне социально-экономического развития высокоцивилизованных тирийцев с сидонянами и дикарей, с которыми им приходилось торговать на отдаленных берегах.

Обменивать природное серебро на стеклянные бусы и бронзовые безделушки, затем вывозить металл на восток и там продавать — это же тысячепроцентная прибыль! Далее Диодор упоминает о золоте и меди, добываемых в Иберии, причем разработка копей не прекращалась и тысячу лет спустя, уже при римлянах. Но прежде всего, у иберийцев были связи с севером, с британским Корнуоллом, который античные авторы именуют Касситеридами — «Оловянными островами», откуда привозилось олово, представлявшее для финикийской торговли не меньший, а то и больший интерес, чем серебро, ввиду его редкости и ценности. А кроме олова с севера привозили янтарь — в средиземноморье янтарь добывался только на Сицилии в небольших объемах.

Как долго продолжался откровенный грабеж Иберии мы не знаем, но что Диодор, что Страбон, что Плиний хором уверяют нас в одном очевидном факте: на экспорте достававшихся практически даром металлов в Грецию и Переднюю Азию финикийцы сколотили колоссальное состояние. Однако, они не учли «цивилизующего фактора» носителями которого сами же и были: оживленная торговля с Иберией способствовала разложению общинно-родового строя и выделению аристократии, которая со временем начала задумываться о том, что эти пройдошливые корабельщики чего-то явно недоговаривают, а их неодолимая тяга к невзрачному металлу появилась неспроста. Надо бы разобраться, в чем тут загвоздка.

Со временем иберийцы наладили связи с этрусками, которые, видимо, и объяснили неумытым варварам, что серебро — это серебро, и менять его разноцветные стекляшки финикийского производства несколько неосмотрительно и убыточно. Главы иберийских племен, уже начавших создавать некое подобие федеративного государства с центром в поселении Тартесс на реке Гвадалквивир, наконец-то поняли очевидное: их нагло и беспардонно обманывают.

Не исключено, что резкое изменение отношения к финикийцам было спровоцировано не только их экономическими претензиями на монополию в области торговли металлом. Милая финикийская привычка хватать людей на побережье и продавать в рабство тоже не могла вызывать симпатий. Вдобавок, они относились с явным пренебрежением к чужим религиозным культам, в любой посещаемой точке возводя храм своего ненаглядного Мелькарта.

Отношения с иберийцами были надолго испорчены, потому-то основать Гадир получилось лишь с третьего раза, и то пришлось устаиваться на безопасном острове. Терять прибыль от продажи пиренейских металлов в Финикии не хотелось, а значит следовало менять политику: от колониальной (и возмутительно неэквивалентной) торговли переходить непосредственно к колонизации с опорным пунктом в Гадире, откуда можно будет распространять свое влияние дальше.

Доходы приносимые рудниками в Иберии были настолько велики, что финикийцы решили бороться за них не считаясь с потерями — в противовес обычной практике не вступать в конфликты с местным населением и не захватывать чужие земли. Вдобавок, необходимо было создать цепочку промежуточных пунктов между Иберией и Финикией, где экипажи кораблей могли отдохнуть и пополнить припасы — мы помним, что хорошо знакомая нам Утика появилась уже после основания Гадира, как раз в качестве такой вот базы.

Если взглянуть на карту, то выяснится, что практически все ранние финикийские колонии на Пиренейском полуострове (кроме Гадира) располагались на южном побережье к востоку от Гибралтара. Почему? Казалось бы, нет ничего удобнее долин рек Тинта и Одьель, причем реки судоходны, по ним можно подняться во внутренние районы страны, к Тартессу, поближе к рудным залежам.

Южное побережье отделено от континентальной Иберии Андалузскими (или Бетскими) горами — хребтом, тянущимся на 600 километров от Гибралтара до Валенсийского залива к востоку. Прибрежная зона вполне пригодна для земледелия, есть реки, но опять же, атлантический берег выглядит куда привлекательнее! Складывается полное впечатление вынужденности появления финикийских поселков именно на юге – чтобы попасть во внутренние районы страны надо сперва перебраться через горы, естественный барьер.

Перевалы в Андалузских горах вполне проходимы даже зимой, но их куда удобнее оборонять и контролировать, чем долины рек. С учетом одного-единственного Гадира, сумевшего закрепиться на западе, пейзаж выглядит так, будто иберийцы-тартесситы сделали все возможное, лишь бы не пустить чужеземцев на свои коренные земли. Колонии Тира изолированы, и только Гадир торчит как бельмо на глазу!

