Помоги проекту - поделись книгой:
В свою очередь книга карфагенянина Магона (появившаяся задолго до катоновских выкладок!) оказалась куда более актуальной — на плодородных берегах Ливии поместья управлялись лучше и имели более совершенное техническое оснащение, чем в Италии, производительность была выше, а рабский труд использовался рациональнее.
И вот, свершилось удивительное — римский Сенат принимает постановление о переводе трудов Магона на латынь и создает особую комиссию, начальником которой назначает знатока пунийского языка Децима Силана. В 141 году до н.э. двадцать восемь томов были выпущены в свет и получили неслыханную популярность у крупных землевладельцев Римской республики.
Более того, это был первый и последний в истории прецедент обсуждения в Сенате Рима вопросов научной литературы, когда решение о переводе иностранного (да еще и вражеского!) сочинения принималось на государственном уровне.
Сама книга до наших времен на дошла, но цитат из нее предостаточно у Варрона, Цицерона, Плиния и других латинских авторов. Особенно римлян интересовал карфагенский опыт по выращиванию винограда и фруктовых садов, так что почтенный Катон был оставлен в качестве справочника для мелких семейных ферм, а хозяева латифундий принялись увлеченно штудировать Магона и реализовывать его советы на практике.
Мы видим, что более чем за столетие до появления катоновского трактата «De agri cultura», устаревшего сразу по написанию, в Карфагене применялись весьма прогрессивные технологии в аграрной сфере — иначе римляне не проявили бы к Магону столь пристального внимания. Дошло до того, что Луций Колумелла, римский писатель I века н.э. в своем сочинении ««De re rustica» («О сельском хозяйстве», около 42 года н.э.) без всякого стеснения пишет такое посвящение:
Основой злаковых культур Карфагена были пшеница и ячмень, производимые в количествах достаточных для экспорта. Финиковая пальма стала одной из государственных эмблем, чеканившихся на монетах, а кроме фиников было в достатке граната, миндаля, инжира и винограда. На возвышенностях паслись бесчисленные стада овец и коров, было развито коневодство, массово содержалась домашняя птица. Про обязательные в Средиземноморье оливки можно и вовсе не упоминать. Карфагенское вино не считалось лучшим и предназначалось для низов; аристократия предпочитала родосские или греческие вина.
Остается лишь добавить, что после римского завоевания Северная Африка становится крупным поставщиком хлеба в Италию. Римляне сожгли Карфаген, но его богатые угодья поставили себе на службу.
* * *
Карфаген закрепился в Ливии, начал быстрый экономический и демографический рост. Ассирийцы до африканских колоний Финикии дотянуться не могли, да и вряд ли были в них заинтересованы — им хватало забот на континенте, а мореплаванием в Ассирии не увлекались.
Впрочем, не всё было так безоблачно. Внезапно объявились конкуренты, причем откуда не ждали — из Греции. Да-да, те самые дорийские и ионийские бескультурные варвары, пришедшие на смену погибшей крито-микенской цивилизации. Варвары, не столь давно восторгавшиеся сидонскими стеклянными побрякушками и разноцветными тканями, осознали, что можно пройти проторенной финикийцами тропкой — как-никак, пример стоял перед глазами.
С середины VIII века до н.э. началась Великая греческая колонизация, в итоге далеко обошедшая колонизацию финикийскую по всем показателям, начиная от численности новых поселений и заканчивая культурным влиянием.
Перед Карфагеном и близлежащими городами-сателлитами вновь встал вопрос безопасности, на этот раз экономической и торговой.
Отчасти причины греческой колониальной экспансии совпадали с финикийскими — возросшее демографическое давление, нехватка плодородной земли, переход угодий под руку аристократов. Была и принципиально иная составляющая: жесточайшая, на грани самоуничтожения, политическая борьба в греческих городах-полисах.
Исчезает архаичная царская власть, господство переходит к аристократии, народ-демос начинает оспаривать привилегии элиты, затем следует владычество тиранов, правивших единолично и выкорчевывавших аристократический произвол; наконец устанавливалась демократия или примат олигархов.
Кстати, слово «тиран» в ту эпоху имело совершенно иной смысл, чем сейчас. Им обозначали человека незаконно присвоившего власть, узурпатора, не имеющего права на какие либо полномочия. Тирания — это всего лишь узурпаторское правление.
О накале противостояния свидетельствует общеизвестный случай в Милете Ионийском — история довольно дикая даже для той суровой эпохи, когда человеческая жизнь стоила недорого. Дети изгнанных аристократических семей были брошены демосом под ноги быкам и растоптаны, в свою очередь аристократы, отвоевав город, осмолили детей своих противников и сожгли живьем.
Нечто сходное происходило в большинстве полисов и проигравшая партия не имела никаких шансов на выживание за одним исключением — бегство. Все-таки в Финикии нравы были менее круты; если принимать версию об эмиграции из Тира основательницы Карфагена Элиссы по политическим мотивам (неудачная попытка переворота), царевну вместе с соратниками всего лишь со скандалом выставили прочь из города, позволив взять сокровища и утварь, а не перерезали поголовно, как это частенько делали в Греции.
Играла свою роль и непрекращающаяся вражда между греческими племенами — после поражения в войне с соседями проще было уехать, чем оказаться на позиции людей второго сорта при чужом владычестве.
Влиял и социальный статус: город Тарент в южной Италии был основан в 706 году до. н.э выходцами из Спарты, так называемыми «парфениями», сословием, происшедшим от детей незамужних спартанок, и не имевшем полных гражданских прав. Парфениев не то насильно выселили из Спарты за попытку мятежа, не то парфении сами уехали, когда аристократия отказала им в равенстве.
Если финикийская колонизация основывалась прежде всего на экономическом базисе и сперва представляла собой длинную цепочку промежуточных баз на пути к Мелькартовым столпам и торговые фактории для обмена товарами с туземным населением, то интерес греков к дальним странам был вызван в большинстве случаев политическими причинами. Отсюда вытекало, что новые полисы сразу получали независимость от бывших метрополий, пускай и сохраняя с ними связь — поначалу греки предпочитали работать со своими купцами, покупая греческие же товары.
На первых порах финикийскому господству на западе Средиземного моря ничего не угрожало. Греки предпочитали восточный путь, как более короткий и удобный. На обращенном к Греции побережье полуострова Малая Азия появляется сплошная цепочка греческих городов в устьях рек, переселенцы проникают в Черное море, и лишь затем начинают приглядываться к западному направлению.
Считается, что первой греческой колонией на западе становятся Питекуссы на острове Искья в Неаполитанском заливе — город был основан в 774 году до н.э., то есть сорок лет спустя после основания Карфагена. Питекуссы были владением выходцев из Халкиды и Эретрии, оба города располагались на острове Эвбея в Эгейском море, а значит путь до Питекусс по морю составлял самое меньшее 1300 километров, а скорее всего значительно больше; надо учитывать изгибы береговой линии и заходы в порты для пополнения припасов.
Почти одновременно (750 год до н.э.) появляется город Кумы — скорее всего жители Питекусс перебрались на близлежащий итальянский берег по соображениям удобства и не опасались нападения этрусков, с которыми быстро наладили торговлю. Дальнейшее было похоже на цепную реакцию: еще до конца VIII века до н.э. кумские колонисты основывают Партенолу (ныне Неаполь), Занклу (Мессину в Сицилии) и Дикеархею (Поццуоли) — колония сама начала создавать колонии.
В диалоге Платона «Федон» мы видим такие строки:
Примечательная метафора. Писавший на рубеже V-IV веков до н.э. Платон называет Средиземное море «нашим», греческим, считая его от колхидского Фасиса (недалеко от современного Поти, Грузия) до Геракловых столпов — по всей протяженности греческих морских трасс с востока на запад.
История греческой колонизации Средиземного моря невероятно обширна, однако сейчас она нас интересует лишь в той мере, в какой оказывала влияние на Карфаген, ощутивший присутствие и давление новых соперников уже через столетие-полтора с момента возникновения Нового города на ливийском побережье.
