С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Позже, к началу Пунических войн конвейерным методом собирали даже огромные и крайне трудоемкие в строительстве квинквиремы, «линкоры античного Средиземноморья» водоизмещением больше 200 тонн с тремя рядами весел и пятью гребцами на каждое весло. Квинквиремы пунийцы переняли у греков из Сиракуз после 389 г. до н.э., но как обычно и случалось в финикийской практике, мгновенно усовершенствовали вражескую технику и поставили производство на поток, грекам и не снившийся — у последних попросту не было таких ресурсов, столь высокого уровня организации и культуры производства.

Карфагенская квинквирема.

На этом творческий потенциал карфагенян ни разу не иссяк, наоборот — они продолжали выдумывать все новые и новые способы сделать жизнь в Новом Городе комфортнее и предсказуемее. История ставила перед пунийцами новые задачи, которые они быстро и эффективно решали.

Выше мы рассказывали об «аграрной миграции» из Ханаана, вызванной совершенно неприемлемыми условиями, в которое были поставлены крестьяне Финикии ассирийской военной администрацией. Однако, здесь будет очень важным и существенным одно уточнение: финикийская цивилизация в основе своей — урбанистическая. Плодородной земли в Ханааане мало, процент крестьянского населения относительно общей численности невелик, значит угодий за морем хватит всем, кто собирается заниматься сельским хозяйством.

Финикия с древнейших времен — это цивилизация городов. Тир. Сидон. Библ. Арвад. То же самое в колониях: Утика, Гадир, Лептис и многие другие. Финикиец прежде всего горожанин, носитель городской культуры и городских нравов. Экономика Финикии — экономика городов, сиречь торговля, ремесло, промышленность; то, чем в деревне не занимаются.

Именно в этом состоит цивилизационное отличие Карфагена от Рима — римляне изначально являлись сплоченной и суровой общиной свободных крестьян-землевладельцев, если угодно — деревенщиной, с деревенским же менталитетом, которым так восторгался Катон Старший в своих трудах о благочинной и патриархальной фермерской жизни по прадедовским заветам. Когда Рим в свою очередь превратится в урбанистическое сообщество, от Карфагена даже и развалин-то не останется — только просоленная римскими легионерами земля...

Приезжие из Ханаана, конечно же, предпочитали жить в городе — не самую многочисленную прослойку крестьянства мы не берем, наделов в долине реки Баграда было предостаточно. «Среднестатистический» финикиец, приплывший в Новый Город из покоренной врагом метрополии, хотел вести привычный образ жизни: выделывать ткани или содержать гончарную мастерскую, заниматься строительством или торговлей. Непременно, обязательно в городе!

Демографическое давление росло не только благодаря «родственникам», сиречь выходцам из Финикии. Стремительно растущая держава привлекала многих иностранцев — этрусков, греков, египтян, нумидийцев, киприотов. Здесь не будут спрашивать, за какие грешки тебя изгнали с далекой родины или почему ты сам решил уехать: работай, плати подати, соблюдай законодательство. И тогда, скорее всего, достигнешь немалого успеха — в плане миграционно-экономической привлекательности Новый Город и подчиненные ему территории в Африке отчасти напоминали Североамериканские Соединенные Штаты середины XIX, начала XX веков. Аристотель не без одобрения, замечает: «...карфагеняне удачно спасаются от возмущений со стороны народа тем, что дают ему возможность разбогатеть».

Карфагенянам, как и более ранним финикийцам, был присущ здоровый космополитизм — раз приехал, живи и приноси пользу. А кто ты такой и откуда взялся, дело, в сущности, десятое. Здесь страна возможностей!

Многим людям хотелось жить не просто в городе, а в столице: больше возможностей для бизнеса — знакомая поныне картина, не так ли? Места на приснопамятном холме Бирса, купленном царевной Элиссой и затем обнесенном стеной, было мало. Карфаген не резиновый!

Стоп! Кто недавно сказал — «строительство»? Поднимите руку и изложите ваши соображения!

Выход из затруднений, связанный с теснотой и ограниченной площадью города был найден в олимпийски короткие сроки. Карфагеняне изобрели квартиры и многоквартирные дома в несколько этажей. До появления печально знаменитых своими спартанскими условиями римских инсул пройдет еще минимум два-три века.

Ладно бы квартиры, пунийцы создали основы урбанистики как науки — археологи в настоящее время говорят о «хорошо спланированной застройке» жилых кварталов города. Ведь столица это не только храмы или общественные здания, это прежде всего витрина и фасад государства, оценку которым следует давать по уровню удобства и комфорта для горожан. Здесь карфагенское умение планировать сыграло важную роль.

Строительного материала, — песчаника, — было хоть отбавляй. Колоссальные его залежи обнаружились на мысу Бон (арабск. Рас-эль-Тиб) ровнехонько через Карфагенский залив, всего в шестидесяти с небольшим километрах от города. Блоки можно грузить на корабли и доставлять в столицу морем, при попутном ветре это максимум четыре-пять часов ходу под парусом.

На мысу Бон сейчас можно увидеть развалины пунийского города Керкуан (название современное, по близлежащей деревне), основанного карфагенянами примерно в VI веке до н.э. С огромной долей вероятности в Керкуане находилась администрация «стройуправления» ответственного за доставку в столицу блоков песчаника, хотя, судя по раскопкам, жители городка занимались и вполне привычными для наследников финикийцев ремеслами — добычей ракушек-иглянок, окраской ткани в пурпур и рыболовством.

К сожалению, Керкуан на сегодняшний день единственный подлинный город эпохи Карфагена, не затронутый позднейшими перестройками и реконструкциями, римскими или арабскими — жители ушли оттуда после Первой Пунической войны, и это место было забыто вплоть до современности, когда археологи обнаружили развалины, отличающиеся изумительной системой водопровода и канализации...

Ванна из розового камня в Керкуане.

Вода и водоснабжение — вот что являлось уязвимым местом Карфагена. Это вопрос глобальной важности.

В первые века своего существования Карфаген не подвергался внешней опасности — с ливийцами наследники царевны Элиссы предпочитали не враждовать, а опасных соперников в ближайшем радиусе не наблюдалось. Тем не менее, обеспечение города водой куда важнее, чем запасы продовольствия — в конце концов, какое-то время в случае осады можно жевать хоть солому или кожаные ремни, но без воды не продержишься и трех дней. Проблему надо решать.

Решили. Как обычно, элегантным и малозатратным способом. Из античной литературы известно лишь о единственном природном источнике воды в Новом Городе — именовался он «фонтаном тысячи амфор». Был это на самом деле фонтан в общеизвестном понимании этого слова, или источник наполнял некий открытый бассейн, откуда горожане могли набирать воду, уже никто и никогда не узнает. Своего акведука в Карфагене не было, а те развалины, что можно теперь наблюдать вблизи от города, принадлежат позднейшей римской эпохе.

В любом случае одного естественного резервуара для обеспечения водой постоянно растущего населения не хватало. Как быть?

Да очень просто! Есть отработанная веками и привезенная из Ханаана технология создания цистерн, в которых сохраняется дождевая вода и стекающий в них конденсат, образующийся после туманов! Климат в середине I тысячелетия до н.э. был куда более влажным и осадков на североафриканском побережье выпадало значительно больше! Затем, хозяевам частных домов никто не запрещает копать артезианские колодцы — остатков таковых сохранилось предостаточно.

Наконец, можно и нужно создавать индивидуальные цистерны-резервуары в подвале каждого дома или, к примеру, под плитами двора — по нашим меркам такие цистерны с каменными крышками выглядели довольно странно. Они имели форму латинской буквы I, были длинными и узкими, с уникальным водонепроницаемым известковым покрытием с примесями пепла и яичной скорлупы. Обеспечение города водой было возложено на граждан, хотя и государственные цистерны так же существовали.

Поскольку в самом Новом Городе после римского неистовства не сохранилось никаких археологических памятников, способных пролить свет на вопросы жизнеобеспечения, базироваться приходится на примере упомянутого выше Керкуана — вряд ли в городе-спутнике Карфагена дела с гигиеной и водоснабжением обстояли хуже, чем в столице. Тем более, что Керкуан являлся важным инфраструктурным объектом: мы ведь помним о залежах песчаника, откуда веками черпался стройматериал для Нового Города? А это значит, что в городе жили не только производители пурпура или лавочники, но и чиновники, управляющие, прорабы, снабженцы — то есть люди небедные, относящиеся к крепкому «среднему классу» и желающие обустроить быт с надлежащими удобствами.

Карфагеняне, как и их финикийские предки, нисколько не чурались маленьких радостей жизни — жилище должно быть удобным и красивым, в ванну следует подавать чистую горячую воду, а после омовения вполне можно забраться по лесенке на плоскую крышу собственного дома, устроиться на кипарисовой разной тахте и принять солнечную ванну...