Вывод однозначен: вожди Тартесса принципиально не допускали финикийцев к главным богатствам своей страны. В эпоху, когда государство у иберийцев еще не сформировалось, выходцы из Тира или не успели, или не догадались вовремя захватить стратегически важные точки на атлантическом берегу. А скорее всего стали жертвами исходного постулата, гласящего, что проникновение на чужую территорию далеко от берега слишком дорого и хлопотно.

В Африке так и было. Но только не в Иберии! Успей финикийцы подчинить своему господству внутренний регион с рудными жилами, они могли бы сказочно обогатиться. Царь Крез рядом с ними выглядел бы убогим попрошайкой в жалком рубище, вымаливающем скудное подаяние на ступенях храма Мелькарта!

Однако, не судьба — теперь придется работать с тем, что есть, сиречь признать первенство Тартесса в торговле металлом, или попытаться оттеснить аборигенов силой.

Тартесс с ближайшими греческими и финикийскими колониями.

До нас дошло несколько свидетельств о вооруженных столкновениях финикийцев с тартесситами. У позднего (V век н.э.) римского автора Феодосия Макробия мы встречаем вот такой пассаж:

«...Ведь когда Терон, царь ближней Испании, подвигся в [своем] безумии на захват храма Геркулеса, вооружившись отрядом кораблей, гадитанцы на военных судах выступили против. И битва продолжалась с равным военным счастьем до того, [пока] царские корабли внезапно [не] обратились в бегство и [не] сгорели, одновременно охваченные нежданным огнем. Весьма немногие из врагов, которые остались [в живых], будучи захваченными, показали, что они представлялись себе львами, превосходящими корабли гадитанского отряда, и что вдруг их корабли [были] сожжены посланными лучами, [такими], какие изображаются на голове Солнца»[16].

«Геркулес», как мы давно выяснили, это тирийский Мелькарт. Судя по негативной оценке царя Терона и описанию доблестных гадитан (то есть, граждан Гадира-Гадеса), Макробий основывался на финикийской легенде, да и мифическая составляющая о ниспосланных «лучах» вовсе не обязательно является выдумкой — возможно, финикийцы применили какую-то горючую смесь, чтобы поджечь вражеские корабли. Ближнюю же Испанию можно трактовать исключительно как Тартесс — значит, стычки и впрямь происходили, пускай мы и не знаем достоверных подробностей, а сообщение Макробия кратко и туманно.

Намеки на серьезные войны есть и у Юстина:

«После правления испанских царей первыми захватили власть над [этой] провинцией карфагеняне. Это произошло потому, что предки жителей [нынешнего] Гадеса по повелению божества, полученному ими через сновидение, перенесли из Тира, откуда происходят и карфагеняне, [культ] Геркулеса в Испанию и основали там город; когда же соседние испанские племена стали завидовать росту этого города и начали нападать на гадитан, то карфагеняне послали помощь своим соплеменникам. В результате удачного похода карфагеняне, правда, защитили гадитан от несправедливых нападок [испанцев], но сами еще более несправедливо подчинили своей власти часть [этой] провинции»[17].

Не исключено, что Юстин запутался или неверно передал исходный текст Помпея Трога. Гадир появился задолго до основания Карфагена — почти три столетия! — и карфагеняне при всем желании не могли оказать помощь соплеменникам в ранний период существования финикийской колонии на Атлантическом побережье. Возможно, он описывает два разных события, объединив их в одно, а может быть старые карфагенские хроники на которых основывался Трог оказались слишком краткими, отметив лишь два важных события: появление Гадира и одновременный конфликт его жителей с обитателями Тартесса, а уже через много лет начало карфагенской экспансии.

(Впрочем, мы заново разберем приведенную выдержку из «Эпитомы» значительно ниже, в совершенно ином контексте).

Пока можно сделать три вывода. Первое: едва тартесситы осознали, что гости с востока ведут себя самым хамским образом и пытаются наложить лапу на природные богатства Иберии, федерация племен приняла самые решительные меры, чтобы не допустить финикийцев к источнику богатств: копям. Второе: Иберия оказалась для финикиян настолько важна экономически, что закрепиться там следовало любой ценой, не взирая на потери и расходы. Доступ (путь даже при посредничестве тартесситов) к металлам Пиренейского полуострова оправдывал любые затраты.

И, наконец, третье: обе стороны однажды осознали, что сытый симбиоз приносит куда больше пользы, чем открытая конфронтация — у иберийцев был металл, но отсутствовали средства его доставки покупателям на востоке. Если с этрусками Италии еще можно было как-то кооперироваться (конным ходом по суше, через южную Галлию), то в период тотального господства финикиян на море перевезти самостоятельно ценный груз в Египет или Палестину и далее на восток тартесситам не представлялось возможным. Хочешь, не хочешь, а придется договариваться...

* * *

Вернемся, однако в молодой Карфаген, где умудренные опытом «десять старцев» размышляли на тему как жить дальше, и чем зарабатывать на пшеничный хлеб с оливковым маслом и соловьиным язычками. Было бы неплохо так же иметь пурпурные ткани, золотую посуду и красивых рабынь. Для всего этого требуются деньги.

Ответ лежал на поверхности: достаточно контроля за побережьем Ливии и островом Сицилия, чтобы ворота в западное Средиземноморье оказались в руках карфагенян. А следовательно, весь транзит ценнейших грузов с запада на восток и обратно будет находиться под пристальным надзором.

Конечно, до времени выходить открыто против Тира с его флотом и колоссальными ресурсами было бы слишком самонадеянно, но поговаривают, будто где-то там, очень далеко, в Ассирии, строят далеко идущие планы по расширению империи.

Если же ассирийцы ухитрятся ликвидировать Финикийскую метрополию и лишат оную бесспорного могущества, то освободившиеся от вассальной зависимости колонии смогут выйти на принципиально новый уровень, получив полную свободу действий — см. Сицилийский пролив и металлы Иберии...

Стоит лишь немного подождать.

Часть III

КАРФАГЕН ДОЛЖЕН БЫТЬ!

Глава I.

Крах метрополии

Благодаря многочисленным книгам наподобие «Один день из жизни римлянина» мы имеем достаточное представление о гражданах Вечного Города, их привычках, быте и повседневности — благо исторически достоверных источников сохранилось очень и очень много. Чего никак не скажешь о Карфагене: литература и хроники утрачены безвозвратно, имеющиеся описания созданы руками недругов (или, в лучшем случае, людей безразличных), посему реконструировать обобщенный портрет среднестатистического карфагенянина VIII-VI веков до н.э. практически невозможно. Да и о городе раннего периода мы имеем самое смутное представление — как он мог выглядеть, предположим, через пятьдесят лет после смерти царевны Элиссы? Чем жил? Каковы были главные новости и важные внутренние события? Как жители отдыхали и развлекались? Как складывались их отношения с ливийцами?

Ничего. Пустота. Римский меч и течение времени сделали свое дело.

Однако, некоторые сведения все-таки сохранились. Давайте попытаемся собрать их воедино.

* * *

Мы покинули Финикию в 732 году до н.э., после того как ассирийский царь Тиглатпаласар III успешно разгромил коалицию Израильского и Дамасского царств, заодно прибрав к рукам всё побережье вплоть до Синайского полуострова и границы с Египтом. Тир и Сидон, возглавляемые Хирамом II уплатили гигантскую дань, а граждане городов быстро поняли: многовековая вольница закончилась, теперь они зависимы от Ассирии.

Ассирийская держава и зависимые территории.

Стоило бы кратко объяснить причины, по которым ассирийские цари начали столь масштабную экспансию — умозрительные «честолюбие» или «жажда славы» тут стоят далеко не на первом и даже не на третьем местах, хотя и присутствуют. В истории Древнего мира вновь сыграл ведущую роль экономический фактор.

Бронзовый век угасал, постепенно наступала эпоха Железа, а с ней появился и новый тип государственного устройства. В прежние времена «прототипы» империй (наподобие Хеттского царства) являли собой рыхлый конгломерат многочисленных городов, племен или народов, где более слабые платили подати более сильному и предоставляли ему военную помощь по необходимости. При этом сохранялись автономия, собственное управление и определенная экономическая свобода

Прибавочный продукт (то есть производимый сверх необходимого излишек) добывался не только прилежным трудом на пшеничных полях, но и освященной временем традицией набегов на окрестные земли, со всеми полагающимися для этого благородного занятия атрибутами — взиманием разовой дани, угоном пленников в рабство, непринужденным грабежом и прочими занятиями для настоящих мужчин.

Довольно быстро выяснилось, что подобные набеги не всегда эффективны: военная фортуна дама изменчивая и своенравная, а если десять раз ходить войной на соседей, даже неизменно побеждая при этом, у них почему-то начинает иссякать запас золота, зерна и населения в целом. Непорядок — разгромив город и подчистую изъяв все имеющиеся ценности, приходится ждать десятилетиями, пока там вновь появится что-нибудь заслуживающее внимания и требующее расходов на следующий поход. А ведь может и не появиться — оставшиеся люди уйдут, а развалины зарастут бурьяном.

Еще можно было импортировать рабочую силу — вспомним «Ассирийское пленение» обитателей Израильского царства. Но и тут с прибавочным продуктом возникали трудности: депортированных надо кормить-поить и хоть как-то обеспечивать всем необходимым, иначе они перемрут без всякой пользы. Это накладно. Есть и другой вариант: зарабатывать на купеческих путях, собирая пошлины с товаров и ведя выгодную торговлю, однако торговля подразумевает не создание прибавочного продукта, а всего лишь его перераспределение. Тупик.

Данная система определенно нуждалась в реформировании и качественном скачке вперед, поскольку в Бронзовом веке рост прибавочного продукта, сиречь необходимых для развития излишков, критически замедлился, а то и вовсе остановился. Исходная «бронзовая» тирада, — военный грабеж, насильственное увеличение числа работников за счет побежденных народов и паразитирование на торговле, — полностью себя изжила.

Ассирийцы первыми догадались, что если хочешь быть богатым и счастливым, следует любой ценой найти способ расширенного воспроизводства. Требовалось наращивать число средств производства (на окраинах) и вслед за ними поднимать «потребительский рынок», то есть увеличивать разнообразие и количество предметов потребления (в метрополии).

Отсюда вытекает необходимость обязательного взаимодействия между разными географическими областями — промышленными (металлы и ремесло) и аграрно-сырьевыми. Если какой-то из этих сегментов отсутствует или недостаточен, его следует включить в схему насильственно: завоевать и подчинить своему абсолютному влиянию.

Говоря словами советского ученого И.Б. Циркина — «Экономической причиной образования ближневосточных империй, в том числе первой из них — Ассирийской, и было объединение под одной властью дополняющих друг друга хозяйственных регионов, включая источники сырья»[18].

Настолько сложная цель требует не менее инновационного подхода к ее реализации. Если Хеттское царство когда-то основывалось на принципах родственных, географических или торговых связей нескольких соседних народов, то царям Ассирии огнем, мечом и террором предстояло подчинить племена не то, что отдаленные, но зачастую даже не слышавшие о существовании друг друга. Племена с разной культурой, разными языками и божествами.

А главное, сплотить их в рабочую систему расширенного воспроизводства, для чего требовались глобальные структурные изменения в государственной организации и управлении. Требовалась жесткая «вертикаль» без сопливого либерализма с «автономиями», «самоуправлением» и иными прогнившими пережитками Бронзового века!

Однако, сделать это у первой мировой империи получилось далеко не сразу, а когда светлая мысль о срочных и необходимых реформах окончательно оформилась в головах владык Ассирии, было уже слишком поздно — время безвозвратно утекло...

* * *

Давайте вновь сделаем краткий экскурс в историю соседей финикийцев и сделаем акцент на некоторых странностях и доселе не разрешенных загадках сопровождавших строительство Ассирийской империи на ранних этапах.

Это поможет нам разобраться в дальнейших событиях, оказавших влияние на судьбу Финикии и всего Средиземноморья в целом.

Выдающийся ассириолог Адольф Лео Оппенгейм в книге «Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации» обращает особое внимание на контрасты ассирийской истории — периоды резких взлетов и могущества сменяются временами столь же глубокого упадка. Вот что говорит Оппенгейм по этому поводу:

«...Путем проведения ежегодных походов ассирийским царям, начиная от Арикденили, удалось создать ряд более или менее эфемерных империй. Они часто внезапно распадались — обычно со смертью царя-завоевателя, но завоевания возобновлялись, и они расширялись снова и снова, а их организация становилась более тщательной. Способность быстро восстанавливать свои силы и увеличивать свою мощь следует считать столь же типично ассирийской чертой, как и удивительную нестабильность структуры управления».

Последние слова являются ключевыми для понимания особенностей Ассирии, как первопроходца на имперском поприще. Центральной проблемой являлась крайняя неустойчивость и малая эффективность государственного механизма, постоянно дававшего серьезные сбои, которые приводили к удручающим последствиям.