С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Чистейший, дистиллированный прагматизм. Бизнес, ничего личного — типично финикийский подход к делу. Мы уже упоминали о практике похищений людей на берегах и дальнейшей продаже в рабство, а значит Элисса сотоварищи были с таковой практикой отлично знакомы и не преминули воспользоваться распространенным пиратским опытом. Тем более что из 4–й главы «Эпитомы» мы знаем, что на кораблях находилось много перешедших на сторону царевны «царских слуг» и «молодежи» — то есть солдат, которые, в отличие от бежавшей аристократии, семьи взять с собой никак не могли.

Восемьдесят девушек — это не шутки. По дороге всех их нужно кормить-поить, разместить на кораблях с минимальным комфортом и довезти живыми-здоровыми — иначе предприятие теряет смысл! Получается, что Элисса обладала достаточными средствами, чтобы обеспечить свою эскадру продовольствием и всем необходимым. Ах да, конечно, вывезенные из Тира сокровища Археба должны были этому поспособствовать.

До Утики оставалось примерно две тысячи двести километров, и то если двигаться строго по прямой, не заходя в попутные гавани для пополнения запасов. С учетом необходимых остановок можно смело положить сверху еще полтысячи километров минимум.

* * *

Изложенная выше версия Юстина о событиях в Тире является общепринятой — как не пожалеть несчастную Элиссу, ставшую жертвой необузданной алчности Пигмалиона, чтоб его Мелькарт разразил! Однако, имеются и другие гипотезы, которые необходимо здесь привести ради пущей объективности. Гипотезы более чем реалистичные и имеющие логические обоснования.

Юстин, основывавшийся на «Филипповой истории» (ныне утерянной) Гнея Помпея Трога, наверняка знакомого с выкладками карфагенских историков, выдвигает на первый план апологетическое сказание об Элиссе — конечно же, карфагеняне никак не могли говорить дурно об основательнице города, а ее противника Пигмалиона изображали самыми черными тонами. Однако, в тексте «Эпитомы», сиречь короткой выдержки из работы Трога, записанной Юстином, есть крайне примечательная строчка:

«...В это время в Тире скончался царь Муттон; он назначил своими наследниками сына Пигмалиона и дочь Элиссу, девушку необыкновенной красоты. Но народ передал царскую власть Пигмалиону, еще очень молодому»[13].

Титульный лист издания «Эпитомы Помпея Трога» авторства Юстина. 1519 г.

Всплывают весьма пикантные и наводящие на нехорошие размышления подробности. Оказывается, наследниками трона были оба ребенка Муттона!

Практика соправительства не была чем-то исключительным или вопиющим, взять хотя бы вавилонских царей Набонида и Валтасара. Власть женщины так же не считалась наглым попранием устоев, достаточно вспомнить ассирийскую царицу Шуммурамат, правившую примерно в это же самое время, 811-805 годы до н.э. Возможно, старшая сестра Элисса имела права регентства при малолетнем Пигмалионе, а возможно они действительно должны были стать соправителями.

Двойное наследование окрашивает полотно принципиально новыми красками. Народ (populus) передает власть единолично Пигмалиону, отстраняя Элиссу, уже вышедшую замуж за жреца Мелькарта, то есть принадлежащую к высшей аристократии (senatores, principes).

Если с «сенаторами» и «принцепсами»/«первыми» всё более или менее понятно –администраторы, жрецы и олигархи, — то что обозначает слово «народ»? Ну не портовых же грузчиков, водоносов, золотарей и прочий пролетариат? Советская историческая школа (профессор М.Л. Гельцер) сразу указала на абстрактную «классовую борьбу», но речь, безусловно, идет о борьбе внутридинастийной — между двумя группировками, одна из которых сделала ставку на Элиссу (а точнее ее мужа Археба, «второго после царя»), а другая на молодого Пигмалиона.

Если предположить, что после возможной смерти Пигмалиона Археб сам стал бы царем (по праву законного брака на наследной принцессе), то сюжет становится и вовсе захватывающим...

Под термином «народ» скорее всего подразумевается тирский «средний класс», работающие «на земле» практики, суровые прикладники: капитаны кораблей, владельцы ремесленных предприятий, купечество средней руки — все те, кто имел голоса в совете старейшин и в народном собрании. Причем они обладали достаточной силой и влиянием, чтобы протолкнуть решение о передаче царской власти Пигмалиону в ущерб Элиссе и зажравшейся аристократии, не стоявшей у руля торгового судна, не рисковавшей жизнью в отдаленных морях, не производившей стекло или пурпур, а только подсчитывавшей дивиденды с выгодных вложений и щедрые подарки храмам.

Дальнейшее просчитывается без малейших трудностей: Археб с «сенаторами и принцепсами» учиняет заговор против Пигмалиона, но комплот или раскрыли загодя, или подавили после открытой попытки мятежа. Жрец Мелькарта в результате погиб, а его сторонников вынудили покинуть город. Или они сами предпочли бегство возможным репрессиям.

Теория переворота, кстати, объясняет, почему Пигмалион продолжал столь долго править — убийство жреца в храме особо почитаемого Мелькарта, да еще «возле алтаря» могло повлечь обвинение в святотатстве и свержение, но царь остался на своем месте, а гибель Археба видимо не произвела на «народ» особого впечатления: все отлично знали, что он сам виноват.

В сухом остатке мы наблюдаем не трагическо-романтическую историю обиженной злым братишкой царской дочки, а столкновение двух партий, за которыми стояли определенные социальные круги: аристократия (потерпевшая поражение) и условный «средний класс», составлявший большинство тирского населения — иначе им не удалось бы одержать в этом противостоянии победу и побудить «сенаторов и принцепсов» вместе со своей ненаглядной Элиссой забрать столько золота, сколько могли унести, и не медля отправиться в изгнание в Африку.

Тем не менее версия о «пострадавшей» Элиссе и «вероломном» Пигмалионе вошла во все исторические трактаты и учебники, а традиция есть традиция — не нами заведено, не нам и менять...

* * *

О дальнейшем маршруте и продолжительности плавания кораблей Элиссы можно лишь догадываться, но если конечной точкой сразу была установлена Африка, то суда наверняка не стали блуждать в лабиринте Эгейских островов, а пошли к югу, в сторону полуострова Киренаика и далее вдоль берегов Ливии на запад. К чему ненужный риск? Вдобавок, по дороге отыщутся финикийские поселения, где можно рассчитывать на помощь.

Спустя неполные три тысячи лет после путешествия Элиссы трудно судить о скорости передвижения ее кораблей. А. Снисаренко в книге «Властители античных морей» утверждает, будто от Тира до Гибралтара финикийцы доплывали за одно лето, а судно за день проходило около 50 километров.

Ночевки, как в полузабытые уже времена каботажных плаваний, теперь были вовсе не обязательны — финикийцы первыми освоили ночные переходы и выяснили, что путеводной является именно Полярная звезда, а не Большая медведица, по которой предпочитали ориентироваться греки. Секреты навигации выходцы из Тира считали едва ли не важнейшей тайной и не посвящали в них чужеземцев: если хочешь доплыть до нужного пункта, найми финикийский корабль с финикийским же экипажем, за умеренную плату они быстро и надежно доставят тебя хоть в Британию, хоть в Индию.

Практический подход к мореплаванию подразумевал, что идти к цели следует по наиболее короткому и безопасному маршруту, то есть держаться надо поближе к своим. Первым финикийским городом за Киренаикой был Лептис Великий, основанный выходцами из Сидона (по Саллюстию) или Тира (по Плинию). Сразу за Лептисом, в двух дневных переходах, располагались колонии Эа (ныне Триполи) и Сабрата; греки назвали этот район Триполитанией — три полиса, три города. В любом из них можно было остановиться на отдых, купить еды и запастись водой. Ни единый из древних историков не рассказывает, как проходил дальний поход Элиссы, но разум нам подсказывает, что без захода в дружественные гавани тирская царевна обойтись никак не могла.

От финикийской Сабраты до Утики рукой подать — меньше пятисот километров по морю, причем визит беглецов в Утику представляется само собой разумеющимся; может быть Утика и уступала городам Триполитании в богатстве и населении, но тут имелись еще и политические соображения...

Надо думать, именно в Утике Элиссе показали, где удобнее основать «новый город» — длинный мыс тридцатью километрами юго-восточнее, полностью отвечавший традиционным финикийским запросам: подходы с суши можно контролировать небольшим числом воинов, рядом две лагуны и глубокая бухта.

