Помоги проекту - поделись книгой:
-------
/42/
VI
В ПЕСКАХ.
Октябрь 1889 г.
Редкое зрелище представляет иногда по вечерам узун-адинский порт, когда почти бестрепетное‚ озаренное луною море живописным кругом стелется между низкими берегами, которые лишь кое-где покрыты песчаными холмами, а затем узкою лентою теряется в дали, по направлению к родному простору. Здесь и там видны огни на судах; по временам фантастически-красиво выделяется на серебристом лоне вод уходящий или приходящий пароход, не смущаемый тем, что будто бы ночью плавание по фарватеру не безопасно. Случайно находящийся в Узун-Ада очень недурной хор музыки одного из закаспийских железнодорожных батальонов играет у вокзала. Несмотря /43/ на осень и поздние часы, в воздухе разлита приятная теплота.
Все точно сговорилось придать новонаселяемой местности как можно больше своеобразной прелести. Просто не хочешь верить, что еще несколько лет назад разве только злые духи слетались сюда на ночное свидание и положительно ничто человеческое не тревожило задумчиво притаившейся пустыни.
Теперь пойдешь вдоль складов на берегу, персиане-чернорабочие вполголоса напевают что-нибудь жалобное, монотонное, готовое кончится воплем отчаяния или же без причины внезапно оборваться. Приблизясь в станции, зачастую услышишь из вагонов, где сидят перевозимые отряды войск, какой-нибудь такой припев, который еще сильнее схватит за душу, перенесет домой, наполнить сердце чисто русскою порывистою радостью и неизъяснимою тоскою. С одной стороны восторженно чувствуешь себя в пробужденном нами краю: на всем видишь неизгладимо-русский отпечаток, проникаешься своего рода благоговением к тем деятелям, которые самоотверженно и неутомимо трудились над осуществлением великого замысла, начинаешь отрешаться от скептического настроения и глубоко верить в нашу будущ- /44/ ность на среднеазиатском востоке. С другой стороны - кругом расстилаются и угрюмо высятся мертвые пески со слегка курящимися в прозрачном воздухе вершинами холмов; инородческие лица, пестрые одеяния, резкие непонятные голоса напоминают, что тут давно кончилась Россия, что мы - пришельцы‚ затерянные в необъятном пространстве присоединенных за последние десятилетия земель и в загадочном неисследованном море туземного населения: чего ждать впереди? как разумно и твердо справиться с предстоящими культурными задачами? Вопрос за вопросом всплывает и настоятельно требует ответа. Но где его найти? Ведь не в унылой же, запирающей песне чернорабочего восточного люда! Там все только говорит о невозможности что-нибудь создавать, к чему-нибудь стремиться...
Десятого октября, по инициативе и под непосредственным наблюдением генерала М. Н. Анненкова, в Узун-Ада произведена первая в этих краях однодневная перепись и заложена школа. Результаты переписи, несмотря на осеннее время года, когда меньше народа на пристанях, в общем оказались довольно утешительными, - особенно‚ если принять во внимание недавнее возникновение местечка: /45/
мужчин: 1279
женщин: 241
мальчиков: 64
девочек: 66
(Среди новорожденных преобладают девочки).
Русских - свыше тысячи, мусульман - около четырех сот‚ армян - более ста. Постоянных жителей - 1156. Из них до 130 занимаются торговлей, 110 - ремеслами.
Тех, кто находился на судах, не считали, а то бы еще наверно прибавилось несколько сот человек. Вообще можно сказать, не преувеличивая, что по временам в Узун-Ада набирается около двух тысяч. И это удивительно!
Так как как здесь уже иные мальчики обучались грамоте, основание маленькой школы являлось весьма современным. И вот, с этой целью, в ясный солнечный день, около полудня, и скромной узун-адинской церкви, вокруг которой расположено «село Веселое», собралась толпа, отслужила молебен, прослушала «Боже, Царя храни». Картина поражала своей умиляющей простотой и вместе с тем торжественностью. Я невольно спрашивал себя, не служит ли такое светлое, отрадное явление залогом наших дальнейших успехов. Мог ли кто-нибудь когда-либо предполагать, что в ужасающих /46/ прикаспийских песках, куда русские войска направлялись иногда на верную смерть, где война была кумиром, - там именно, столь быстро чистым родником пробьется мирная жизнь на самых благих и возвышенных началах? Да, пожалуй мы и вправду подвигаемся вперед по Азии, чтобы с нами и для нас пробуждалась новая эра. Но во всем этом столько бессознательных порывов, столько издавна унаследованных привычек разрушать, раньше чем знаешь - по чему и во имя чего, - что на первый взгляд как-то страшно смотреть на совершающиеся события и не ждешь от них ничего хорошего в будущем.
Стоит побывать на окраинах, вникнуть в общий строй понятий, прочувствовать русским сердцем с русскими людьми, чем они живы и что у них теплится в глубине души, - и перестаешь подыскивать почву для своего теоретического отрицания:
Говорят, англичане всюду умеют, - хотя и с узкоэгоистическим целями, - насаждать рай земной. В качестве наиболее яркого примера приводится Гонг-Конг. Когда увидишь этот цветущий, живописно раскинутый город, с его /47/
ОТСУТСТВУЮТ СТРАНИЦЫ 48 и 49
своей духовной родины - из Мекки (богомольцы, так называемые хаджи). И тех, и других тут можно встретить в очень значительном количестве. Только разница велика в их осанке, в охватывающем их настроении. С одной стороны, видишь каких-то жалких нищих‚ которые отбились от всякого труда, сами не знают, куда и зачем идут, беспомощно ожидают на каждом шагу поддержки начальства или просто подаяния. Не то - ревностные исполнители предписаний Магомета. Ни бедной одеждой, ни чем иным они не вызывают сострадания. Напротив, стоит взглянуть на сосредоточенные‚ гордые лица, чтобы убедиться, как мало они думают об окружающем и до какой еще степени овеяны воспоминаниями о недавно пережитом прошлом. Живописными, неподвижными кучками сидят хаджи близ станции. Оживление просыпается лишь во время молитвы. Целые ряды вытягиваются, беля чалмами. Все это вместе твердит священные слова и единодушно падает ниц. Нужды нет, что везде но бокам ходят, работают, перекликаются «неверные». Мусульмане оставляют подобную мелочь без внимания. Спокойные, медлительные - они совершают /50/ установленные богомоление и затем безучастно, часами глядят в даль.
Что у них на душе? С какими мыслями едут они домой?
Я не без умысла завожу речь параллельно о переселенцах и возвращающихся из Мекки. На первый взгляд кажется весьма странным и непонятным, как можно сравнивать и анализировать явление, невидимому, не имеющие ничего общего. На самом деле это не совсем так. Между ними положительно есть некоторая связь. Оба слишком характерны и слишком затрагивают условия нашего владычества в Средней Азии, чтобы обходить молчанием существенные факты. Они вносят в местную жизнь много такого, над чем следует призадуматься. В них кроются элементы разрушения, и потому пора (хоть невооруженным глазом сначала) рассмотреть, что они собою представляют. Даже беглый обзор должен подсказать, насколько желательно глубже вникнуть в подробности.
Переселенческий вопрос чисто отвлеченным образом обсуждается печатью. De facto ей, конечно‚ все равно, чего ради и в каком именно направлении движутся толпы голодных оборванцев, именующих себя громким названием «переселенцев». Газетам без всяких убеж- /51/ дений, или со взглядами явно революционными, почему - то, - особенно в последнее время,- удобно и приятно распространяться об этом народе, как о колонизаторах и т. п. Иногда, - вероятно по ошибке, - редакции принимают корреспонденции, где прямо указывается, что за люди подымаются в безвестную дорогу на Восток, кто обыкновенно руководит перекочевками, чего можно ждать от безобразно поставленного и до 1889 года квази-легального бродяжничества. Пока оно устремлялось за Урал, - касаясь местностей, более или менее заселенных русскими, - шло уже давно проложенными путями: оставалось зачастую сожалеть о том как это власти допускают темный люд, - да еще обыкновенно из худших и ленивейших, - отправляться наугад в страны, где будто бы и трудиться не надо, а всего-всего вдоволь, с другой же стороны приходилось недоумевать, зачем переселенцев, которые явились на окраину, почти нигде не ожидает энергичная правительственная поддержка. За Уралом с этим, однако, можно еще было мириться, как с застарелым злом. В Закаспийском крае подобная вещь гораздо резче бросается в глаза и вызывает на тягостное размышление.
В праве ли мы пока позволять разному /52/ сброду, с которым не знаешь, что случится, приходить сюда с семьями, свободно разгуливать, нищенствовать, не брать поденной работы, а требовать земли, обнажать перед туземцами неприглядные черты нашего быта внутри Империи? Я нарочно спрашивал в Узун-Ада переселенцев, откуда они: все больше пензенские, тамбовские, саратовские, самарские. Куда направляются? «Сами не знаем... Думали сперва
А роль печати по непосредственному отношению к переселенческому вопросу? в закаспийской области есть одно пресмыкающееся, которое называет себя корреспондентом либеральнейшего московского органа. Человек этот видит, что за люди являются искать новых мест, знает, что вожаками партий служат сравнительно более обеспеченные «скитальцы», зачастую с весьма темным прошлым, побывавшие уже в Средней Азии, не имеющие иллюзий на счет свободной хлебородной земли, увлекающие за собой народ - в сущности с совершенно непонятною целью...
«Вам это ясно, но между тем вы все-таки раздуваете значение переселенческих блужданий и связанных с ними несчастий!».
«Да‚ таков девиз нашего направления: зажигать неудовольствие, где только возможно. Чем хуже, тем лучше. Пусть правительство расхлебывает кашу, которую мы завариваем. Пора обратить внимание на обездоленный народ».
«Позвольте: причем же тут народ? Отчего часть русской печати очень мало распространяется о нуждах смирного и трудящегося мужика, а склонных бродяжничать и попрошайничать почему- /54/ то возводит на пьедестал, выдает чуть-ли не за мучеников? Где же справедливость, где честное отношение в делу? Не говоря о том государственном вреде, который вы приносите, - ведь в конце концов терпеть приходится самим переселенцам, т. е. покровительствуемым вами. Многих женщин впереди ожидает проституция, - и притом на окраине, перед глазами мусульманского населения. Мужчинам подчас нет никакого исхода. Пока в Туркестане пристраивается лишь ничтожное число русских - землепашцев... Туземцы, и те стеснены количеством плодородной почвы. Вместо того, чтобы все знакомые с вопросом публицисты писали в таком духе, становясь на минуту консерваторами‚ хотя бы из сострадания к неразумному странствующему люду, на практике выходит одна умышленная мистификация: авось, что-нибудь скверное выйдет».
«Вы угадали: я, впрочем, - лицо совершенно пассивное и во всем руководствуюсь инструкцией моей редакции».
Положим, недавно издан закон для урегулирование переселенческого движение, но отвлеченно - задуманные мероприятия едва-ли вскоре пресекут зло в его корне. Мужички еще долго будут стремиться на свой страх в чу- /55/ жие края. Представители модной печати, встречая толпу оборванцев‚ обязаны, согласно предначертанием свыше, направлять их всяческими способами далее и далее, тогда как долг и совесть подсказывают порядочному человеку, что этому народу надо, по возможности, своевременно втолковывать, чего ожидать и чего нет в нашей Средней Азии. По моему, динамитчики честнее: они идут на преступление, рискуя собственною жизнью. Молодчики же, вроде моего невольного собеседника, являются олицетворениями гнусности и злонамеренности, оставаясь притом вполне безнаказанными.
Перехожу к хаджи. Знают ли у нас в России о том‚ что такое хождение к арабским святыням в политическом отношении? Об этом наверное существуют самые смутные представления. Между тем о нем следовало бы серьезно поразмыслить. Но новейшие данные, касающиеся предмета, положительно того заслуживают.
В Мекку ежегодно стекается громадное число магометан, - от глубины Африки и до пределов Китая. Точных статистических данных о том‚ сколько и откуда именно ходят на богомолье, конечно, нет; но, по приблизительному расчету их, несомненно, является в «священ- /56/ ный город» несколько сот тысяч. Скэвен Блэнт, автор «Future of islam›, специально занимавшийся изысканными такого рода, группирует путников в следующем порядке: всех ревностнее, после окружающих Мекку бедуинов - персияне, авганцы, белуджистанцы и египтяне. Из них каждый год больше одного хаджи приходится на 1000 человек населения. Индийские и малайские мусульмане, а также сравнительно отдаленные африканцы высылают по богомольцу на 3000‚ - турки еще менее. О наших подданных, и вместе с тем о бухарцах с хивинцами, нельзя сказать ничего определенного, ибо они за границей едут и всюду отмечаются, как признающие власть султана. Во всяком случае их не мало. При упрощении и удешевлении способов сообщаться с заветною для ислама страною, тысячи ревнителей снаряжаются теперь из России и Средней Азии в желанный путь. Пока нами не были развенчаны Самарканд и Бухара, «правоверные» считали их весьма важным и незыблемым оплотом своей религии. Но за последнее время центр тяжести мусульманского мира всецело перенесся в Мекку. Я сам видел на линии Закаспийской дороги толпы возвращавшихся оттуда, говорил с некоторыми: /57/ оказывается, что их из новоприсоединенных владений все больше и больше направляется в Аравию. Там в «священных» двух городах образовались уже колонии переселившихся самаркандцев. Мы понемногу сглаживаем, за Каспийским морем и в Туркестане, антагонизм отдельных народностей, объединяем под своим владычеством враждовавшие раньше друг с другом элементы, бессознательно обусловливаем усиление ислама в таких местностях, где он еще слабо прививался; благодаря умиротворению края, оседлые туземцы спокойно завязывают сношение с некогда страшною степью и отправляются насаждать в ней мусульманское просвещение. Какие будут плоды подобного сближение, трудно предсказывать, - но едва ли все сложится в нашу пользу. Недаром эмигрировавшие из русских пределов в Аравию слывут там за мухаджиров (религиозных изгнанников), недаром Каир, Самарканд и Бухара перестали считаться рассадниками знания. Лучшие лекторы собираются в Мекку. Недовольные европейцами здесь открыто и при общем одобрении выказывают свою пламенную, вражду.
Недавно сюда переодетым пробрался известный голландский арабист Сноук Хюргроньэ и вынес самые тяжелые впечатления. /58/ Панисламическое движение, задерживаемое пока в своем развитии внешними обстоятельствами, идет тем не менее вглубь и заслушивает серьезного внимания. Народы, принявшие коран, мало помалу проникаются сознанием внутренней сплоченности «под знаменем пророка». Мятежно настроенные магометане из одной и той же страны, которые у себя дома рассеяны и не пытаются объединяться, в Аравии встречаются и сговариваются. Прежде книжники не сочувствовали дервишам. Теперь же не борются с ними, понимая, что эти нищие с виду, милые черни изуверы, способны разжигать везде, где надо, смуту, незаметнейшим образом. В Мекке, Медине и вокруг обоих городов находится свыше 150 духовных общин двадцати шести дервишских орденов. Через них устанавливается связь с целым мусульманским миром, и последствий этого еще нельзя даже приблизительно определить! Богомольцы подпадают под влияние учителей-мистиков и уходят обратно, скрепленные с ними неразрывными узами.
Не пора ли вдуматься, как, это отражается на нашей новоприсоединенной окраине? Репрессивные меры ни и чему бы не повели. Следует бдительнее относиться к явлению, /59/ знать, откуда ввозится горючий материал и с своей стороны прилагать старание, чтобы сюда не являлись, на показ крайне чутким туземцам, худшие элементы из России *[U2] ).
-------
/60/
VIII
ПО ЗАКАСПИЙСКОЙ ОБЛАСТИ.
Когда поезд, простившись со светлыми узун-адинскими заливами, сразу врезается в негостеприимную пустынную ширь азиатского материка, и вокруг видишь только песок да песок, с безжизненными вершинами гор на бледном горизонте - человека невольно охватывает жуткое чувство одиночества и бессилия. Что такое сравнительно с этим грозным, мертвящим простором узенькая полоса дороги, убегающая вперед? Стены песчаных бугров сдвигаются все ближе и ближе: кажется, стоит им хоть немного поколебаться, - и вот мы завалены, погребены в неприступной степи, как сотни и тысячи других европейцев, пытавшихся раньше, с оружием в руках, нарушить ее заколдованный сон и спокойствие. Но инстинктивная тревога очень быстро сменяется равно- /61/ душием. Вагоны поспешно катятся по расстилающейся равнине. Горы рельефнее выделяются среди крайне своеобразного, величественно красивого ландшафта. Какое удивительное зрелище! готов воскликнуть турист, - и притом где же? в области, куда еще недавно, кроме туркмен, все шли точно на верную смерть или, что даже хуже, в невыносимейшее рабство. Теперь тут едешь с полнейшим комфортом. Захочешь есть, - к услугам хороший и недорогой поездной буфет (таким благоустройством дорога обязана строителю). Сидя за столом, обедая, имеешь все время перед глазами чудную - единственную в своем роде картину дикой прикаспийской пустыни, улегшейся между важным в торговом отношении морем и культурными центрами Средней Азии. Прежде люди с ужасом думали о мучительном переходе через нее, - теперь мы буквально несемся по ней, не зная старых преград, с трудом представляя себе, что испытывали здесь злополучные путешественники. А это было нечто поистине ужасное, если только припомнить отзывы тех немногих лиц‚ которых судьба завела в здешний край. Даже сытые верблюды, и те ни в каком случае не проходят больше четырех верст в /62/ час; слабые же гораздо тише. Температура постоянно и резко меняется, то заставляя пришельца жестоко томиться под солнечными лучами, то дрожать от холода. Из царства животных в худших местах может встретить лишь желтого скорпиона или отвратительную фалангу, паука с наливным брюхом грязно-серого цвета. И в такой-то безотрадной бездне страданий и лишений, по дну и некогда тут бушевавшего моря, наверно взявшего меньше жертв, чем обступающая нас современная степь, - мы движемся на восток с неудержимою силою, торжествуя победу разума и энергии над слепыми началами косности и мрака.
При слове «Закаспийская область» в голове всякого, кто вникал в историю Азии и хоть сколько-нибудь одарен воображением, рисуется грандиозное столкновение и взаимодействие различных культур, борьба кочевых элементов с непонятною и ненавистною им оседлостью, стихийных размеров поединок между вечно нападающим варварским Тураном и вечно обороняющимся просвещенным Ираном. В этих двух наименованиях таится весь смысл и все значение мировых событий на одной из древнейших арен человеческой деятельности. Глубочайшие языческие религии здесь, на рубеже /63/ враждующих миров, сходятся и сравнительно мирно уживаются, потому что у всех у них та же великая миссия: нравственно прийти на помощь пестрым среднеазиатским народностям, смягчить и сгладить царящий между ними раздор‚ отчасти урядить их семейный быт, отчасти открыть перед ними область чего-то высшего, сверхъестественного! Оседлое население безусловно сочувственно относится и распространяемым идеям. Умозрения жречества прививаются толпе.
Учение Зороастра о властвовании над вселенной светлого Ормузда и темного Аримана как нельзя лучше истолковывало Ирану, почему ему необходимо выдерживать постоянный натиск с севера, и питало надежды, что рано или поздно добро должно осилить зло. Явился одухотворенный культ огня, очищающего от скверны и озаряющего неприглядные стороны нашего существования.
Пределы, где удавалось укорениться этой религии, раскинулись довольно широко, до границ Небесной империи, до Малой Азии и побережий Аральского моря. Но к степным полудикарям зороастризму не удавалось проникать. Царство тьмы так и оставалось хаосом с точки зрение цивилизованных народов. Нужна была более всеобъемлющая вера, чтобы смутить души кочев /64/ ников. Пришел буддизм, которому тесно казалось на родине в Индии, который жаждал миссионерствовать всюду, куда могли только дойти проповедники, глашатаи пессимизма.
Сначала сфера индийского религиозного влияние затронула Авганистан, а потом и дальше, и дальше стала заполонять Среднюю Азию. Этические заповеди представлялись всем и каждому до того простыни и спасительными, столько в них роилось Новозаветных элементов, что успех истин, возвещенных Буддою делался неотразимым, психически роднил и южан, и северян. Однако, тем не менее, и здесь чувствовался какой-то пробел. Жизнь по-прежнему складывалась нелепо и мрачно. Или степь терпела от городов и селений, или, наоборот, их осаждали и губили туранцы. Азиатам самим по себе не под силу было положить конец такому ненормальному порядку вещей. Требовалось вмешательство юной и маленькой Европы, сыны которой, в ничтожном количестве, уже дома умели грудью встречать восточных варваров и пламенели желанием гнаться за ними вслед.
И вот наступают времена Александра Македонского. Горсти железных людей выходят на бой с полчищами врагов, совершают длиннейшие, изумительные походы. Одним словом, /65/ тогда в некотором роде разыгрывается нечто аналогичное нашим усилиям и успехам в Средней Азии. животворное веяние проносится над нею. Греки упорно стремятся пересоздать наследованные от персов сатрапии на рубежах Турана, осилить и подчинить последний, умственно и нравственно сдерживать все в сфере эллинского круга идей. Устанавливается широкий взгляд на вещи. В торговом отношении обращается внимание на Аму-Дарью, на Каспийское море. На нем строится флотилия. Мечтают о соединении его каналом с Понтом Эвксинским. Но постепенно западное влияние слабеет. Ему недостает еще внутренней мощи править отдаленными самобытными краями. Над ними сгущается мрак. Мы пока не знаем даже хорошо, как в них чередовались события. Известно лишь, что постепенно средне-азиатские страны, под напором вторгавшихся в них разнороднейших элементов, образовывали царство за царством. Индо-скифские владыки сменяются парфянскими, эти - персидскими. Китайские войска пробиваются до каспийского побережья. В Самарканде скопляются рабочие-китайцы. Общение с Небесной империей, по-видимому, делается теснее. Тем не менее не создается ничего устойчивого. Брожение по-прежнему раз- /66/ ъединяет ирано-туранские народности. Пока не является с оружием в руках суровый ислам, Средняя Азия подобна взволнованной морской поверхности.
Новые религиозные начала, связи с молодым и обширным мусульманским миром, расцвет в нем наук, культурное значение городов - все точно сговаривается возвеличить ее до небывалой степени. Но и это оказывается не слишком продолжительным. Если приумолкли кочевники вблизи, так поодаль собираются тучи. Из Забайкалья подымается Чингис-хан. Монголы неудержимо стремятся и завоеванием ради завоеваний. Арабской цивилизации, поколебленной ими, уже не подняться в старом блеске. Туран опять раздвигает свои границы.
По временам видишь, как будто прошлое воскресает. Тамерлан и Тимуриды, насколько можно, пекутся о знаниях, об искусстве. Но мало помалу все, чем раньше справедливо гордились туземцы, тускнеет, мельчает, вырождается. В текущем столетии туркмены совершенно отбрасывают и принижают иранцев.
Массою причин христианская держава побуждена вмешаться в среднеазиатские дела. Россия властным движением прекращает тамошние смуты, идет в степи и центры ханств /67/ с гуманной политикой, ставит себе задачей по-европейски работать на свежем поприще. Однако, труд такой весьма и весьма нелегок. И в людях‚ и в средствах для того немудрено ощутить величайший недостаток. И вот тогда-то один из наших выдающихся государственных деятелей, генерал Анненков, наперекор мнению близорукой толпы, ясно и твердо намечает железнодорожный путь от Каспийского моря в глубь страны. Мысль о проведении подобной линии, по недоступным почти местностям, встречена несочувственно‚ считается чуть ли не безумием, возбуждает опасения - как же в конце концов бороться при этом с тремя плохо одолимыми преградами: движущимися песками, безводьем и отсутствием топлива.
То, что по дороге остановило бы всякого другого, не могло заставить строителя отказаться от своей заветной мечты. Когда началось сооружение первого участка, то, для ограждения его от песчаных заносов, привозилась глина и обливалась морскою водою, которая, при высокой температуры быстро испарялась, и на политой поверхности затем образовывалось нечто вроде соленой коры. В тех пунктах, где, по направлению господствующих ветров, замечались наибольшие заносы, вдоль железнодорожного по- /68/ лотна ставились щиты, похожие на те, что употребляются у нас в России для зашиты линий от снегов. Позже, в песках, практика натолкнула еще на новый способ самообороны. Так как, при малейшем ветре, вершины нагих песчаных холмов словно курятся, отделяя развевающийся песок, - генерал Анненков приказать произвести следующие опыты: нарубался саксаул, - печальное растение, ютящееся в пустынь,- накладывался в маленькие траншеи, с одной стороны присыпался песком, с другой оставался, образуя своего рода щетку. Оказалось, что мера вполне соответствовала цели. Получилось некоторое ограждение полотна. Параллельно явилась забота о сохранении и усилении растительности вдоль дороги.
Для устранения безводья, на протяжении сотен верст, с гор проводилась вода прямо в баки у станций. При них устраивались фонтаны. Ничего себе нельзя представить обаятельнее, как долго ехать среди мертвой степи, выйти из вагона и увидеть на станционной площадке чистую, сверкающую струю, стремительно поднимающуюся и обдающую вас холодною, бодрящею пылью. Вот по-истине благое дело, вызванное и жизни строителем железной дороги!
В виду того, что вопрос о топливе суще- /69/ ственно важен не только для паровозов, но и для помещений вдоль линии, здесь впервые попытались вводить отопление зданий нефтью. Такими приемами обеспечивалось мирное, постепенное завоевание страны рельсовым путем. Когда из ахал-текинского оазиса мы прошли далее на восток и почти соприкоснулись с владениями бухарского эмира, возникала дилемма: продолжать-ли прежде всего линию и авганской границе, или свернуть на северо-восток к Туркестану. Кто смотрел и смотрит на дорогу исключительно со стратегической точки зрения, тому желательно было видеть ее продолжение на Серакс, - но тогда на задний план отходили все культурные и торговые преимущества второго направления. Чисто военный взгляд словно отрицал его полезность и необходимость. Строитель Закаспийской дороги шире и прозорливее посмотрел на дело. Он как нельзя лучше сознавал и понимал, что ныне ею пересекаемые края искони жили одною жизнью, составляли своего рода целое, являлись так сказать, передовыми очагами культуры среди надвигавшейся пустыни. Хотя она и торжествовала по временам, но, пожалуй, именно оттого, что цепь оседлых пунктов недостаточно была прочна и звенья иногда не выдерживали напора. С /70/ момента, когда русские осилили вечно беспокойные туранские элементы, и медленным, уверенным шагом прошли от Каспия до Трансоксании, государственная мудрость требовала приковать к себе кочевой мир неразрывными узами, провести гигантскую черту на юг от усмиренных степей, заставить ее лечь как раз там, где прежде прививалась цивилизация. Осуществить такую разумную своевременную мысль целесообразнее всего могла только железная дорога.
-------
/71/
IX
В ОКРЕСТНОСТЯХ АСХАБАДА.
Поделиться книгой: