С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Часть II

КАРТ-ХАДАШТ

Глава I.

Земной рай

В XXI веке Северная Африка, — Ливия, Тунис, Алжир и Марокко, — прочно ассоциируется с одним географическим понятием: Сахара. Крупнейшая в мире жаркая пустыня размерами с Австралию. Задолго до Рождества Христова жаркое дыхание Сахары в этом регионе ощущалось куда меньше.

Приблизительно в 3500-3000 годах до н.э. завершился так называемый Неолитический субплювиальный период, или же влажная фаза голоцена — то есть преобладание теплого, но очень влажного и дождливого климата, в противовес более прохладному и сухому в будущем. В те времена интенсивность осадков в Сахаре превышала испаряемость и эти колоссальные пространства были вполне пригодной для обитания человека саванной с богатым животным миром и системой ныне исчезнувших рек и озер — в качестве примера можно привести реку Таманрассет, чей исток еще 2000-2500 лет назад находился в районе горного массива Ахаггар на юге нынешнего Алжира. Река, пересохшее русло которой обнаружил японский спутник «Дайти», была протяженностью около 500 километров и впадала в Атлантику. Навсегда пересохла она уже при римлянах.

С наступлением засушливого и холодного субарктического климата сахарская саванна начала превращаться в знакомую нам пустыню, но этот процесс не был мгновенным и занял много столетий. Пустыня постепенно расширялась к югу и северу, к моменту прибытия переселенцев из Тира в Утику, Сахара все еще находилась достаточно далеко от побережья Средиземного моря.

Климат был куда более влажным, атлантические муссоны пока еще приносили достаточно дождей и равнина к югу от Утики выглядела совершенно иначе, чем сейчас — пояс лесов из пробкового и алжирского дуба, лавра благородного, туи, миртовых деревьев и кипарисов переходил в саванну, и лишь в четырех-пяти сотнях километрах в глубину континента начиналась пустыня, наступавшая значительно медленнее, чем в нынешние времена.

Впечатляющее описание тогдашних Туниса и Алжира (вся Северная Африка именовалась общим словом «Ливия»), дает Геродот:

«...Напротив, часть к западу от этой реки, занимаемая пахарями, весьма гористая, лесистая, со множеством диких зверей. Там обитают огромные змеи, львы, слоны, медведи, ядовитые гадюки, рогатые ослы, люди песьеглавцы и совсем безголовые, звери с глазами на груди (так, по крайней мере, рассказывают ливийцы), затем — дикие мужчины и женщины и еще много других уже не сказочных животных.

В земле же кочевников вовсе нет таких зверей, но зато водятся вот какие: пигарги, зоркады, бубалиды и ослы, но не рогатые, а иные, не пьющие воды (и они, действительно, не пьют); затем ории (из рогов их делают изогнутые грифы для лир); это животное величиной с быка; далее лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, диктии, шакалы, пантеры, бории, сухопутные крокодилы (длиной до 3 локтей), весьма похожие на ящериц, страусы и маленькие однорогие змеи. Кроме того, в западной Ливии водятся и такие животные, которые встречаются и в других землях (кроме оленя и дикого кабана). Оленя же и дикого кабана вовсе нет в Ливии. Мыши там трех пород: одни называются двуногие, другие — «зегерии» (ливийское слово, по-эллински значит холм), третьи — ежи. В зарослях сильфия живут ласки, очень похожие на тартесских. Вот какое множество зверей водится в земле ливийцев кочевников, насколько я могу судить по обстоятельным расспросам. <...> Обезьян же там в горах несметное количество»[10].

Давайте расшифруем, что именно хотел сказать Галикарнасский старец. «Местность к западу от этой реки, занимаемая пахарями» однозначно трактуется как западное направление от тунисского залива Габес, или, в древности, Малый Сирт. Как раз в сторону Утики. Гористая местность — Атласские горы. Оставим на совести Геродота (точнее, тех рассказчиков, со слов которых он записывал) упоминание о песьеглавцах и безголовых людях — по тем временам это совершенно нормальная мифологическая практика. Куда интереснее пассаж о «диких мужчинах и женщинах» — не исключено, что это человекообразные обезьяны, гориллы, тогда еще обитавшие в Северной Африке.

Пигарги, зоркады и бубалиды, соответственно, это газели, антилопы и капский олень. «Не пьющие воды ослы» — антилопа гну; ории — аравийский орикс, обитающий там поныне. Диктии («сетчатые») — жирафы, которых теперь можно встретить только к югу и юго-востоку от Сахары. «Сухопутный крокодил» и «маленькая однорогая змея» — варан и вымерший вид кобры. «Двуногие мыши» — зайцы, «зегерии», в свою очередь, алжирская мышь.

Оснований не доверять Геродоту у нас нет, поскольку им прилежно описаны известные и распространенные тогда в Северной Африке/Ливии виды животных, никак не относящихся к фантастическим песьеглавцам — причем и в этом вопросе нет полной ясности, ибо среди наскальных рисунков Сахары встречаются изображения собакоголовых. Путешественник мог увидеть граффити, решить, что эти существа реальны и поведать о них пытливому греку?

В любом случае разнообразие жизни в лесах, окружавших Утику, было на порядки выше, чем сейчас. Небольшой Атласский медведь, обитавший в одноименных горах Алжира, окончательно вымер не столь давно, в XIX веке. Сгинули львы, жирафы и слоны — тогда североафриканских слонов было предостаточно для того, чтобы использовать их в армиях Древнего Египта и Карфагена, исчезли они только после римского завоевания Африки. Антилопы гну к сегодняшнему дню остались только на юге континента.

Огромное количество диких животных, густые леса пригодные для кораблестроения, плодородные почвы, достаточное количество пресной воды — что еще нужно для счастья выходцам из Ханаана?

Некоторое время финикийцы Утики и соседних с ней поселков держались прадедовского принципа — в глубину материка далеко не заходить, чужие земли не захватывать, контролировать только побережье и вести колониальную торговлю с местными племенами. Природных ресурсов здесь с переизбытком хватит на всех. Какое-никакое подсобное хозяйство завести пришлось: в конце концов, не покупать же хлеб в Египте за полновесное золото, когда рядом находятся заиливающиеся речные долины, родящие пшеницу ничуть не хуже, чем на великом Ниле?

Необходима разумная экономия, сикль талант бережет, понимать надо! Опять же, кругом полно отличных пастбищ для курдючных овец. А вот здесь можно было бы высадить оливки или виноград...

Мы понятия не имеем, каково было население Утики с момента основания до появления Карфагена 287 спустя, но вряд ли оно на пике превышало две-три тысячи человек — десятитысячный город по тем временам это уже огромный мегаполис. Однако, в первой трети или середине X века до н.э. происходит событие по финикийским меркам экстраординарное.

Тиром тогда правил Хирам I Великий, царь авторитарный и жесткий, сумевший усмирить тирский совет старейшин, или, говоря проще, олигархат. Хирам установил тесные контакты с остепенившимся к тому времени евреями, уже не устраивавшими по любому поводу лютую резню с обязательным сожжением городов, а предпочитавшими подчинять ханаанеев и взимать с них дань. Правитель Тира подружился с израильскими царями Давидом и Соломоном и даже помог последнему в строительстве Храма Иерусалимского.

В деяниях Хирама Великого есть один весьма странный момент, который упоминает греческий историк II века до н.э. Менандр Эфесский: «...Впервые он отпраздновал “пробуждение Геракла” в месяце перитии, когда пошел в поход на жителей Утики, не плативших податей; подчинив их, он снова покорил их себе».

«Геракл» — это Мелькарт, верховное божество Тира, месяц перитий исчислялся с 16 февраля по 17 марта. Но это малозначащие детали. Ключевые слова тут «пошел в поход на жителей Утики, не плативших податей».

Статуя Мелькарта, музей Мотии, Сицилия

Это что же получается? В противовес давним финикийским традициям, когда колонии оставались частью «морской империи» Финикии, Утика вдруг пошла стопами греческих колонистов и решила проявить самостоятельность? А то и начала подумывать о полной независимости? Раз уж Хирам бросил все дела на родине, снарядил морскую экспедицию (по суше в Утику не попасть хотя бы потому, что Египет не пропустит сухопутную армию, а если вдруг и пропустит, то идти слишком далеко) и отправился вразумлять обнаглевших подданных, осмелившихся не платить обязательный взнос в казну Тира?

Что характерно, вразумил: флот метрополии был в разы мощнее и неподчинение грозило серьезным наказанием. Менандр не говорит ни о каких вопиющих эксцессах наподобие «Хирам сжег город» или «продал население в рабство» — случись нечто похожее, упоминание было бы непременно. Да и Утика осталась на своем месте целехонькой.

Можно предположить, что тут вновь сработала психология торговца, носи Хирам хоть десять царских венцов: разорять собственную колонию экономически нецелесообразно. Убивать своих же, — финикийцев! — еще хуже: на их место могут придти какие-нибудь греки и потом замаешься выставлять их вон со столь выгодно расположенного и богатого полуострова. Оттого следует продемонстрировать заблудшим родственничкам военное превосходство и потребовать вернуть деньги. Конечно же, с строжайшим наказом, впредь ничего подобного не допускать, иначе...

Иначе что?

И вот тут-то Финикия попала в ловушку, не осознав, что «инцидент в Утике» грозит далеко идущими последствиями. Тир был на высоте своего могущества, Хирам Великий увлекался политикой, строительством и совместными с израильтянами морскими экспедициями на малоисследованный юго-восток по Индийскому океану. Царь или не понял, что времена меняются, или решил, что на его веку проблема возможного отложения провинций «морской империи» исчерпана. А в будущем пусть разбираются наследники.

Из коротенького, в несколько слов, сообщения Менандра, можно сделать следующие выводы. Перво-наперво, военная экспедиция Хирама была снаряжена потому, что жители Утики сознательно отказались платить, о чем наверняка официально сообщили в Тир, поставив царя перед фактом. Если бы корабли с налогами утонули в шторм или подверглись нападению пиратов, можно было бы оправдаться, принести формальные извинения и внести средства позже.

Ситуация же выглядит совсем иначе: Хирам Великий не стал бы поднимать военный флот и отправляться лично к берегам Ливии, не возникни прямой угрозы власти Тира и не знай он о таковой достоверно. Значит, имел место бунт против устоявшихся правил и традиций.

Во-вторых, подобный мятеж в отдаленной колонии мог произойти лишь в одном случае: за период с 1100 по 950-940 годы до н.э. Утика становится самодостаточным государственным образованием, то есть способна полностью снабжать себя продовольствием, обеспечивать безопасность в ближайшем радиусе и вести самостоятельную торговлю в западном Средиземноморье. Больше того, население успешно справляется со всеми перечисленными задачами, а значит растет не только количественно, но и качественно.

Спрашивается — зачем делиться прибылью с отдаленным Тиром? Почему это мы должны отдавать десятую часть дохода какому-то там царю Хираму?

Начался постепенный отрыв африканской колонии от метрополии. Всего за полтора столетия Утика развилась настолько, что решила сбросить опеку, однако не рассчитала силы и на время вынуждена была покориться обстоятельствам. Испытали удачу, проверили метрополию на прочность, отделались легким испугом. Время еще не пришло.

Над самой же Финикией сгущались тучи, и гроза разразилась всего через два столетия.

Глава II.

Ассирийское нашествие

Описанное выше вторжение Тиглатпаласара I в Финикию можно было бы считать прискорбным, но вовсе не фатальным инцидентом — поход ассирийцев 1111 года до н.э. не являлся полноценным «завоеванием», это был единичный грабительский набег: пришли, малость повоевали, потребовали дань, отдохнули на море, вернулись обратно. Тем более, что после смерти Тиглатпаласара Ассирия не сумела закрепить успех, сцепилась с арамейскими кочевниками, откатилась на свои исконные земли и перешла к глухой обороне, на долгое время выпав из глобальной политики Передней Азии.

Но, как и было сказано, однажды ассирийцы вернулись, и тут крепко досталось всем и каждому, включая Финикию. Те самые «большие парни с большими амбициями» взялись за возведение первой классической империи к западу от Китая, где, если верить легенде о Хуан-Ди, этому искусству научились во времена, когда предки ассирийцев еще сидели на деревьях, кидаясь друг во друга финиками.

В IX веке до н.э. царь Ашшурнацирапал II, разобравшись с арамеями и вавилонянами, обратил орлиный взор на запад. К побережью Средиземного моря его армия прибыла в 868 году, не встретив ни малейшего сопротивления: финикийские города, понимая, что в случае большой войны не избежать крупных безвозвратных потерь, выплатили разовую дань, пускай и в колоссальных объемах.

Царь Ассирии Ашшурнацирапал II.

Встречать царя отправилась представительная депутация из богатых купцов, за которыми тянулись влекомые быками телеги, доверху набитые сокровищами: слитками драгоценных металлов, пурпурными тканями, посудой, эбеновым и красным деревом, слоновой костью — то есть всем тем, что в суровой Ассирии было очевидным дефицитом, а для финикийцев лишь товаром, доставляемым в Тир, Сидон, Библ и Арвад со всех концов «морской империи».

Закончилась церемония верноподданническим целованием стоп добрейшего и сиятельнейшего государя, признаниями в вечной любви и верности, а равно всем тем, что полагается в таких случаях по восточному этикету.

Растроганный роскошным приемом и богатыми подарками Ашшурнацирапал всемилостивейше повелеть соизволил местных старейшин за бороды не таскать, девок не портить и стараться вести себя прилично, насколько это вообще возможно для крайне свирепого ассирийского войска. Попутно распорядился нарубить кедров — он как раз собирался строить дворец в Нимруде (Кальху), новой столице Ассирии.

«Пожалуйста, ваше величество, заберите ваши кедры!» — ответили старейшины, а про себя подумали что-то наподобие «Забирай и проваливай побыстрее, побери тебя Баал-Зебуб! Весь бизнес насмарку!».

Ашшурнацирапал пускай и слыл жестоким правителем, был знаком с правилами вежливости и по окончании строительства в Нимруде пригласил на грандиозный банкет по этому случаю делегации Тира и Сидона — в качестве благодарности. Финикийцам, однако, было не до празднеств: они осознали, что один набег еще может выглядеть случайностью, а вот два — это уже система. Значит, будет третий и четвертый, а в итоге ассирийцы прочно обоснуются на побережье и введут свое правление: Ашшурнацирапал сделал к этому первый шаг, построив ассирийскую крепость на реке Оронт в Сирии, то есть буквально под боком Финикии — ему требовался контроль за торговыми путями от Междуречья к Средиземному морю.

Царь Ассирии Ашшурнацирапал II.

Дошло до того, что всего пятнадцать лет спустя, в 853 году до н.э. несколько финикийских городов (Арвад, Усаны и Арка) вступают в вооруженную коалицию против Ассирии и участвуют в битве при Каркаре, остановившей продвижение армии царя Саламнасара III на юг. В одном строю сражались сирийцы, воины Израильского царства, жители Хамата, финикийцы и аммонитяне; даже египетский фараон, обеспокоенный расширением Ассирии, прислал свой отряд.

Напомним, что Передняя Азия тогда была (да и сейчас остается) редкостным змеюшником, где все друг друга искренне ненавидели и старались подсидеть, но перед лицом общей опасности вынуждены были на время объединиться.

Саламнасар приписал победу себе, но объективно сражение закончилось вничью — ассирийцы не были разгромлены наголову, при этом наступать дальше не могли и несолоно хлебавши отправились домой, так и не достигнув главной цели — Дамаска, как ведущего центра сопротивления. Заметим, что царь громко объявил о потерях коалиции (14 тысяч человек), скромно умолчав об утратах в своей армии — значит, они были существенны.

Окончательно звезда свободной Финикии закатилась в VIII веке до н.э., когда Тиглатпаласар III (745-727 гг. до н.э.) практически завершил строительство Ассирийской империи, последовательно разгромив халдеев, эламитов, Мидию, Урарту и Дамасское царство. Настала очередь Финикии и Израиля. Профессиональное ассирийское войско (комплектование по принципу ополчения было отменено, заместившись системой рекрутинга) вломилось в Левант и Палестину как кабан в камыши, уничтожая любые очаги сопротивления на своем пути.

Это была настоящая катастрофа — в 732 году до н.э. Тир уплатил самую большую в своей истории единовременную дань в 150 талантов золотом, Тиро-Сидонский царь Хирам II становится вассалом Тиглатпаласара, а у северных израильтян так и вообще началось «Ассирийское пленение» (не путать с более знаменитым Вавилонским) — насильственные депортации обитателей завоеванных земель вместе с семьями, имуществом и даже «вместе с их богами» стали для ассирийцев постоянной практикой для профилактики мятежей. Это и были «Десять потерянных колен Израилевых», о судьбе которых доселе ведутся споры. Благодаря развитой бюрократии в Ассирии известно лишь точное число пленников-евреев: 27290 человек, если доверять клинописным записям из Дур-Шаррукина.

Северная часть Финикии становится провинцией Ассирии, Тир и Сидон начинают платить дань в казну завоевателя. Ассирийцы полностью монополизируют торговлю ливанским кедром, вводя несусветные пошлины за рубку леса и запрещая продавать его потенциальным противникам — в частности Египту. Финикийский «Золотой век» завершился.

Дальнейшая история Финикии до появления Александра Македонского — это череда почти беспрестанных (и неудачных) мятежей против Ассирии, осады и разрушения ключевых городов, вынужденное сотрудничество с завоевателями и период общего упадка. Первенство в Средиземноморской торговле и колонизации постепенно перехватывают лукавые греки, но и у них появился новый-старый конкурент — те же финикийцы, теперь именуемые карфагенянами или пунами.

Глава III.

Новый город

Если доверять официально признанной дате основания Карфагена — 814 год до н.э., и взглянуть на события того времени, то выяснится, что для Финикии это был довольно спокойный период.

Ассирийский царь Шамши-Адад V, преемник и младший сын недавно упоминавшегося Саламнасара III, привычно воевал с вавилонянами и халдеями в Междуречье, даже не пытаясь сунуться в Сирию и на Средиземноморское побережье.

В Египте дела обстояли совсем тоскливо — номарх с заковыристым именем Педубаст Усермаатра ни с того, ни с сего объявил себя фараоном при вполне здравствующем правителе Шешонке III из Ливийской династии, страна погрязла в вялой грызне между элитами и практически не обращала внимания на события за границей.

Царь Иудейский (не то Амасия, не то Иоас, этого даже сами евреи точно не знают из-за царившего тогда в Иерусалиме бардака) то резался с царем Израиля Иеровоамом II, то с какими-то совсем уж безвестными племенами на Синае — оба еврейских государства были заняты исключительно внутренними проблемами и обороной рубежей.

Один только царь Дамаска Хазаил проявил хоть какую-то инициативу — в этот год он сходил в поход на Израиль и Иудею, победил обоих, взял дань и отправился домой, дежурить на ассирийской границе — мало ли? Битва при Каркаре еще оставалась в памяти ныне живущего поколения.

Словом, продолжалась обычная, ничем не примечательная и даже в чем-то скучная жизнь Благодатного полумесяца, без громких и эпохальных событий, великих завоеваний или невероятных природных катаклизмов.

Однако, в хорошо знакомом нам городе Тире, проистекали интриги, невидимые широкой общественности, но вызвавшие далеко идущие последствия. Давайте попытаемся проследить за этой семейной драмой, основываясь на античных источниках. Отталкиваться, как и условлено, будем от 814 года, а имена будем использовать в греко-латинской традиции.

К тому времени царем Тира являлся Pu'mayyaton, в греческом написании — Пигмалион, сын царя Маттана I, умершего несколько лет назад. У него была сестра Элисса, если верить Юстину — старшая. Элисса вышла замуж за Археба (Сихей, по версии Вергилия), являвшегося верховным жрецом Мелькарта Тирского — главного божества финикийского мореплавания.

Элисса, царица Карфагена. Худ. Хайнрих Фугер, XIX век.

Надо сразу отметить, что храм Мелькарта в Тире был средоточием фантастических богатств, ибо туда отсылалась десятая доля с купеческих и колониальных доходов «морской империи». Археб слыл богатейшим человеком Тира, а то и всей Финикии — есть основания полагать, что именно так дела и обстояли: жречество и поныне очень доходная профессия.

Что за финансовые проблемы возникли у Пигмалиона неясно, но царь положил глаз на сокровища родственника, тот отказался отдать их добровольно и в результате был убит вероломным Пигмалионом прямиком у алтаря. Тем не менее, драгоценности Археба царем найдены не были, поскольку жрец надежно их спрятал.

Вокруг овдовевшей Элиссы сплотилась часть тирийцев, возмущенных черным злодейством Пигмалиона. Вновь дадим слово уже знакомому нам Юстину:

«Элисса из-за этого преступления долго чуждалась брата. В конце концов она затаила в себе ненависть и притворилась примирившейся со своей судьбой, а тайно стала готовиться к бегству, сговорившись с некоторыми из виднейших людей в государстве, которые, как она думала, также ненавидели царя и стремились бежать. Тогда Элисса обращается к брату [с такими] лукавыми [словами]: она хочет переселиться к брату, чтобы дом ее мужа в ней, жаждущей забвенья, не вызывал тяжелой скорби, чтобы глаза ее не видели более перед собой того, что возбуждает в ней горькие воспоминания. Пигмалион с удовольствием выслушал сестру, думая, что вместе с ней к нему перейдет и золото Ахерба. Но Элисса в тот же вечер с помощью слуг, присланных царем, чтобы помочь ей при переезде [к нему], погрузила все свои богатства на корабли и, выйдя в открытое море, приказала сбросить в воду большие мешки, наполненные песком, но имевшие вид мешков с золотом. После этого она рыданиями, скорбными воплями стала взывать к Ахербу, умоляя его благосклонно принять сокровища, которые он оставил ей; пусть послужит ему в качестве погребальной жертвы. то, что было причиной его смерти. А затем обратилась она к царским слугам: ей, [сказала она], смерть давно уже стала желанной; но их, похитивших у жадного тирана богатства, ради которых он совершил убийство [родственника], ждут жестокие пытки и суровые наказания. Этими словами она в них вселила страх и приобрела себе спутников в бегстве. К ней присоединяются также многие сенаторы, приготовившиеся к бегству той же ночью. Все они, принеся жертву Геркулесу, жрецом которого был Ахерб, решили искать себе на чужбине место для поселения»[11].

Элисса разрезает воловью шкуру. Гравюра, 1630 г.

В тексте встречаются традиционные романизмы наподобие «Геркулес» (Мелькарт) или «сенаторы» (богатейшие из купцов), но основной сюжет передан верно: Элисса и другие оппозиционеры бежали из Тира. Разъяренный Пигмалион хотел было отправить погоню и примерно наказать сестру вместе с ее друзьями, но царя отговорили жрецы и престарелая мать — убийства Археба и так было достаточно, чтобы прогневить богов, зачем усугублять ситуацию?

По отдельным намекам становится понятно, что Тир (то есть прежде всего купеческо-ремесленная верхушка, способная поднять подмастерьев, а так же жрецы) был на грани бунта против царя, Пигмалион внял голосу разума и не стал преследовать Элиссу. Кстати, правил он затем еще почти тридцать лет не взирая на этот, будем откровенны, совершенно отвратительный поступок. Из чего можно вывести подтверждение того факта, что фигура царя в Тире не оказывала существенного влияния на политику города — всё решал олигархат. Если, конечно, царем не становился сильный и умный человек, наподобие Хирама Великого...

Сколько всего кораблей было у Элиссы и других беженцев нам неизвестно. Три? Десять? Пятнадцать? Два десятка? Первой остановкой на пути к далекой Африке становится Кипр, до берегов коего от Тира около 230-250 километров. Почти нет сомнений, что целью была финикийская гавань Китий (Китион, современная Ларнака) –крупная колония Финикии на юго-восточном побережье Кипра, находящаяся прямо напротив Тира.

Северный и западный берега острова контролировали греки и соваться к ним в гости на кораблях забитых сокровищами Археба решительно не стоило: дорийцы столь же легкомысленно относились к чужой собственности, как и пираты-финикияне. А у сородичей можно было найти поддержку, особенно после рассказов о гнусностях Пигмалиона и гибели жреца прямиком в храме!

Почему конечной точкой маршрута становится именно Африка? Обоснований для такого решения у Элиссы и бежавших с нею старейшин было предостаточно. Первую попытку получить независимость от Тира Утика предприняла около ста тридцати лет назад, при Хираме I. Ничего не вышло, но зато и правителей сходного масштаба (а прозвище «Великий» просто так не дается) больше в Финикии не появлялось, граждане городов удовлетворялись олигархической республикой с номинальным царем.

Новости из Африки, безусловно, приходили постоянно — торговые трассы работали, корабли ходили в те края едва ли не по расписанию. Можно предположить, что серьезных конфликтов с местным населением в районе Утики или близлежащих Гиппона с Гадруметом не происходило, жизнь была стабильной и безопасной, свободной земли предостаточно. Жители Утики наверняка проявят сочувствие к беглой царевне (и вдове невинноубиенного жреца самого Мелькарта!) которую изгнал из дома родной брат, кровиночка, мерзавец эдакий...

Согласимся, что это вполне разумные соображения, хотя сейчас мы выстраиваем чисто умозрительную картину, пытаясь предположить ход мыслей Элиссы и ее ближайшего окружения — без всяких сомнений, людей с большим жизненным опытом и немалыми знаниями о политико-экономической географии финикийской «морской империи».

О том, что опыт и знания и впрямь были немалыми, говорит и описанный Юстином инцидент, случившийся во время стоянки на Кипре:

«...У жителей Кипра был обычай посылать девушек, перед тем как их выдадут замуж, в определенные дни на берег моря, чтобы они добыли себе деньги на приданое и, принеся эту жертву Венере, в дальнейшем хранили целомудрие. Из числа этих девушек Элисса приказала похитить и перевести на корабль около восьмидесяти, чтобы и ее молодежь имела жен, а будущий город — юное поколение»[12].