* * *

Историческая топография раннего Карфагена темна и неопределенна — рельеф местности с тех пор очень сильно изменился и мы не знаем, как именно выглядело это место в 814 году до н.э. С огромной долей вероятности там и прежде находился совсем небольшой поселок — на это указывают археологические данные. Святилище богини Тиннит, изучавшееся с 1923 года, находилось совсем рядом с западной окраиной карфагенской торговой гавани, а найденные там в самом нижнем слое керамические урны с геометрическим рисунком полностью соответствуют керамике Финикии; датируются они IX-VIII веками до н.э.

В свою очередь высеченный в скале рядом со святилищем Тиннит древнейший финикийский храм и вовсе относят к XI-X векам, благодаря найденным осколкам лампы, аналоги которой в эти века использовались в Ханаане и Палестине. Храм, безусловно, появился здесь до начала массового заселения, а более позднее святилище Тиннит было лишь знаком преемственности — так или иначе финикийцам этот мыс был хорошо знаком и прежде...

* * *

Итак, приехали. Можно выгружаться.

Дальнейшие события вошедшие в культурную традицию проходят по ведомству чистейшей мифологии, вряд ли имея отношение к реальности. Якобы местный ливийский царь Гиарб, у которого Элисса хотела купить землю, согласился, но с условием: получишь столько земли, сколько покроет воловья шкура. Финикийка применила национальное коварство — шкуру разрезали на тончайшие полоски, связали их вместе и «воловья шкура» обнесла территорию аж в 22 стадия. Если считать стадий по греческой системе мер в 178 метров, то получается 3916 метров.

Царевна Элисса основывает Карфаген. Современная иллюстрация.

Это место было названо «Бирса», от греческого βύρσα — «снятая шкура».

Не обошлось без очередной драмы: Гиарб воспылал к Элиссе страстью и захотел на ней жениться; в случае отказа ливийцы пойдут войной на Карфаген. Элисса, чтобы избежать гибели Нового города, не то предпочла жертвенное самосожжение, не то бросилась на меч. Вся эта история вошла в миф о Дидоне и Энее, растиражированный Вергилием в поэме «Энеида», но, как и было сказано, это всего лишь красивая легенда, не взирая на тот неоспоримый факт, что Элисса и Пигмалион абсолютно реальные исторические персонажи, равно как и бегство из Тира — достоверно.

Разобраться, что происходило на самом деле в первые годы после основания Нового города (Карт-Хадашт по-финикийски) сейчас невозможно. Подробные сведения отсутствуют, а карфагенские библиотеки не сохранились по понятными причинам — римляне старательно вымели память о своем противнике. Однако, кое-какие заключения мы все-таки сделаем.

Была Элисса и ее спутники жертвами коварства Пигмалиона или наоборот, сами участвовали в заговоре против царя Тира, это в сущности неважно. Главное, что Карфаген с самого момента закладки первого камня оказался независимым городом — ведь его основатели были оппозиционны метрополии и, по крайней мере на первом этапе, не собирались поддерживать с Тиром никаких отношений.

Здесь сразу встает важный вопрос: а почему вдруг Элисса не поселилась в Утике, городе с какой-никакой инфраструктурой и удобствами, приличествующими царевне? Теоретически, сородичи-финикийцы не должны были отказать в гостеприимстве царской дочке? Отчего Элисса предпочла жалкую деревеньку на отдаленном мысу? Возможно, деревни там и вовсе не было, а упомянутый выше древний храм XI-X веков до н.э. построили зимовавшие в Ливии финикийцы, затем отправившиеся дальше, к Мелькартовым столпам?

Напрашивается вывод, что жители Утики не хотели возникновения проблем с Тиром — формально все финикийские поселения были административно подчинены метрополии, а в случае эксцессов или неповиновения Тир мог применить соответствующие меры воздействия и внушения: вспомним экспедицию Хирама Великого в Утику, когда горожане отказались платить подати. Принять беглую царевну и аристократов, находившихся в непримиримом конфликте с Тиром? Нет, спасибо, давайте не будем нарываться на неприятности.

Юстин извещает нас: «Жители Утики прислали [к Элиссе и ее спутникам] послов с дарами как к своим соплеменникам, убеждая их основать город на том месте, где они уже расположились по воле судьбы». Разумеется, одно дело пустить изгнанников в свой дом, юридически находящийся под властью царя, совета старейшин и народного собрания Тира, и совсем другое — нанести визит вежливости новым соседям, которые наверняка громко задекларировали, что Пигмалиону не подчиняются, а на Тир и его законы чихать хотели. Теперь мы сами по себе! В свою очередь Утика хорошо помнила флот Хирама Великого и неудачную попытку получить самостоятельность, в дальнейшем рассчитывая на поддержку со стороны Нового города в случае каких-либо затруднений. Все остались довольны.

Теперь надо было решить вопрос с местным населением — ливийцами. Легенду о воловьей шкуре и похотливом царе Гиарбе мы оставим поэтам и романтикам, а сами обратимся к фактам.

Господствующая над местностью высота, холм вошедший во все анналы под названием Бирса, скорее всего и впрямь был куплен у туземных вождей, которые, по Юстину, «обрадовались прибытию чужеземцев и возможности торговать с ними» — ливийцы давно были знакомы с обитателями Гиппона, Утики и Гадрумета, понимая выгоду общения с финикийцами. Упоминается и ежегодная дань, установленная за пользование землей; в современной трактовке это была арендная плата за дополнительные территории в районе Нового города.

К поселку начало стекаться местное население с товарами для обмена и продажи: продовольствие, звериные шкуры, домашние животные. Кого-то из ливийцев карфагеняне нанимали для общественных работ: как и положено у финикиских колонистов, Бирсу начали обносить стеной.

Вершина холма Бирса в 1899 году. Собор св. Людовика находится на месте карфагенского храма Эшмуна.

На первых порах будущий мегаполис, — второй по величине после Александрии город Средиземноморья! — выглядел совсем непрезентабельно: маленькое укрепление на холме, хижины туземцев, которых пускали к себе жить космополитичные финикияне. Нет чуждых народов, есть потенциальные покупатели! В гавани начали появляться корабли из других городов, в основном с транзитными грузами, но кое-какие товары на продажу у них обязательно были в наличии...

Как могла выглядеть структура управления ранним Карфагеном? Вряд ли беженцы из Тира решили изобрести что-то принципиально новое и революционное, избрав хорошо отработанную веками схему ханаанских городов-государств: царица, совет старейшин, народное собрание. Сколько лет правила Элисса, каковы были ее полномочия как царицы, точные обстоятельства смерти — все это покрыто беспросветным мраком, а использовать в качестве источника «Энеиду» Вергилия было бы опрометчиво. По крайней мере Элисса не оставила детей и наследников, иначе о их сохранились бы хоть какие-то малейшие и косвенные упоминания.

Элисса на банкноте 10 тунисских динар, как основательница города.

Может быть следующий царь Карфагена был выборным. Не исключено, что монархию отменили явочным порядком когда Элисса умерла — она была последней и единственной из древней династии, других претендентов не нашлось.

Юстин рассказывает о неких «десяти пунийских старейшинах» (principibus, первые, первейшие), решавших важные вопросы еще при Элиссе. Совет продолжил свое существование и в дальнейшем, ориентировочно до VI века. Полибий во «Всеобщей истории» называет этих десятерых словом γερουσία — сенат, но не в римском понимании данного термина, а в греческом, наподобие двадцати восьми «сенаторов» Спарты, которые служили третьей силой, уравновешивающей власть царей и народного собрания.

* * *

Если верить общепринятому канону и дате основания Карфагена в 814 году до н.э., до появления в истории города Рим остался 61 год, а на семи римских холмах сейчас паслись дикие козы...

Глава IV.

Люди гибнут за металл!

Неизвестно, когда у руководства Нового города произошло осознание важности стратегического положения Карфагена, однако такие мысли должны были возникнуть довольно быстро — хотя бы основываясь на опыте ближайших соседей из Утики. Их давнее стремление к независимости от Тира было обусловлено не только потенциальным богатством африканских земель.

В Утике сообразили, что контроль над проливом между Ливией и Сицилией (в самом узком месте чуть более 140 км., от Карфагена 210 км.) — это золотое дно. Случись легендарному царю Мидасу узнать, какие невероятные возможности скрыты в обладании этим географическим сокровищем, он отказался бы от дара Диониса превращать прикосновением любой предмет в золото и основал на берегу пролива гавань, дабы сказочно обогатиться!

Древняя Сицилия эпохи Карфагена. Указаны земли туземных племен – сикулов, сиканов и элимийцев.

...Если не считать мелких стычек в прибрежными народами, случавшихся чаще всего по недоразумению, финикийцы всего в одном случае всерьез воевали за то, чтобы обустроить колонию именно там, где они хотят. Это при крайне скептическом отношении к дорогостоящим военным операциям за морем и стремлении уладить назревающий конфликт самым верным и обезоруживающим способом: подкупом. Название этой колонии — Гадир или Гадес, город основанный незадолго до Утики.

Но при чем тут Сицилийский пролив? Дело в том, что из Гадира, построенного на Пиренейском полуострове за Мелькартовыми столпами, на восток шел неиссякаемый поток металлов с рудников, находившихся на территориях нынешних Испании и Португалии, да еще и олово из британского Корнуолла, где разрабатывались уникальные россыпи этого ценнейшего материала, как компонента для выплавки бронзы. Тирийцы, под чьей властью пребывал Гадир, получали с перепродажи металлов запредельные доходы, а морская трасса, по которой груз везли в Левант и на греческие острова располагалась ровнехонько на виду Утики и Карфагена.

За сохранность вывозимых из Гадира серебра, свинца, олова и других материалов можно было не беспокоиться, пока Утика и расположенные рядом города оставались в административном подчинении Тиру. Никто же не станет грабить своих? Но тут появляется Карфаген — самостоятельный город-государство, да еще состоящий в сложных отношениях с метрополией. И Карфаген имеет свой интерес в торговле западного Средиземноморья: независимость от Тира вовсе не означает, что надо забыть о столь важной для финикийцев вещи, как гешефт — основной национальной идее, фундаменте всего и вся.

Средневековая карта Гадира. Крепость находится там же, где и во времена Финикии, на узком мысу левее центра.

...Несколько слов о металлургии Древнего мира в целом. В период Бронзового века существовало несколько основных центров по добыче и выплавке металлов. В Анатолии, Тимне (район нынешнего Эйлата), в континентальной Греции, на Кипре, Приблизительно с 1600 года до н.э. Кипр становится едва ли не основным поставщиком меди и центром производства бронзы.

Египту и Месопотамии повезло гораздо меньше: египтяне разрабатывали не самые богатые медные копи на Синайском полуострове, а вот олова для выплавки бронзы у них не было вовсе — приходилось покупать, точнее обменивать на зерно. Аналогичная картина складывалась в Междуречье — с металлами в этом регионе Благодатного полумесяца дело обстояло совсем печально, и добыть их можно было двумя способами: или отправляться в военную экспедицию в Анатолию в расчете от души пограбить, или следовать египетскому примеру и менять на хлеб. Как мы и говорили — сырьевая экономика в чистом виде.

Установилось международное разделение труда: из Междуречья и долины Нила шла пшеница, из Греции, Малой Азии и с Кипра экспортировались металлы, а финикийцы обеспечивали надежный транзит грузов и получали свой процент с перепродажи. Одна беда — олова для выплавки бронзы было критически мало, этот ресурс являлся крайне дефицитным.

Якобы тирийцы и сидоняне узнали от этрусков (в другой версии — греков), будто где-то на западе есть страна богатая оловом и серебром, а тамошние дикари не имеют ни малейшего представления о том, на каких богатствах сидят, не рассматривая невзрачное тусклое серебро как драгоценный металл.

«Очень интересно, — сказали финикийцы, начав прикидывать в какую сумму обойдется экспедиция. — Это же какие перспективы для коммерции! Надо сходить морем на запад, посмотреть!»

Если Гадир был основан в 1100-е годы до н.э., можно предположить, что появлению этой колонии предшествовала длительная и напряженная разведка, что и подтверждают некоторые античные авторы

Давайте отправимся Пиренейский полуостров, который из соображений удобства впредь будем называть Иберией (от племени иберов) и попытаемся выяснить, что происходило в этом регионе в конце II и начале I тысячелетий до н.э.

Для начала обратимся к древнегреческому географу Страбону, в I веке до н.э. описавшему появление Гадира-Гадеса:

«Об основании Гадеса так рассказывают гадитане. Они упоминают о неком предсказании, которое было, как они говорят, тирийцам, чтобы те выслали колонию к Геракловым Столпам. Те, что были посланы для разведки, после того как они оказались у пролива напротив Калпы, решили, что горные вершины, образующие пролив, это и есть конец обитаемого мира и предел походов Геракла и что именно их и скалы и имел в виду оракул, дабы они обосновались в некоей стране, среди теснин, где ныне город екситан.