С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Кандидат был один — Карфаген.

* * *

Сложилась уникальная, ни прошлом, ни в далеком будущем, невиданная ситуация. За всю историю человечества ни один в мире столетиями разделенный народ не сумел создать империю, при этом потеряв метрополию, которая, в свою очередь, никогда не являлась единым государством.

Рождающаяся Карфагенская держава — нонсенс. Единственный в своем роде прецедент, когда могучее государство образовалось на базе разрозненных торгово-транспортных узлов. Бывших купеческих заимок, без особого желания начавших медленное объединение исключительно по причине внешней цивилизационной опасности и боязни утратить прежде всего экономическую субъектность.

(Мы слышим возражения: а как же Великобритания в XVII-XIX веках н.э.? Ведь очень похоже? Ничего подобного. Британская империя создавалась из метрополии, а не без метрополии, со сжатой по времени стремительной колонизацией. И, конечно, без рассеяния англичан по миру на протяжении минимум пятисот лет, а тем более без «имперской инициативы», исходящей из захолустнейшего регионального центра, вдобавок еще и разругавшегося с королевской властью. Это сходство зеленой мартышки с зеленым крокодилом, которых объединяет даже не фактический цвет шкуры, а оттенок таковой).

Греки, чьи масштабы колонизации впоследствии многократно превысили показатели финикийцев, даже близко не подошли к уровню Карфагена в области государственного строительства, так и не сумев создать единую страну на фундаменте своих колоний, затем растворившихся в Pax Romana, Римском мире.

Великая греческая колонизация.

Другое дело, грекам блестяще удалось то, что не вышло у Карфагена — нанести сокрушительный «культурный удар» по всем последующим поколениям вплоть до XXI века. Всё, что мы имеем сейчас в области культуры — философию, театральные комедии и трагедии, архитектуру, стихосложение, историю, литературу и так далее по десяткам позиций, родом происходит из Древней Греции, которую карфагеняне полагали варварской.

От финикийцев и Карфагена мы в наследство получили только алфавит, морскую навигацию, принцип конвейерной сборки и понятие о финансовой деятельности. Неплохо, но слишком мало.

Часть IV

ТРИУМФ

Глава I.

Беспокойные соседи

На пути к империи хватало препятствий.

Карфаген «споткнулся» на отлично знакомой нам Массилии — городе-государстве выходцев из Фокеи, которые с напористостью носорога и энтузиазмом неофитов осваивали берега южной Галлии, выращивая собственные колонии, будто опята на пне.

Центральным камнем преткновения оставался проклятущий Тартесс, чьи вожди были строптивы, несговорчивы и воинственны, никак не желая отдавать фантастические богатства своей страны в руки финикийских профессионалов, способных извлечь из недропользования максимальную выгоду при несущественных затратах. И конечно же, безусловно, бесспорно согласных поделиться с тартесситами какой-то частью прибыли. Очень небольшой частью, но об этом финикийцы вслух при посторонних не распространялись.

Давайте повторим приводившийся ранее отрывок из «Эпитомы» Юстина и попробуем взглянуть на него с другой стороны.

«...После правления испанских царей первыми захватили власть над [этой] провинцией карфагеняне. Это произошло потому, что предки жителей [нынешнего] Гадеса по повелению божества, полученному ими через сновидение, перенесли из Тира, откуда происходят и карфагеняне, [культ] Геркулеса в Испанию и основали там город; когда же соседние испанские племена стали завидовать росту этого города и начали нападать на гадитан, то карфагеняне послали помощь своим соплеменникам. В результате удачного похода карфагеняне, правда, защитили гадитан от несправедливых нападок [испанцев], но сами еще более несправедливо подчинили своей власти часть [этой] провинции».

Никаких точных дат у Юстина мы не найдем, но современные исследователи сходятся во мнении, что первая колониальная война Карфагена произошла после захвата Ибицы и основания там хорошо укрепленной базы боевого флота — без таковой никакие операции в Атлантике, за Мелькартовыми столпами, были бы невозможны: слишком далеко. И то, кратчайшее расстояние от Ибицы до Гадира по морю не менее восьмисот километров!

В свою очередь формулировка Юстина «испанские племена начали нападать на гадитан» свидетельствует, что финикийцы хоть тушкой, хоть чучелком пытались пробраться к рудникам и получали стойкий отпор с переходом иберийцев в контрнаступление. Если гадитанам понадобилась военная поддержка со стороны, значит военные кампании Гадира шли не самым позитивным образом. Оно и понятно — тартесситы превосходили неприятеля в численности; много ли финикийцев обитало в Гадире? Подкрепления же гадитане могли найти только в соседних колониях, или усиливать войско (это ведь какие убытки!) набирая наемников.

Выходит, что война карфагено-гадитанской коалиции против «испанских племен» (а это мог быть только и исключительно Тартесс, обладавший достаточными силами для противостояния финикийцам) состоялась между 650 и 600 годами до н.э., а Гадир выступал в роли суверенной силы, просившей пунийцев о подмоге — иначе откуда бы взялась формулировка «послали помощь своим соплеменникам»?

За указанные нами даты говорит то обстоятельство, что Юстин и полунамеком не указывает на присутствие четвертой стороны конфликта — то есть греков, которые непременно поучаствовали бы в заварухе за одну из сторон, причем, скорее всего за иберийцев. Фокеяне появятся чуть позже.

Война Юстином позиционируется как «удачная» — тартесситов оттеснили от гадитанского берега, обезопасили сам Гадир, а карфагеняне «подчинили своей власти часть провинции». Обратим внимание на последние слова: Новый Город захватил земли в Иберии, что стало вторым после Ибицы этапом проникновения на запад. И не просто на запад, на Атлантическое побережье, а поближе к природной сокровищнице Тартесса: Карфаген получает плацдарм на европейском материке, где можно обустроиться, подкопить силы и...

Финикийский саркофаг из Гадира.

...И однажды ударить по Тартессу, сорвав банк. Рудные залежи Иберии и прямые коммуникации с «оловянным» Корнуоллом — это джек-пот. Мечта. Сказка.

Едва финикийцы Гадира осознали, что пустили хорька в курятник и просчитали возможные последствия, альянс распался. Выводы гадитанских старейшин без труда поддаются реконструкции: мы отбились от иберийских варваров, но рядом обосновался хищник покрупнее и, что самое печальное, это люди с таким же деловым мышлением и менталитетом как у нас самих! Прибыль любой ценой и устранение конкурентов!

Что на самом деле произошло в те времена между военным руководством карфагенской экспедиции (или губернатором новообразованной колонии) и гадитанами выяснить уже не получится — летописи Карфагена погибли, а греко-римские историки подробностями внутренних финикийских раздоров не интересовались. Возможно, пунийцы предлагали Гадиру протекторат и покровительство с дележом доходов. Не исключено, что гадитане (жившие здесь более четырех веков!) посоветовали дражайшим родственничкам не совать нос в чужой амбар и убираться подобру-поздорову — это не ваша территория, имейте совесть!

Понятие «совесть» для финикийца заканчивалось там, где начинались экономические интересы. Карфаген начал ощущать собственную силу. Освященные столетиями традиции? Нападение на условных «своих»? Таких же финикиян? Какая чепуха! Теперь из Тира пальчиком не погрозят и репрессий не предпримут — был Тир, да весь вышел. А вы, господа хорошие, если не согласны на вполне приемлемые условия сотрудничества и свой процент от сделок с Тартессом, получите то, что заслужили.

Не хотите по-хорошему? Будет по-плохому!

Вскоре после завершения войны с иберийцами карфагеняне берут штурмом Гадир — вероятно, это произошло в самом конце VII века до н.э. Монополией на торговлю должен владеть только один — на то она и монополия!

Это был окончательный крах сложившейся за многие века системы, когда потомки выходцев из Ханаана (при всех имевшихся разногласиях и локальных конфликтах) старались поддерживать друг друга и не доводить дело до применения оружия. В крайнем случае всегда можно было обратиться к третейскому судье — царю Тира или тамошнему совету старейшин.

Вероломство? Братоубийство? Ничего подобного. Глобальная политика, в которой нет места слюнтяйству и рефлексии. Растущая держава отлично понимала свои интересы и без колебаний воспользовалась правом сильного.

Марк Витрувий Поллион, римский архитектор I века до н.э., приводит некоторые подробности взятия Гадира, которых нет у других авторов:

«...Рассказывают, что осадный баран был некогда изобретен следующим образом. Карфагеняне разбили лагерь для осады Гад. Захватив форпост, они стали пытаться его разрушить. Но, не имея железных орудий для его разрушения, они взяли бревно и, поддерживая его руками и беспрерывно ударяя его концом по верху стены, сбрасывали верхние ряды камней и таким образом шаг за шагом постепенно разнесли целиком все укрепление. После этого плотник из Тира, по имени Пефрасмен, был этим изобретением наведен на мысль поставить мачту и подвесить к ней другую поперек в виде безмена и, раскачивая ее взад и вперед, он мощными ударами разрушил стены Гад»[24].

К почтенному Витрувию у нас есть два несущественных вопроса. Первое: благодаря ассирийским барельефам IX века до н.э. мы знаем, что таран вовсю использовался во времена хорошо знакомых нам царей Ашшурнацирапала II и Саламнасара II, а скорее всего и значительно раньше — спрашивается, при чем тут карфагеняне? Может быть, они позднее «изобрели» стенобитное орудие независимо от ассирийцев? Вряд ли, военные технологии распространяются с быстротой неимоверной, финикийцы не раз испытавшие на себе ярость Ассирии наверняка были отлично знакомы с тараном.

Наверное, Витрувий подразумевает, что стенобитная машина была применена карфагенянами впервые в западном Средиземноморье, перестав быть монополией ассирийцев.

Во-вторых, почему вдруг «плотник из Тира» носит греческое имя? Здесь ответ более очевиден: Витрувий вдохновлялся греческими же источниками, а греки, как впоследствии римляне, предпочитали не ломать язык, используя привычные для себя имена — вспомним, как Мелькарт превратился в Геракла-Геркулеса...

Гадир пал. Пунийцы сносят его укрепления с прицелом на будущее: нельзя допустить восстановления гадитанского влияния на подступах к Тартессу, который, в свою очередь остается один на один с новым противником. Ранее тяготевшие к Гадиру финикийские колонии на южном побережье Иберии оценили случившееся и без долгих колебаний признали если не абсолютный сюзеренитет, то по меньшей мере лидерство Нового Города, проводившего вполне осознанную политику — Тартесс любой ценой было необходимо изолировать, перекрывая выход к морю, а значит и предотвращая любые попытки самостоятельной торговли и поиска альтернативных транспортных услуг для доставки металлов на восток.

Отличный план: тартесситы сидят в глубине материка, в руках Карфагена и финикийских союзников-вассалов все до единой гавани, следовательно теперь можно диктовать свои условия и ценовую политику. Иберийская элита к этому времени давно привыкла к хорошим винам, тонким тканям и прочим предметам роскоши, доставляемым из-за моря. Если обеспечить себя продовольствием Тартесс был в состоянии, то с ремесленным производством дела обстояли довольно уныло — прикажете военным вождям снова облачаться в звериные шкуры? Женам местных царьков носить некрашеную домотканину и пить прокисшее пиво из козлиных рогов, а не стеклянных кубков?

Да они на коленях приползут, умолять будут — только возьмите нашу руду!

И в этот самый момент на сцену выходит Массилия, сломавшая карфагенянам столь красивую и выгодную партию. Как мы и говорили выше, на фокейском камушке строители новой империи весьма чувствительно оступились.

Мы не знаем, насколько Карфаген был заинтересован в торговле с лигурами и галлами — да, в районе Массилии-Марселя археологами найдены типично финикийские артефакты, наподобие храмового алтаря или гробниц, известно о существовании в самой Массилии небольшой финикийской общины, но и только. Этого явно недостаточно, чтобы говорить о настойчивых попытках проникновения финикиян в Лигурию и южную Галлию.

Постоянные контакты, безусловно, поддерживались, однако представляя себе менталитет и сферу интересов западных финикийцев, разумно предположить, что неуживчивые и покрытые татуировками галлы им были сравнительно безразличны — какой гешефт можно с них получить? Мёдом торговать? Рыбой? Льном? Сравним бочку мёда с ящиком самородного серебра из Тартесса! Это не смешно!

И тем не менее практически сразу после возникновения Массилии происходят несколько крупных столкновений массилиотов с пунийцами — война идет исключительно на море.

Но почему? Какой смысл? Если Карфаген пренебрегает (а скорее отодвигает на третий, а то и четвертый план по важности контактов) варварской Лигурией и совсем уж дикарской Галлией, то отчего вдруг Массилия становится непримиримым противником?

Ответ прост: пиратство. Пиратство и вытекающее отсюда нарушение стабильных коммуникаций между Карфагеном и Иберией, а так же дружественными пунийцам этрусками в Италии. Археологические данные показывают, что к концу VII века до н.э. число карфагенских изделий в Этрурии снижается до минимального уровня, то есть ранее процветавшая торговля угасает и Новый Город фактически уходит с этого обширного и доходного рынка.

Около 565 года до н.э. фокейцы основывают на Корсике порт Алалия (Алерия) — всего лишь в 120 километрах от крупнейшей гавани этрусков Пуплуна (Популония, ныне Пьомбино) на западном берегу Италии и перекрывают пролив между Корсикой и Апеннинским полуостровом. Впрочем, термин «перекрывают» не совсем корректен — он скорее относится к военному лексикону, а не к фокейскому разбойничьему беспределу на торговых путях между Карфагеном и Этрурией в Тирренском и Лигурийском морях.

Воин лигуров V. в. до н.э.

Терпеть такое, разумеется, было абсолютно невозможно. Греков необходимо как следует проучить.

Фукидид в «Пелопонесской войне» мельком замечает — «фокеяне побеждали в морских сражениях карфагенян», традиционно не уточняя даты, но такие победы были возможны только до захвата Карфагеном господства на море. Фукидиду вторит Павсаний, утверждающий, будто фокейцы имели на тот момент более сильный флот. Наконец Юстин, докладывает нам:

«...После этого [см. выше, война с Команом, сыном царя Нанна]массилиоты вели тяжелые войны с лигурами, столь же тяжелые войны — с галлами. Это умножило славу города, а многократные победы широко прославили греческую доблесть среди соседей. Не раз обращали массилиоты в бегство и войска карфагенян, когда началась с ними война из-за захвата рыбачьих судов, и даровали им, побежденным, мир. С испанцами они вступили в дружбу, с римлянами они почти с самого основания своего города заключили договор, в высшей степени добросовестно соблюдали его и во всех войнах усердно помогали своим союзникам вспомогательными отрядами».

Этот отрывок из «Эпитомы» (книга XLIII, глава 5) невероятно важен, поскольку проливает скупые лучики света на общеполитическую обстановку в Лигурии и южной Галлии в интересующий нас период. Давайте разберем попунктно.

• Мы ничего не знаем о «тяжелых войнах» финикийских колонистов с туземцами — единственное исключение Гадир, но там и ставки были фантастические. Греки же, построив Массилию и отпочковавшиеся от нее «колониальные колонии», ожесточенно враждуют не только с лигурами, обитающими по берегам моря, но и с галлами, чьи земли находятся дальше к северу. Это значит, что фокейцы начали агрессивно расширять свои территории, особенно ввиду новой волны переселенцев вслед за взятием малоазиатской Фокеи персами.

• После сентенции о «захвате рыбачьих судов» сразу возникает вопрос: а кто, собственно, и чьи суда захватил? Юстин это не уточняет — предположительно, он думал, что античный читатель «Эпитомы» и так неплохо осведомлен. Нам же остаются только догадки, из которых наиболее логична и непротиворечива такая версия: пираты-фокейцы взяли на абордаж или рыболовные суда карфагенян, или этрусские корабли — этруски же были давними партнерами Нового Города. Случилось это в море, или при разбойничьем налете на одну из гаваней, безразлично, но потери гражданского флота оказались столь значительными, что карфагеняне решили ответить военными мерами и были в итоге разбиты превосходящими силами противника. Впрочем, добивать пунийцев греки, не стали, а «даровали мир» — то есть имели место некие переговоры о разграничении областей влияния и Карфаген пошел на серьезные уступки.

• Пункт значения исключительного: «С испанцами они (фокейцы) вступили в дружбу». Снова на подмостках Средиземноморского театра иберийской Тартесс, судорожно ищущий любых союзников против Карфагена. Греки? Да хоть троглодиты или псиглавцы! Иберии позарез необходима альтернатива диктаторской монополии западных финикиян! Образуется фокейско-тартесситский альянс для противостояния пунийцам.

• Договор и дружба с римлянами. В будущем Массилия окажется одним из самых верных союзников Рима против Карфагена — массилиоты ничего не забудут и ничего не простят.

Неизвестно, сколько лет (десятилетий?) карфагеняне терпели навязанный «мир». Фокейцы продолжали наступление — греки основывают колонию Майнака (ныне Торре-дель-Мар, Испания) в одном дне неспешного конного перехода от финикийской Малаки, всего тридцать километров к востоку. Это могло означать одно: Карфаген столь чувствительно потрепали, что по условиям капитуляции он не имел права возражать против возведения вражеских поселений на землях, веками контролируемых финикийцами.

Появляется город Алонис, на мысу сейчас именуемом Кабо-де-Ла-Нао, возле нынешнего испанского города Хавеа — ровно напротив карфагенской базы в Ибице! Запредельные самоуверенность и нахальство, сто километров хода по морю! Севернее Алониса фокейцы строят Гемероскопийон (теперь Дения). Снова выбрано удобнейшее место — к северо-западу от мыса Нао Андалузские горы ниже, чем основной хребет, перевалы проходимы в любое время года, а значит путешествия с караванами в Тартесс более безопасны и занимают меньше времени.

Массилиоты преодолели карфагенское сопротивление на пути к богатствам Иберии и покусились на главную священную корову пунийцев — выход в Атлантику. Фокеец Эвтимен, если верить античным источникам, якобы достигает устья реки Сенегал в Западной Африке. У Плиния Старшего мы встречаем мимолетное замечание — «Свинец с Касситеридеких островов впервые привез Мидакрит», а легендарные «Касситериды» это некая обобщенная Британия и окрестные архипелаги. Не исключено, что упомянутый Плинием Мидакрит был фокейцем из Массилии, первым после финикиян добравшемся до Туманного Альбиона.

К сожалению, сейчас нет никаких материальных доказательств того, что Эвтимен и Мидакрит выходили в Атлантический океан, но давайте поверим древним историкам — они были людьми ответственными и добросовестными, ясно понимавшими, что их тексты будут служить справочником для мореходов-практиков, а значит информацию надо предоставлять максимально достоверную. Репутация прежде всего!

* * *

Карфаген, получив весьма чувствительный (но не смертельный) щелчок по носу от Массилии, предпочел на время отступить и заняться насущными делами в Африке, господство над северным берегом которой так же открывало обширные и захватывающие дух перспективы.

Транссахарская торговля и караванные пути с юга на север! Слоновая кость! Выносливые чернокожие рабы! Золотой песок! Редкие благовония! Уникальные породы древесины! Экзотические животные! И так далее почти до бесконечности.

Карфаген, как и прежде Финикия, ориентировался на запросы индивидуального потребителя, а не на оптовое снабжение соседей и партнеров продукцией массового спроса — зерно, сотнями тысяч тонн, всем заинтересованным лицам можно было по-прежнему купить в Египте, а оливковое масло декалитрами в Греции и Италии.

Отдельные финикийские города и федерации Африки постепенно сближаются с Карфагеном — Лептис, Сабрата, Гадрумет. Надежнее жить вместе. Не прекращается основание новых колоний на континенте (Керкуан самый известный пример). Торговые коммуникации с внутренними районами Африки становятся достоянием Нового Города, а значит вскоре можно будет нарастить численное и технологическое превосходство, сторицей отплатив грекам за обидное поражение на море.

Глава II.

Тем временем на исторической родине

Давайте ненадолго отвлечемся от событий в западной части Средиземного моря и вернемся обратно в Ханаан, чтобы прояснить дальнейшую судьбу финикийской метрополии.

Как мы отлично помним, после взятия Сидона ассирийцами в 677 году до н.э. царь Тира Баал I попадает в вассальную зависимость и скрепя сердце терпит власть наместника Ассирии. Несколько лет спустя Баал поднимает мятеж, но вполне предсказуемо проигрывает грозному царю Ассархаддону, теряет все земельные владения в Ханаане и выплачивает очередную колоссальную дань.

Ассирийцы образуют провинцию Цури (Тир), а к Баалу приставляют личного посланника Ассархаддона — блюсти интересы империи, командовать, тащить и не пущать. На этом любая политическая автономия Тира и заканчивается.

Кто бы мог подумать, что непобедимой Ассирийской империи осталось существовать лишь три четверти века!

Передняя Азия снова взбурлила, исторгнув на поверхность исторического океана Нововавилонское царство. Египет, пережив почти двадцатилетний период зависимости от Ассирии, начинает стремительное возрождение — так называемый «Саисский ренессанс», под рукой фараона Псамметиха I (664-610 гг. до н.э), основателя XXVI династии, усмирившего региональных сепаратистов-номархов и начавшего объединение страны. Египет снова выходит на международную арену как крупная держава.

Нововавилонское царство.

Ассирия же подвергается одновременному натиску сразу с четырех сторон — египтян с юга, ирано-мидийцев с востока, греков (снова эти проныры!) с запада и даже иудеев — царь иудейский Иосия вводит строгое монотеистическое вероисповедание, что являлось культурно-идеологическим вызовом прежним традициям, поддерживаемым ассирийцами.