Вероятно, в Керкуане именно так все и происходило — учитывая сногсшибательный комфорт, с которым были обустроены некоторые частные дома. Керкуан разрушили римляне в 250 году до н.э., тогда как первые термы, общественные бани, в Риме построил Марк Виспаний Агриппа, зять императора Августа, через 225 лет после того, как жители покинули Керкуан и город на два с лишним тысячелетия остался в запустении. Впрочем, и с обычными ваннами в 250 году до н.э. в Риме дело обстояло не лучшим образом, поскольку город снабжался водой всего двумя акведуками, Aqua Appia и Anio Vetus — тут бы граждан водичкой напоить, а не устраивать триумф гигиены...

Принципиально иную картину мы наблюдаем в карфагенском Керкуане. Дефицита воды нет — это очевидно хотя бы потому, что практически в каждом доме установлены ванны и раковины, причем санузел в целом до смешного напоминает современный. В одном из частных зданий мы можем видеть великолепную ванну вырезанную из цельного блока розового камня, с сидением и дополнительным боковым резервуаром, вероятно для кипятка или благовонных отдушек.

Использованная вода сливается в централизованную сточную систему, расположенную под покрытием широких (до четырех метров!) прямых улиц — город, как полагают археологи, застраивался в соответствии с заранее разработанным планом по ортогональной схеме, прямоугольниками, как впоследствии поступали и римляне. В наличии колодцы и система уже известных нам цистерн для хранения воды; дождевая вода сливалась по водосточным желобам, украшенным своеобразными «горгульями».

Скептики возразят: как можно сравнивать небольшой город с населением в 2-3 тысячи человек с мегаполисом наподобие Карфагена?! Можно, поскольку технические решения, которые обнаружены в Керкуане, полностью согласуются с дошедшими до нас сообщениями античных авторов, описывавших Новый Город — от Аристотеля, до Полибия и Страбона. Бесспорно, вошедшие во все летописи шестиэтажные жилые здания, описанные Аппианом Александрийским, относятся к более позднему периоду, но рост города в высоту начался вместе с демографическим бумом. Профессор Ю. Б. Циркин приводит достаточно ясное описание:

«...Такой дом, только не шестиэтажный, а четырехэтажный, представлен в миниатюре на золотой подвеске, найденной в карфагенском порту. Этот дом с плоской крышей не имеет никаких украшений. Его гладкие стены прорезают окна: на самом нижнем этаже (и в этом отличие от двухэтажных зданий) — традиционные «тирские» окна с балюстрадой, выше — квадратные, на третьем — прямоугольные горизонтальные и разделенные по горизонтали же, так что внизу выделяется какая-то часть окна, наподобие форточки или фрамуги, и, наконец, под самой крышей — прямоугольные вертикальные, украшенные пилястрами»[21].

Скорее всего древнейший Карфаген, времен Элиссы и ближайших потомков бежавших из метрополии аристократов, более напоминал восточный Тир, с его узкими улицами и плотной малоэтажной застройкой. Шло время, город начинает перестраиваться по регулярному плану с прямоугольной планировкой. Сервий Грамматик мимоходом замечает, что карфагеняне начали первыми мостить улицы, когда римляне еще месили грязь в болотистой низине между холмов.

Впоследствии в окрестностях Карфагена строятся два грандиозных порта — торговый и военный, выдающиеся инженерные сооружения своей эпохи.

Это покажется совсем уж невероятным, но пунийцы изобретают... Телеграф.

«...Полиэн (162 г. н.э.) сообщает, что во время войны с Дионисием карфагеняне пользовались парой одинаковых (стеклянных) сосудов клепсидр охваченных одинаково расположенными кольцами. На этих кольцах имелись различные краткие распоряжения, например: “прислать военные корабли” или “баржи”, или “не хватает денег” или же “машины”. Одни такие водяные часы карфагеняне оставили в Сицилии, другие же отправили в Карфаген. Вытекание воды и ее остановка у определенного кольца регулировались сигналами факелов»[22].

Факельный телеграф карфагенян упоминается у Полибия; греческий полководец и писатель IV века до н.э. Эней Тактик в трактате «О перенесении осады» рассказывает о некоем способе передачи пунийцами сигналов на дальние расстояния — скорее всего подразумеваются сигнальные башни и световая система оповещения, что так же требовало серьезного подхода к делу и добротной организации.

Античный водяной телеграф

Перечислять все новшества и достижения обитателей Нового Города нет смысла — они проявили свои таланты в самых разных областях, от архитектуры и металлургии, до экономики, сельского хозяйства и, прежде всего, мореплавания, навигации и географии, развивая и углубляя финикийский опыт.

Существует конспирологическая теория о том, будто карфагеняне оказались первыми представителями Старого Света посетившими Америку, но никаких убедительных доказательств этому на сегодняшний день не обнаружено. Впрочем, уровень кораблестроительных технологий Карфагена вполне позволял совершать плавания на сверхдальние расстояния и гипотетически пересекать Атлантику — пунийские корабли были крупнее, надежнее и совершеннее чем дракары исландца Лейфура Эрикссона, который в 1000 году по Рождеству Христову высадится на американском побережье.

Впрочем, оставим фантазии в стороне и вернемся к проблемам насущным. А именно к 654 году до н.э., когда Карфаген начал расширение своих границ за пределы Африки и основал колонию Ибица (пунийское — Ибоссим) на Питиусских островах — основной форпост на пути фокейцев, положивших глаз на богатства западного Средиземноморья...

* * *

Высадку пунийцев на Ибицу можно трактовать как первый всплеск имперского самосознания Карфагена, хотя колонисты вряд ли думали о чем-то подобном — их цели были сугубо прагматическими и утилитарными. Небольшое поселение финикийцев существовало там и раньше, о чем свидетельствует в главе 3 своей «Истории» Страбон. Он же отмечает, что местное население Ибицы в древности было миролюбивым, пускай и отлично владело пращой, а с одеждой ранее ходивших голышом туземцев познакомили финикийцы.

В случае с Ибицей мы видим очевидную разницу подходов к вопросу использования заморской территории архаичных «восточных» финикиян-тирийцев и выходцев из Карфагена. Для первых Ибица являлась традиционной «точкой подскока» на пути в Иберию-Испанию и обратно, с крошечной крепостишкой, складами и простенькой ремонтной базой для идущих транзитом кораблей. Карфагеняне же решили устраиваться здесь капитально, приняв под свое покровительство сородичей, чьи интересы постепенно начали воспринимать как свои собственные.

Питиусские и Балеарские острова запирают выход к Мелькартовым столпам, Гибралтару, а значит и к Атлантическому океану. Атлантика — это прямая дорога к западной Африке, западному и северному побережьям Иберии и к Британским островам, то есть к редким и ценным металлам.

Военно-морская база в Ибице позволит взять под пристальный надзор ключевую торговую трассу западнее Сицилийского пролива. С учетом контроля над таковым, получается уже двойной «фильтр», позволяющий сохранить транспортную и сырьевую монополию. Заодно можно присматривать за вольными финикийскими поселениями на юге Иберии, перед Андалузскими горами — мало ли, что случится? Вдобавок, Ибица — удобнейший плацдарм для возможного наступления на как на собственно Иберию, так и на финикийский Гадир, ревностно оберегавший свою независимость, а точнее монополию на торговлю металлами.

Основополагающий принцип — не допускать чужаков за Мелькартовы столпы. Это сфера исключительных интересов Карфагена. Священный базис. Фундамент.

Так размышляют и действуют только строители империй, пусть даже на первых этапах и неосознанно. С занятием Ибицы Карфаген впервые выходит на международную политическую арену как самостоятельный игрок.

Всего через половину столетия в заливе Лакедон причалит фокеец Простис и начнет возводить Массилию.

* * *

Финикийцы западной части Средиземноморья не представляли из себя единого и сплоченного сообщества, частенько враждовали промеж собой по экономическим мотивам, а потому с началом греческой колонизации не могли выступить единым фронтом против новоявленных конкурентов — о силовом закрытии транспортно-торговой сферы от греков и речи не шло!

Предположим, потопил ты два греческих корабля перекупивших в Иберии груз серебра за сущие гроши (Демпинг! Какая наглость! Какое бесстыдство!), но следующим годом прибудут уже пять кораблей. А еще через год — десять! Помощи у соседей из близлежащего финикийского городка не допросишься, у них ровно те же самые проблемы. Обращаться в метрополию, в Тир, бессмысленно — войны в Передней Азии не прекращаются, на смену ассирийцам пришли не менее свирепые вавилоняне, от былой Финикии осталась лишь бледная немощная тень.

Хочешь не хочешь, а защитить давно освоенные рынки не получается. Надо как-то приспосабливаться. К примеру, играть довольно унизительную роль посредников, имея с этого хоть какой-то мизерный гешефт.

Куда податься бедному финикиянину, которого на глазах всего света белого грабят жуликоватые греческие нувориши?! К кому идти за утешением?

Никто и близко не подозревал, что час возмездия грянет в среднесрочной перспективе и владельцы отощавших кошельков начнут злорадно потирать руки, взирая на унижение былых соперников. Карфагенское правительство справедливо рассудило, что опорой его притязаний на господство в регионе могут стать ближайшие кровные родственники, которым следовало бы побыстрее усвоить фундаментальную истину: лучше признать владычество таких же потомков выходцев из Тира, чем терпеть нахальных и агрессивных греков!

Подъему Карфагена как империи способствовали цивилизационная идентичность с иными финикийскими колониями, единство языка, религии и тысячелетних традиций. Империя как принцип и форма государственного строительства становится единственным адекватным ответом вызову, брошенному греками — иначе не выживешь.

Не надо списывать со счетов и нарастающее технологическое превосходство пунийцев — от развитого искусства фортификации, до возможности стремительно восстановить или нарастить численность флота путем конвейерно-стапельной сборки. Войны обычно выигрывает тот, кто владеет более современным и эффективным оружием — что было наглядно доказано бесславным финалом Бронзового века...

* * *

Общеизвестно, что гладко всё бывает только на бумаге — в нашем случае, на папирусе. Невозможно щелкнуть пальцами, провозгласить «Хочу создать империю!», и у тебя тотчас появится собственное Нововавилонское царство (о котором мы еще кратко расскажем ниже, в связи с очередными громкими событиями в угасающей финикийской метрополии).

Фокейцы являлись лишь катализатором предстоящих невероятных изменений в облике и истории Средиземноморья, тогда считавшегося центром обитаемой вселенной

Ведущим фактором, оказывающим воздействие на глобальные политические процессы региона оставалась Иберия. А точнее, взаимоотношения не раз упоминавшегося нами Тартесса с греками и экономические последствия этих связей.

Если еще лет двести-триста назад на этом поле было всего два игрока — финикийцы с центром в Гадире и собственно тартесситы, — то после 600 года до н.э. участников гонки за металлами существенно прибавилось. К импортеру-монополисту и владельцу транспортной сети (опять же единственному) присоединились фокейцы, плюс выходцы из других городов-государств Греции, итальянские этруски, и, конечно же, карфагеняне, стремившиеся не упустить свой кусок пирога.

В прошлом тартесситы, осознав смысл термина «неэквивалентная торговля» насмерть обиделись, и прилежно воевали с Гадиром, стараясь не допустить финикийцев к рудникам — борьба шла с переменным успехом. Гадир в свою очередь становится центром притяжения и консолидирующим звеном в цепочке финикийских городов Иберии — никакого единого государства не появилось, скорее это была непрочная федерация колоний, заинтересованных в совместной эксплуатации иберийских богатств с покровительством метрополии в Тире.

Ситуация кардинально меняется к VII веку до н.э. — Финикию захватывают ассирийцы, Тир и Сидон утрачивают самостоятельность, а с нею исчезает и политическая подчиненность западных колоний.

Вроде бы живи да радуйся, вот она — независимость, о которой так мечтали жители Утики, приструненные когда-то Хирамом Великим. Но у медали была и оборотная сторона — поддержки со стороны Тира теперь ждать не приходится, далекое отечество не поможет ни деньгами, ни флотом. Придется выкручиваться самостоятельно.

Иберийские финикийцы с трудом, но выкрутились, при этом потеряв лишь небольшие территории в районе Гадира. Сохранился относительный status quo — вывоз металлов из Тартесса на восток продолжается, а библейский пророк Иезекииль живший примерно в 622-570 годах до н.э., дает нам этому подтверждение в пророчестве о разорении города Тира:

«...Фарсис, торговец твой, по множеству всякого богатства, платил за товары твои серебром, железом, свинцом и оловом»[23].

Фарсис — это Тартесс, остающийся ведущим поставщиком. Весьма примечательно упоминание олова, которым уплачено за тирийские «товары» — есть обоснованное подозрение, что западные финикийцы, особенно гадитане, не сидели сиднем в укрепленных городках на берегах Иберии, а плавали в Британию, к оловянным россыпям Корнуолла, добывать ценнейший элемент для выплавки бронзы.

Сами они, киркой, разумеется, не махали, — не купеческое это дело! — вполне достаточно прихватить в дорогу разноцветные стекляшки, на которые столь падки тамошние кельты и заняться обоюдовыгодным обменом с последующей трех-пятитысячепроцентной прибылью на перепродаже олова в Италии, Египте или Ассирии! Это же золотое дно! Клондайк, как выразились бы двадцать пять веков спустя!

Падение Финикии вовсе не означало разрушения финикийского Универсума, на что всерьез надеялись многие завистники и недоброжелатели выходцев из Тира. Густая сеть прибрежных колоний и раньше-то была полунезависимой, с минимальными обязанностями перед метрополией. Повседневная жизнь колонистов мало изменилась. Разве что появилось больше политической самостоятельности и ответственности за собственную безопасность.

Пример тому, финикийские колонии в западной части острова Сицилия: после 650 года до н.э. они объединились в федерацию городов Мотия, Панорм и Солунт, дополнительно заключив союз с местным племенем элимов-элимийцев, имевшем довольно мутное происхождение — не то выходцы из легендарной Трои, не то остатки одного из «народов моря».

Пакт с элимийцами был критически необходим финикиянам, поскольку на востоке Сицилии начало твориться невообразимое. Греки! Толпы греков!

В начале VIII века до н.э. там объявились халкидяне, построившие сразу три города. Им вдогонку примчались коринфийцы, основавшие Сиракузы. К концу столетия подоспели колонисты из находившейся рядом с Афинами Мегары, назвавшие свое поселение без всякой фантазии и творческого подхода — тоже Мегарой. VII век ознаменовался прибытием незваных гостей с Крита и Родоса.

Сицилия начала превращаться в банку со скорпионами, ибо греки немедля погрязли в кровавых склоках промеж собой, а в свободное от громких конфликтов с соплеменниками время начали заглядываться на богатую западную часть острова. В Мотии, лидере сицилийской федерации, к середине VII века до н.э. появляется крепостная стена, ранее отсутствовавшая за полной ненадобностью — с элимийцами и другим местными племенем, сиканами, финикияне жили в мире, а атаки с моря ждать не приходилось из-за абсолютного господства финикийского флота.

Древнегреческий историк Фукидид (460-400 гг. до. н.э), благодаря которому до нас дошли эти сведения, отличался чрезвычайной дотошностью и пристрастием к деталям — по большому счету он был первым настоящим историком античности, а не просто летописцем или обычным свидетелем неких событий, оставившим потомкам частные записи. Фукидид прилежно описывает создание федерации Мотии, Панорма и Солунта, их союз с аборигенами-сицилийцами, замечает, что от Сицилии до Карфагена рукой подать, но...

Но казалось бы, перед лицом греческой опасности мотийцы могли бы обратиться за помощью к сородичам — Карфагену, до которого по прямой через пролив всего-то чуть больше двухсот километров. Сутки морского пути. Ничего подобного! Ни малейшего упоминания. Никаких союзов, посольств, дружественных визитов.

Отсюда вывод: финикияне Сицилии предпочли остаться пусть и крошечным, но независимым государством и в случае опасности решили обороняться самостоятельно, без привлечения сил более могущественного южного соседа. Вероятно, до какого-то времени они воспринимали Карфаген как одну из многих других колоний, наподобие Гадира или какой-нибудь там Малаки. Осознание того факта, что после утраты суверенитета метрополией, всем западным финикийцам следовало бы держаться вместе, во избежание крупных неприятностей, пока не пришло — мол, сами справимся.

Сходные процессы имели место и в прочих регионах компактного проживания финикийских колонистов — отдельные (и почти беспомощные!) городки, иногда федерации или конфедерации нескольких поселений. Иберийские колонии тяготели к Гадиру. В Африке появился союз Лептиса Великого, Эа и Сабраты — едва ли не древнейших финикийских колоний, которым насчитывалось более семи веков!

Совсем неподалеку, в пятистах километрах к востоку от Лептиса (ныне Хомс, Ливия), в 630 году до н.э высадились греки с эгейского острова Феры и Крита, начали строить город Кирену и основали Киренское царство, просуществовавшее чуть больше столетия, до включения в состав персидской империи Ахеменидов. Ответом стало объединение финикийской Триполитании.

В разных, порой самых причудливых, политических формах началось спонтанное укрупнение бывших финикийских колоний — из былой сети факторий, локальных баз и торговых городов, поставленных перед фактом внешней угрозы, создаются неустойчивые и слабые союзы и федерации, объединенные, опять же, по этническому признаку. Эдакий «финикийский студень», рыхловатый и нестабильный.

Оставалось найти того, кто сумеет собрать все звенья цепи воедино и сплотить под новым знаменем напуганную воистину эпохальными переменами финикийскую вольницу.