И если поначалу карфагеняне не обращали особого внимания на каких-то там нищебродов-халкидян, приплывших в Италию и на Сицилию продавать свою бездарную керамику, то когда жадные глаза и загребущие руки греков обратились к Иберии и ее сокровищам, стало ясно: надо срочно что-то делать!
Загребущие руки принадлежали включившимся в колониально-торговую гонку фокейцам — выходцам из города Фокея, находившегося на западном побережье Малой Азии, в Лидии.
Глава III.
Империя как фактор выживания
Казалось бы, ну что за дело фокейцам до Иберии? Тем более находящейся ровно на противоположной стороне Средиземного моря? Кратчайший путь по морю от Фокеи до Мелькартовых столпов составляет 3100 километров — это как от Москвы до Горно-Алтайска, причем добраться из Малой Азии в Тартесс было неизмеримо сложнее, дольше и опаснее! Вдобавок, место занято — на иберийских берегах давно и сравнительно прочно обосновались финикийцы.
И все равно лукавые греки (видимо, сами того не ожидая), нашли свою нишу на Пиренейском полуострове и вероломно покусились на монополию выходцев из Тира, чем вызвали немалое раздражение в финикийской диаспоре.
Сразу оговоримся, что к VIII веку до нашей эры, когда началась греческая колонизация Средиземноморья, облик условного «древнего грека» был весьма далек он распространенного ныне стереотипа. Обычно таковой грек представляется высокодуховным гражданином блистательных Афин в белоснежной тунике и с завитой бородой, рассуждающим о философии Аристотеля за чашей благородного вина, а в свободное от философии время занимающимся атлетическими упражнениями и дискоболом ради поддержания идеальной физической формы.
Увы, но Аристотель родится почти четыреста лет спустя, Афины сейчас больше напоминают убогую деревню, Парфенон построят через три века, а греки с которыми столкнулись финикийцы и ранние карфагеняне являли собой облаченных в грубую домотканину мрачных и суровых парней с нечесаными бородищами, скверным характером и хамскими манерами.
Абсолютное большинство из них не умели читать и вообще плохо себе представляли что это же такое, «чтение» — первый достоверно установленный археологами текст на греческом языке (т.н. «Дипилонская надпись» на кувшине) датируется 740 годом до н.э., причем буквы мало отличаются от финикийских и записаны справа налево.
Тем не менее всего через пять-семь лет после появления «Дипилонской надписи», в 735-733 годах до н.э., эти самые неграмотные варвары основывают Сиракузы на Сицилии приплыв туда из Коринфа — а мы помним, что контроль над проливом между Сицилией и Ливией был ведущим приоритетом Карфагена...
Нравы в среде новых колонизаторов царили отнюдь не благолепные — вспомним неимоверные жестокости, которыми сопровождалась политическая борьба в греческих полисах. Как мы уже рассказывали, греки полагали морское пиратство делом вполне житейским, доблестным и приносящим славу. Приторговывали рабами, устраивали разбойные налеты на прибрежные поселения других племен и в целом вели себя крайне непринужденно.
Карфагеняне и жители прочих старинных финикийских городов побережья, не без веских оснований считавшие себя наследниками и преемниками древней и высокоразвитой цивилизации, насчитывавшей уже в те времена минимум полторы тысячи лет, поглядывали на патлатых дикарей с Пелопонесса с брезгливостью — да кто они такие, в конце концов? Как можно всерьез воспринимать варваров с грязью под ногтями, невесть что о себе возомнивших?!
Однако, греки вскоре доказали, что уметь читать вовсе не обязательно. Главное хорошо уметь считать. Прежде всего — считать деньги. Это полезное умение и переполошило карфагенян, незамедлительно сделавших правильные выводы: появился соперник, причем соперник наглый, воинственный и упорный, которому, в сущности, нечего терять — возвращаться некуда. Да и килевые корабли греков мало уступали финикийским, а вскоре сравнялись с ними по качеству.
Одним из важнейших центров колонизации фокейцев становится Массилия, современный Марсель. Можно лишь подивиться удивительному чутью переселенцев, выбравших настолько удачное место — в отличие от многих античных торговых городов, от которых сейчас остались одни развалины, Массилия-Марсель доселе процветает, являясь не только крупнейшим портом Франции, но и всего Средиземноморья. Это означает, что данная географическая точка имела и имеет особую значимость для экономики, а следовательно и для политики всего региона. Если угодно — перекресток морских и сухопутных дорог, ворота на континент, в будущую Галлию, которая полтора тысячелетия спустя станет королевством Франция.
Немаловажно, что рядом с Массилией, всего в полусотне километров к западу, находится устье судоходной реки Рона, по которой можно подняться во внутренние районы хоть до самого Лугдунума (ныне Лион), который, впрочем, во времена прибытия фокейцев в Галлию еще не был построен. Конечно, тогда на Роне не было плотин и шлюзов, позволяющих миновать пороги, но технология корабельного волока уже существовала — как знать, возможно именно любопытные фокейцы оказались первыми представителями классической средиземноморской цивилизации, проникшими в неизведанные районы Галлии.
Еще один стержневой пункт: Массилия оказалась тем перекрестком, где впервые столкнулись два принципиально разных универсума — кельто-галльский и греческий. Античный мир начал проникновение во вселенную варваров. Сперва через торговлю, а затем с помощью языка, культуры и письменности. Финикийцы же «окультуриванием» аборигенов практически не занимались — какая из этого коммерческая выгода?
Ко времени основания Массилии (общепринятая версия — 600 год до н.э.), на окруженном холмами пологом берегу не наблюдалось никаких признаков цивилизации. За исключением, может быть, хижин лигуров — народа, разделенного на множество племен и расселившегося на пространствах нынешних восточной Франции и северной Италии.
О происхождении лигуров доселе ведутся споры, но доминирует версия, что они являлись доиндоевропейским коренным населением Европы. Это косвенно подтверждают древнеримский историк Руф Фест Авиен и грек Страбон, считавшие, будто лигуры с кельтами враждовали, а их обычаи при внешнем сходстве были принципиально различны.
Как произошло основание Массилии во всех подробностях неизвестно, но мы можем отчасти реконструировать это событие опираясь на логику и сохранившуюся легенду о фокейском мореплавателе Протисе.
Около 600 года до н.э. плюс-минус три-пять лет, Протис с экипажем высаживается в удобной бухте, прикрытой с запада и востока двумя горными хребтами. Вероятно, это произошло ближе к осени, если учитывать, что из Фокеи корабль (или несколько кораблей) Протиса вышли весной, с началом безопасной навигации, к тому же некоторое время моряки после перехода отдыхали в Италии.
Бухта, получившая название «Лакидон», была известна и ранее — судя по письменным и археологическим данным ее посещали выходцы из восточной Греции и этруски, но поселений здесь не основали. Протис, скорее всего, точно знал куда направлялся, выбрав именно этот пункт назначения, привлекательный не только защитой от морской стихии — двумя скалистыми мысами, — но и основой основ любой колонизации: достаточным количеством пресной воды, стекавшей с возвышенностей.
Вскоре состоялось знакомство с лигурами, а именно с племенем сегобригов, находившихся на стадии перехода от Бронзового к Железному веку. Это опять же подтверждают археологические данные — в окрестностях нынешнего Марселя раскопано немало деревень сегобригов, относящихся к интересующему нас периоду.
Поскольку лигуры и раньше общались с чужеземцами, приходившими на больших кораблях, царь сегобригов Нанн (Наннон) прослышав о появлении греков нанес визит на побережье — поинтересоваться, что за товары привезли люди из-за моря?
Протис, отлично помня о методах финикийцев, старавшихся не ссориться с туземными племенами и задабривавших варваров невиданными гостинцами, преподнес Нанну богатые подарки — мы почти уверены, что это были стеклянные побрякушки, копеечные амфоры и шерстяные ткани. Сиречь, ничего такого, что могло бы ввергнуть Протиса в нищету, но для захолустных лигуров выглядело изобильными и потрясающе роскошными дарами.
Нанн приглашает Протиса к себе в поселок — еще бы! Какая щедрость! Какая доброта! В дороге Протис умасливает царя проникновенными речами о том, что было бы очень неплохо, прямо-таки замечательно, основать на берегу торговую факторию, по-гречески «эмпирию», куда лепшие друзья славного и могучего повелителя Нанна, — фокейцы, а не какие-то там жмоты-финикияне! — смогли бы привозить еще более удивительные товары и вести с благородными сегобригами выгодную торговлишку?
Так как, ваше величие, по рукам?..
Его величие, будь он самым варварским варваром, прекрасно понимал, что верить чужеземцам на слово не следует, а надо бы привязать их к себе некими священными и нерушимыми узами. Выход напрашивается сам собой: брак, освященный богами. У Нанна как раз на выданье находилась родная дочь-кровиночка, чем не пара?!
Дальнейшее описано у нашего старого друга Юстина в «Эпитоме»:
Семейное счастье продолжалось недолго. По свидетельству Юстина после смерти царя Нанна его сын и преемник Коман, прислушался к наущениям царька одного из соседних кельтских племен, утверждавшего, будто обосновавшиеся на берегу фокейцы «которые кажутся сейчас чужестранцами, станут впоследствии владыками этих областей». Кельт стращал, будто «придет время, когда Массилия станет причиной гибели соседних с ней народов, что надо подавить ее при самом ее возникновении, дабы не уничтожила она, став еще более мощной, и самого [Комана]».
Рациональное зерно в выкладках многоумного галла имелось, причем пророчества затем сбылись от первого до последнего слова. Коман решил уничтожить город хитростью. На праздник Флоралий (римлянин Юстин подразумевает греческую богиню весны и цветения Хлориду, т.е. римскую Флору) новый царь сегобригов отправляет в город повозки с корзинами, в которых скрывались воины, обязанные ночью перерезать опьяненную и сонную стражу и открыть ворота. Коман с основным войском был готов прийти на помощь, укрывшись в предгорьях неподалеку от города.
Заговор раскрыли. Массилиоты упредили удар лигуров разбив их в стремительном встречном сражении. С этого времени Массилия становится уже не дружественным поселением фокейцев, а насторожившейся крепостью, постоянно готовой к обороне:
Зачем мы привели эту историю? Для ясного понимания, что фокейцы обосновывались в Галлии всерьез и надолго, начиная с нуля строить свою государственность и распространять военно-политическое влияние за пределы побережья. Они делают то, от чего в докарфагенские времена всячески воздерживались финикийцы — захватывают новые территории на материке.
Массилиоты, люди энергичные и упрямые, образуют вокруг города сразу несколько новых колоний, прекрасно сохранившихся доселе — Ницея (Ницца), Айнион (Авиньон), Антиполис (Антиб), Арелат (Арль).
По некоторым сведениям, на месте Арелата находилась финикийская колония, появившаяся еще в VIII веке до н.э., к моменту греческой колонизации или покинутая, или разоренная фокейцами. Судя по всему это было совместное финикийско-лигурийское поселение — выходцы из Ханаана традиционно разрешали туземцам жить в своих городах.
В 546 году до н.э. фокейская колонизация получает очередной импульс — малоазийскую Фокею захватывают персы и в Массилию прибывают новые поселенцы-беженцы, что позволяет расширить сферу влияния города-государства.
Массилия превращается в региональную державу и крупный торговый узел, связывающий континентальный кельтский мир со Средиземноморьем. Строится солидная крепость, по всем правилам тогдашней фортификации. И, разумеется, массилиоты вовсю занимаются пиратством — объектами романтического промысла являются финикийские корабли на морских трассах ведущих в Иберию, этруски и конкуренты из других греческих колоний.
Хуже другое: аналогичные события происходят почти на всех берегах — в Италии, Иберии, кое-где даже в Африке, прочно считающейся финикийской зоной влияния. Греческое нашествие разрастается.
* * *
А что же Карфаген? Как наследники великого Тира реагировали на происходящее? Тем более, что у карфагенян укреплялось понимание очевидного факта: греки становятся альтернативой ранее монопольной торговли финикийцев и начинают стремительно захватывать рынки.
С каким багажом подошли жители Нового Города к первому серьезному внешнему вызову в своей, чего скрывать, недолгой истории?
Сто шестьдесят лет спустя после основания, — а именно к 654 году до н.э., знаковой дате в пунийской истории, — Карфаген представляет из себя динамично (даже чересчур динамично по меркам античности!) развивающееся независимое государство. Решены основные задачи, позволяющие заявить о себе как о новой и весьма значительной силе в Средиземноморье — страна полностью обеспечивает себя продовольствием и начинает его экспортировать, Карфаген становится ведущим коммерческим, транзитным и ремесленно-промышленным центром североафриканского региона.
Ведется наступательная политика в Африке, причем в глубину материка, а не только вдоль берегов — подробностей мы не знаем, поскольку сами пунийские летописи погибли в пламени, разожженном Римом, а греко-римских авторов интересовали лишь подробности и аспекты деятельности Карфагена в интересующих их регионах.
Выходцы из Финикии умели не только хорошо торговать, но и прекрасно работали руками.
А прежде всего они оставались невероятно умны и находчивы, совершив несколько технологических прорывов, прямо-таки невероятных для Древнего мира.
Конвейер и конвейерная сборка сложных технических объектов — изобретение карфагенское. Морской державе требуются корабли в достаточном количестве: следует учитывать устаревание, исчерпание ресурса, аварийность, пиратство и растущие потребности в транспорте как в торговой, так и в военной областях — исходя из этих параметров надо вести планирование.
Пунийские кораблестроители в один прекрасный момент сообразили, что стандартизированные детали проще и разумнее оптом заказывать в отдельных мастерских, затем свозить их на верфи и там поочередно собирать корабли из готовых материалов. Согласимся, затраты на производство как по времени, так и по нагрузке на персонал сокращаются на порядок — зачем для каждого отдельного корабля отдельно вытачивать детали, когда можно процесс унифицировать и упростить?
Такой способ постройки флота подразумевал введение неких ГОСТ’ов, обязательного госстандарта, обязательного для всех участвующих в поставках смежников — одна мастерская делает шпангоуты, другая рули, третья весла, четвертая кили и так далее. Все эти детали в процессе сборки корабля должны идеально подходить друг ко другу, а следовательно производителей необходимо обеспечить точными, до миллиметра, шаблонами, чертежами и образцами — иначе ничего не получится!
Измерительные инструменты, конечно же, привязаны к общему эталону, что автоматически подразумевает единую систему измерения, а значит и некое подобие палаты мер и весов.
Более того, столь важной отраслью должно было заниматься отдельное ведомство, разрабатывающее стандарты, занимающееся планированием, новыми проектами (прогресс не стоит на месте!) государственными заказами, работающее с подрядчиками и поставщиками, начиная от бревен или носовых таранов и заканчивая канатами и важными мелочами вроде бочек для пресной воды или снаряжения для экипажа.
Сегодня мы понятия не имеем, занималась ли этим некая государственная контора наподобие «Главкарфагенсудострой» или крупные частные компании (а скорее все вместе в тесной кооперации), но в одном нет сомнений: настолько сложный и высокотехнологичный процесс, связанный с уймой документации, лекал, чертежей, образцов, с финансированием, привлечением обученных специалистов на всех этапах (от разработки новых моделей кораблей до финальной сборки!) требовал единого координационного центра. Фактически, министерства кораблестроения в современном понимании этих слов.
Таковой центр безусловно существовал и работал с очень высокой результативностью.
Напомним, это происходило две с половиной тысячи лет назад.
Поделиться книгой: