Помоги проекту - поделись книгой:
ВВЕДЕНИЕ.
-------
В 1889 г. мне удалось побывать в наших среднеазиатских владениях, с целью собрать некоторый поэтический материал. Единовременно я, по мере возможности, занимался историей и этнографией этих краев, составлял критико-библиографический очерк о них (преимущественно по иностранным источникам, с обращением особенного внимания на показания писателей классической древности), наконец помышлял приготовить для печати целый большой труд чисто-литературного характера о местностях‚ пересекаемых Закаспийскою железною дорогою. Когда обработка сочинения заметно подвинулась вперед‚ я был внезапно отозван в далекое путешествие на восток, и теперь еще не могу взяться за старое дело. Так как заметки, составляющие издаваемую ныне книгу, представляют общий интерес, вне их связи с остальными частями задуманного произведения, то я и решаюсь предпослать их неотделанному пока описанию Бухары и Самарканда с точки зрения туриста-любителя.
I
НА ДОРОГЕ В СРЕДНЮЮ АЗИЮ.
Удивительно странное чувство знать, что впереди - несколько месяцев скитальческой жизни! От всего, с чем тесно связан, отрываешься, привычки перестают существовать, настоящее превращается в какой-то сон, - но сон, исполненный яркости и значения. Когда из столицы едешь отдыхать, забываться - заграницу, на запад, - тут заранее почти все взвешено, так или иначе известно, знакомо, определенно - воображению не хватает полета, ум не в силах отрешиться от окружающей действительности: подобное душевное состояние положительно лишено всякой животворной прелести и услады. Совсем не то, когда путь лежит куда-нибудь в глушь, в полнейшее одиночество, временное отчуждение от мира! Здесь нет места обыденным помыслам и мелочным заботам: точно шире стало вокруг, точно гнету меньше! Еще осязательнее это сознается, если отправляешься на далекую восточную окраину, ожидаешь столкнуться со множеством непредвиденных случайностей и обогатить себя неисчислимыми, глубокими впечатлениями. в будущем, очевидно, предстоит встречаться и жить с новыми людьми, ежедневно задавать себе бесконечные вопросы, напряженно думать и действовать: между тем, в душе при этом, - чем лихорадочнее работа на ее поверхности, - невозмутимая тишина становится все сильнее и сильнее. Замолкает самая острая сердечная боль, отпадают тоскливейшие сомнения, наступает нечто неизъяснимое.
Кто хоть раз испытал что-либо подобное, тот уже всегда будет чувствовать потребность чаще отдаваться такого рода ощущениям. вероятно, тут то и таится разгадка, как могли складываться характеры величайших путешественников в нашего века, почему их неодолимо притягивали малодоступные края. Каждый, без сомнения, жаждал одного - очутиться по временам среди самой пестрой и любопытной во всех отношениях обстановки и сказать себе: у меня бездна материала для наблюдений и обобщения, но я потому именно и могу осмысливать все /2/ это, по мере изучения, что в сущности я далек от всего этого, выше стою, равнодушен, спокоен до крайнего предела. в малом виде переживать подобные моменты способен любой человек. Когда же горизонт раздвигается и энергия властнее - перед удивленными взорами образованной толпы проходят исследователи стран, которые на половину замкнуты европейской цивилизации.
------------
По дороге к Каспийскому морю, от Царицына Волгою вниз, силишься и никак не можешь уловить, где собственно кончается Европа и начинается Азия: слишком у нас много общих с нею черт‚ слишком неизгладимый отпечаток наложен ею специально на Россию! Стоит только приехать на пароходную пристань, и видишь закаспийский восток в лице его торговых представителей, - а так как присутствие их в этих местах издревле составляет обычное явление, так как кроме того, здесь еще сравнительно недавно колыхались враждебные нам полудикие орды завоевателей и степь не хотела знать оседлости, то, очевидно, рано еще проводить грань между двумя смежными, противоположными по духу мирами. Краски /3/ сливаются, переход из одной области в другую незаметен.
В столовой и на палубе большого меркурьевского парохода «Александръ II» - оживленное общество. Мало-по-малу пассажиры знакомятся, разбиваются на группы, распространяются, кто, зачем, куда едет. Вечереет. Река словно зеркало. Сентябрь, но еще тепло. Путешествие совершается при самых благоприятных условиях. Кто-то из проезжих выражает свое недоумение, почему так мало судов попадается по изгибам широкого водного пути, когда он связывает разнороднейшие промышленные центры. «Случай, что сегодня именно нет. Движение громадное», поясняют присутствующие. Какой-то пессимистически настроенный турист возражает: «конечно, цифры на первый взгляд как будто и внушительны, но если только представить себе, что необъятная Русь, находясь теперь в наиболее чем когда-нибудь тесном общении со среднеазиатским востоком, в результате очень слабо оттого богатеет и развивается экономически, невольно задаешь себе вопрос: способны ли мы взаправду что-либо путное создавать там, за Каспийским морем‚ /4/ в Туркестане, после тяжелых жертв и материальных затрат? мы бесспорно сильны пока на этой окраине в боевом отношении, наше внешнее могущество в новоприсоединенном краю должно до известной степени казаться загадочным Европе - но ведь это все лишь временно. Не пойдут туда теперь немедленно служить и бескорыстно работать лучшие русские люди, не проявит купечество массу энергии и соревнования
Мой путь лежит именно туда, где будто бы мало нами создано, где будто бы подымается уже призрак грядущих несчастий. Речи, вроде той, которую я тут привожу в виде примера, мне давным-давно приходится слышать в аналогичной, одинаково резкой форме. Они слишком характерны, чтобы умалчивать о них. При путешествии за Каспийское море подобные взгляды неминуемо надо принимать в соображение. Иначе суждения о вещах будут чрезвычайно узки, пристрастны.
В теории, очень отвлеченно говоря, пессимистический отзыв о нашем движении в глубь Азии, быть может, и справедлив, но на практике это голое отрицание неверно. Не будь у нас крепкой цивилизующей мощи, разве в два века низовья Волги преобразились бы до неузнаваемости?
-------
Ночь вполне вступила в свои права. Пароход подходить к Черному Яру, и невольно при- /7/ поминается, что в царствование Михаила Федоровича здесь основан городок среди пустынной местности, для устрашения разбойников. Караваны судов (досчаников и стругов) ходили по течению и против лишь дважды в год, в количестве пятисот, с отрядами стрельцов‚ с каменными пушками. Мудрено ли, если при таких условиях, когда, даже при помощи правительства, вольница без стеснения нападала на охраняемых стражею купцов, долгое время нечего было думать о каком-нибудь правильном и тесном общении со среднеазиатским востоком?
В нашей смешанной полуславянской, полуинородческой натуре столько неуловимых противоречий, такое изумительное богатство психических свойств, точно несколько совершенно особых миров сочеталось в ней для воссоздания чего-то невиданного, небывалого. Иногда мы вступаем в полосу беспросветного мрака, застоя, дикости, отупения, - и вдруг‚ будто чудом, все кругом опять становится ярко, молодо, смело, разумно. Жизнь бьет ключом - серебряным, чистым‚ целебным. Откуда это берется, где родник этих непостижимых явлений, - едва-ли пока приищется ответ. Но факты на лицо. Как бы наши патриоты-песси- /8/ мисты ни отчаивались относительно судеб России, - то‚ что логически для других государств и народов есть признак разрушения, для нас зачастую предвестник борьбы и победы. И мечтою уноситься в неоглядную ширь обступающей реки. Забываешь эпоху, когда живешь, забываешь условия, при которых движешься вперед. В лунной мгле словно тени какие-то мелькают на челноках, лихо набекрень одеты косматые шапки, оружие позвякивает и мерцает, голоса перекликаются... И в тишине еле слышно замирает разбойничий напев:
в каждом звуке - целая поэма. Кто ее поймет, тот не станет спрашивать, куда и почему мы идем все дальше и дальше в Азию. Удаль исхода просить, нормальное медлительное саморазвитие для нас почти равносильно смерти. Мы действуем там и движемся на половину бессознательно, стихийно. Затем уже русские государственные люди и западная печать силятся приискать событиям подходящее объяснение. Оно редко бывает уместно, и даже в этих случаях новое, внезапно образовывающееся течение, особенно в жизни наших окраин, - опять наводит на раздумье, опять требует догадок. /9/
I
НА СРЕДНЕАЗИАТСКОМ РУБЕЖЕ.
Астрахань производит довольно тяжелое, отталкивающее впечатление, притом не только с внешней стороны. Когда освоишься с невыносимой здешней пылью и одинаково несносными извозчиками-татарами, которые ездят, как-то уродливо изогнувшись вперед, точно они сидят не на козлах, а верхом в стародавнее время хищных наездов, и при каждом повороте грозят опрокинуть экипаж, - когда с этим помиришься, спрашиваешь себя, что представляет город в духовном отношении. Я, очевидно, не подразумеваю, каковы его литературные интересы. Их теперь, вообще, в России почти уж и нет, даже в столице, а в глубокой провинции и подавно. Словесное творчество падает; современные дарованья далеко не чета прежним. Мы обязаны довольствоваться тем, что из /10 / своего чрева вещает русская печать, не имея в большинстве случаев, при разрешении важнейших вопросов, ни достаточных знаний, ни принципиальных взглядов. Как это отражается на нашем общественном сознании, ни для кого не тайна. Было бы крайне наивно искать кипучей умственной деятельности в Астрахани, где преобладающим элементом являются купцы, рыбопромышленники, т. е. люди, у которых, обыкновенно, очень узкий горизонт. Но все-таки ожидаешь встретить некоторые культурные черты, свидетельствующие о том, что мы стоим в степных низовьях Волги, среди моря кочевников, не в качестве случайных пришельцев‚ нежелающих иметь ровно ничего общего с инородцами, но в качестве народа с высшей цивилизацией, способного изучить их быт, сделать все, что возможно, для их материального благосостояния и в связи с этим для пользы государства, призванного, наконец, просветить глаголом истины и наставить полудикарей. В районе астраханского влияния - киргизская букеевская орда и европейские калмыки. Если кто думает найти в самом южном волжском городе ценные и разносторонние данные о них, тот жестоко ошибется. Надо или начинать с азбуки всего, что отно- /11/ сится до их характерных особенностей в крае, или ограничиться беглыми расспросами у местных хоть сколько-нибудь образованных жителей, которые, по-видимому, не слишком ясно понимают, каковы задачи нашего правильно поставленного попечительства над инородцами и что собственно нам необходимо знать об их жизненном строе. Раз здесь по этой части процветает блаженное неведение, неудивительно, если правительство лишено возможности издалека творить в желательном направлении, исправлять прежние ошибки, вырабатывать разумный modus vivendi русских элементов с неподдающимися пока обрусению инородцами. А ведь, кажется, пора бы ему проявить больше внутренней мощи в низовьях Волги! До него у нас тут вообще слаба всякая инициатива, наглядно рисует следующий пример, затрагивающий иную область фактов.
Со времен царя Алексея Михайловича высшая власть радела о разведении тутовых деревьев на астраханской почве, где они хорошо росли, и о развитии шелководства. Это полезное занятие, не смотря на довольно благоприятные климатические условия *)[U1] и выгодность его, при /12/ умении вести дело, почему-то до последнего года было заброшено. Не туземцу, а приезжему чужому человеку, (мингрельцу, князю Чичуа), пришлось подумать над тем, как оно легко может стать важным подспорьем для бедной части населения. На Кавказе множество крестьян и мелких землевладельцев, обходясь исключительно домашними средствами, при помощи женщин и даже детей (так как шелководство не требует физических сил), благодаря ему, исправно платят подати и кормятся. Желая выяснить астраханцам, что это занятие и общедоступно и прибыльно, Чичуа устроил у самого города опытную станцию шелководства, куда всякий, интересующийся им, мог бы обращаться за советом и указаниями. Разведение червей удалось. Исчислены также приблизительные цифры расхода и дохода для семьи, обладающей незначительным клочком земли, на котором есть тутовник (а его здесь много): если купить хорошей грены (яичек) около 40 золотн. на двадцать рублей и добавить на половину этой суммы для обзаведение весьма несложною червоводнею, то коконов получится до четырех пудов‚ ценою каждый в 50 руб. Очевидно, надо стараться, чтобы добрый почин нашел всюду поддержку и столь важное занятие приглянулось на /13/ селению. Но отчего, когда Кавказ под боком и со значением шелководства в Астрахани знакомы не со вчерашнего дня, до сих пор именно там никто не отнесся к этому с должным вниманием? Такие вопросы приходится, к несчастью, задавать себе слишком часто.
Из здешних инородцев калмыки особенно - заслуживают нескольких обдуманных слов. Это какой-то психически замкнутый, очарованный мир, одно существование которого внутри нашей империи, сравнительно близко от столицы, - со всеми характерными чертами принесенной издалека культуры -достойно глубокого внимание историков, этнографов и, вообще, специалистов по Азии. Вот уже скоро истекает триста лет с того времени, как междоусобия на родине и потребность овладеть новыми пастбищами обусловили движение независимых кочевников- буддистов на дальний запад. Широко раскинулись они зачем по обоим берегам низовья Волги, начали борьбу с мусульманами-соседями, давали нам конные отряды для походов за границу. Но связь с очагами религии в Тибете, сношение с Далай-ламою, несмотря на тысячеверстные расстояние, слухи о том, что дома в степях теперь уже не так тесно, ибо китайцы перебили много народа, - все, вместе /14/ взятое, - при незнакомстве правительства с тем, что в душе у калмыков, - вызвало в царствование Екатерины II знаменитое бегство их в Чжунгарию. Осталась случайно запоздавшая и остановленная часть поднявшихся в путь. Горсть их в Уральской области, значительно больше в Ставропольской губернии, где ими заведует особый пристав, и в Земле Войска Донского. Калмыцкое царство в малом масштабе представляет цветами астраханский край. Здесь наши высшие власти, преследуя с одной стороны миссионерские цели на восточносибирской буддийской окраине, с другой сами, искусственным образом, под стеклом, сохраняют в неприкосновенности густую чуждающиеся нас массу инородцев. У них весь строй воззрений до того бережно унаследован от предков, что, казалось бы, нам не трудно было додуматься, как поступить, если уж терпится нынешнее ненормальное положение вещей. Нужно прежде всего приступить к разностороннему и крайне тщательному изучению быта и нужд калмыков, их духовного склада исконных обычаев, преданий и верований. Те, кому бы это было поручено, неминуемо должны хорошо освоиться с языком и письменностью инородцев. С некоторыми уже разработанными данными в ру- /15/ ках можно ставить себе задачей опекать народ, который считается нецивилизованным. Без того игра не стоит свеч и является для последнего - чего он однако не в состоянии постичь, - излишним бременем и опасностью в будущем. Если бы не бросать астраханскую степь на произвол судьбы и, помимо канцелярского формального отношения, искренно позаботиться об ее умственном и материальном развитии, калмыки бы постепенно и безболезненно выводились из застоя и нравственного оцепенения. Слишком внезапные попытки привести кочевой народ к обрусению, очевидно, дадут отрицательные и печальные результаты.
Но еще отрицательнее и печальнее сказывается на далекой сибирской окраине стремление властей, на основании одних лишь фантастических предположений, реформировать или точнее насиловать жизнь неоседлого населения, которое, правда, кротко и безответно, но, во-первых, черпает средства для борьбы в соседстве с единоплеменниками, подданными богдыхана, а во-вторых, когда худо, может уходить в китайские пределы. Одною рукою мы хотим создать, что разрушаем другою. На чутких инородцев, видящих лишь факты, но не объясняющих себе причин, почему возможны столь про- /16/ тиворечивое явления, все это влияет весьма удручающим образом. Пора, наконец, русское знамя высоко нести везде, и внутри империи и на ее глухих азиатских рубежах, а то приходится девствовать, оступаясь, впотьмах.
Такой же порядок вещей иногда справедливо считается невыносимым. В двух шагах имеется готовый материал, чтобы брать его и рассматривать: раньше, чем это сделано, чего ради строить преждевременные теории, к чему приниматься за разрешение вопросов, сущность и объем которых пока довольно неопределенны? /17/
III
КАЛМЫЦКАЯ СТЕПЬ.
На пути в Среднюю Азию невольно интересуешься обликом стойкого по-своему кочевого языческого народа, который всего дальше, в период новейшей истории, шагнул на запад и точно окаменел на страже родных первобытных обычаев и верований. Волга постепенно цивилизуется, самая непочатая глушь начинает изменяться под влиянием просвещения. Убежденный народец-буддист одиноко и мрачно выделяется среди этого оживления, не затронутый им, не поколебленный, верный миросозерцанию предков. Русская грамотность, конечно, проникает в кочевья, в молодежи просыпаются известного рода любознательность и трудолюбие, - но зрелые люди и духовные лица недружелюбно смотрят даже на слабые признаки чисто формального обрусения и, при не /18/ которой льстивости, - свысока относятся в душе к тому чиновничеству, которое заведует степью, не зная ее, живет с богачами запанибрата, сегодня еще красноречиво говорит с последними о народных нуждах, а завтра получает уже совершенно иное назначение, ничего не сделав в для так называемых «опекаемых».
В самой Астрахани трудно себе составить хоть сколько-нибудь правильное понятие о них. Общество равнодушно к ним. Этнографического музея нет и в зародыше. Калмыцкая школа с десятками обучающихся мальчуганов представляет неопределенную массу в брожении, из которого нельзя пока сказать, что выйдет. Преподает там крайне развитой инородец Бадмаев. От него можно узнать о многом в степи. Он ясно сознает‚ какою ломкою грозить ей в будущем всякая искусственно прививаемая реформа. Народ избалован долго державшимся льготами и привилегиями. Если его сразу потеснить и приучать к иному строю жизни, калмыки замкнутся в себе еще более, начнут искать в буддизме не только ответа на все и утешение, но и прочной опоры, одним словом, вместо улучшения, порядок вещей ухудшится.
Под самой Астраханью, за так называемым /19/ форпостом, стоит небольшая кумирня, где несколько лам (духовных) за известную плату показывать проезжим свое служение и предметы культа. Там все видимое благочестие сводится к тунеядству, легкой наживе, и только. О религии местные калмыки, кажется, не имеют ясного представления. Когда я стал расспрашивать говорящих по-русски, и притом расспрашивать‚ зная сам, о чем говорю и что именно хочу знать (потому что посетил буддийские монастыри Забайкалья, проехал Монголию от Кяхты до Великой стены, был в ламских святилищах Пекина), на мои простейшие вопросы я не мог добиться ни одного ответа. Но судить по этому о степени религиозности калмыцкого народа, конечно, еще нельзя. Под городом‚ очевидно, живут худшие, развращеннейшие представители духовенства. Когда они служили, например, передо мною, в ожидании денег за труды, то некоторые были заметно пьяны.
Проехавши дальше степью в глушь, я пришел и тому мнению, что религиозное настроение до сих пор очень сильно, особенно за последние годы. Иные калмыки (между прочим и одна богатая инородческая княгиня Дугарова) ездили недавно в Забайкалье к бурятам и /20/ в Ургу (за триста верст к югу от Кяхты: там находится великий буддийский ‹святой› Чжебдзун-дамба-хутухту), или же морем из Одессы на Тянь-Дзинь, порт Пекина, и далее через китайскую столицу в Тибет. За границей окупались ниши, кумиры, получалось посвящение и наставление от знаменитых вероучителей. Такие сношение с востоком, очевидно, дорого стоят, но народ ревностно жертвует на возвеличение родной святыни.
В астраханской калмыцкой степи
Астраханская калмыцкая степь охватывает пространство в семь с половиною миллионов десятин . По данным, за 1888 г., население в отдельных улусах равняется следующему количеству кибиток, принимая, что в каждой от трех до семи душ:
1) В Эркетеневском улусе
2) › Багацохуровском »
З) › Икицохуровском »
4) › Александровском » . .
5 › Харахусовском »
6) › Малодербетовском »
Итого 24,233 киб.
Значит, всего народа не меньше 110-130 тыс. обоего пола. Если принять во внимание, что еще кроме того, остаются донские, ставропольские, уральские калмыки, да и в Сибири найдутся единокровные им инородцы той же монгольской ветви, поневоле задаешь себе вопрос: не /24/ пора ли приняться наконец за серьезное изучение их быта и особенностей? Вдоль русско-китайской границы доселе кочуют потомки тех приволжских буддистов, которые в прошлом веке ушли обратно на восток. В их кочевьях хранятся старинные грамоты, старинные вещи и т. п. У астраханских есть близкая родня между иноземными. Степной север Небесной империи как-то сам собой, в силу исторического порядка вещей, тяготеет к России. В случае войны с громадным загадочным соседом весьма и весьма важно иметь разноплеменых монголов или союзниками, или дружелюбно-нейтральными. Вызывать же подобное явление всего естественнее и легче могут наши инородцы-ламаиты. Для этого нужно, чтобы и мы, в свою очередь. понимали их нужды, - особенно не стесняли их в религиозном отношении (ибо все интересы этих подданных Белого Царя сводятся к одному: к вере). Правительство в сущности должно бы придерживаться такого плана: по калмыкам в Европе исподволь и тщательно знакомиться с монголо-тибетской культурой и миросозерцанием принявших ее степняков, на основании добытых этим путем сведений управлять далекою окраиною, постепенно вникать в строй /25/ туземной жизни и симпатии к нам в китайских пределах. Конечно, параллельно с тем нашлось бы немало и всякой другой побочной работы в одинаковом направлении. Тут высказывается лишь, что желательно в принципе.
IV
ПО КАСПИЙСКОМУ МОРЮ.
Неприглядна Волга южнее Астрахани... Низкие, довольно пустынные берега... Не глубоко сидящие пароходы... После многолюдья и оживления на городских пристанях, когда увидишь себя в значительно суженном водном пространстве, с густо разросшимися камышами, закрывающими даль, невольно просыпается пасмурное настроение. Не мудрено, что в этих местах, славящихся лихорадками, искони не слышно ни о какой правильной спокойной жизни. Не смотря на свое крайне выгодное географическое положение, они сами по себе исторически ничем не замечательны. Тут уже как бы чувствуется переход от европейского быта, в широком смысле этих слов, к обиженным природою и почти заброшенными людьми неоседлым частям Средней Азии. Начинается рыбное царство. /27/ Рабочий люд ютится по чернеющим кое-где ватагам: в тяжелой печальной обстановке упорно, неутомимо трудятся промышленники. Земля перестает гостеприимно встречать человека и отдаривать его за потраченную работу: на смену является другая стихия, с не иссякающими богатствами, несметным количеством пищи на миллионы населения. Недаром в низовьях Волги когда-то, вероятно, все представляло морскую поверхность и она сравнительно недавно (какие-нибудь тысячи лет назад) отошла к югу. Прежние владения старика Каспия продолжают щедро кормить пришельцев и расстилающуюся за ними сушу. Она же, не взирая на благодеяния, расточаемые ее детям, постепенно оттесняет море дальше и дальше. Подует с него ветер (так называемая «моряна») и в мелководных устоях глубина заметно увеличивается; но стоит ему стать «верховым», и вода сгоняется до такой степени, что местами лодкам неудобно подвигаться. Можно ли при таких условиях, когда Волга как бы теряется в перехватывающей ее на пути земле, забывает свое царственное величие и. могучую красоту, дробится на притоки, - можно ли, спрашивается, при таких условиях считать благоприятною для торговли речную до- /28/ рогу из Средней Азии к сердцу России? Не говоря уже о том‚ что из-за этого значительные по объему суда принуждены разгружаться в некотором расстоянии от астраханского берега, а плоскодонные парусные меньших размеров хотя и ходят прямо из Астрахани к каспийским портам, но, при отсутствии попутного ветра, иногда чуть ли не месяцы употребляют на переходы в сотни верст, - в довершение несчастия северная часть моря зимою покрывается льдом и связь с Поволжьем нарушается.
Проектируется, правда, углубление фарватера Волги, но изыскание, как это сделать, ведутся с пятидесятых годов и ни и чему не привели. Установлено лишь, что, после громадных денежных затрат, они вдруг могут оказаться бесполезными, если обмеление реки и Каспия, вместе с быстротою образования нового берега, в конце концов опередят и упразднят всякую работу, всякую попытку вмешаться в борьбу, которую море и земля ведут между собою. Все-таки, пожалуй, рациональнее держаться старой, но почему-то, видимо, забытой мысли о необходимости вырыть обводный канал от Астрахани до какого-нибудь пункта северной части Каспия. Не двинуться ли нам самим /29/ в погоню за ним, не создать ли за береговой линией нечто вроде Венеции?
Пока этот путь из Средней Азии к Нижнему не будет удовлетворять своему назначению, нельзя и рассчитывать на грандиозное развитие нашего торгово-промышленного общения с ближайшим Востоком. И то оно растет с каждым днем. Жаль только, что мало пароходных обществ решается вложить капиталы в благодарное дело большего оживления Каспийского моря постройками хороших судов. Пассажиры I и II класса (а число их, благодаря железной дороге на Самарканд, становится весьма значительным) вынуждены ездить непременно на пароходах «Кавказа и Меркурия» потому что другие не приспособлены для перевозки хоть сколько-нибудь требовательных путешественников. Последнее же, пользуясь своим исключительным положением, обилием доходов и отсутствием опасной конкуренции, иногда не прочь злоупотреблять терпением и сравнительной беспомощностью «одушевленного груза», с дорогими билетами первых двух классов. Цены на. них слишком возвышенны (например, от Баку до Узун-Ада короткий переезд стоит двенадцать руб, - без еды). Кормят вообще скорее дурно, чем сносно. Но, что непростительно, это - стол во /30/ время качки. За обед и закуску платится обязательно, - безразлично, болен ли пассажир или, напротив, обладает волчьим аппетитом. Каспийское море славится волнением и суровостью по отношению и едущим но нему. Понятно, буфеты и без того много зарабатывают на публике, которую укачало. Нечего им еще из экономии изощряться, чем досадить малочисленному кружку тех, на кого не действует пачка и кто с удовольствием ждет обеденного часа. На пароходе, где я ехал, большинство пассажиров болело и лежало по каютам: буфетчик, однако, рассчитал, что ему невыгодно «кормить за деньги» трех-четырех человек, не захворавших, и вот чем нас сразу, в один день, угостили: ржавые сосиски с кислого капустою, не совсем свежая жирная осетрина и сладковатое мясо уток. В результате двое почувствовали сильнейшую тошноту и расстройство желудка. Цель была достигнута: они продолжали платить, но не ели. Таким безобразиям, очевидно, следовало бы не повторяться... Но случаются вещи и похуже, хотя «Кавказ и Меркурий» возит почту, переправляет войска. Сроки отправления и особенно доставки должны бы, кажется, быть по возможности приблизительно точно установлены. Тем /31/ не менее нередко все запаздывает, если только на море нет идеальной погоды. Это отчасти, и в значительной даже степени, зависит от неудовлетворительного состояние судов. Например, иные даже не могут бороться с волнами, а прямо сами собой поворачивают обратно. Бывает‚ что вместо двух дней несчастных солдат и казаков переправляют с Кавказа в семь дней. Участь палубных пассажиров, при порядочной качке, довольно плачевна: их подстилки и ручной багаж просто заливаются водою. Жалко смотреть! Между прочим возможны и такие совершенно необъяснимые факты. Один из лучших по комфорту и сильнейших пароходов идет в середине сентября от Петровска на Баку. Ночью погода изменяется и затрудняет движение вперед. Вместо того, чтобы все таки продолжать рейс, раз что никакой опасности не представляется и нет гарантий, скоро ли неблагоприятный ветер стихнет, мы поворачиваем на другой день назад и стоим двое суток в Петровской гавани. Между путешественниками открытый, но бесполезный ропот (есть люди занятые, которым крайне нужно не запаздывать). Толки о причинах возвращения прямо указывают на влияние дамы-пассажирки (со связями в правлении общества), /32/ которую укачало, отчего она потребовала ехать сюда и не сниматься с якоря до того, что утихнет волнение. В доказательство, как неправильно было вернуться,
-------
/33/
Совершенно темно, хотя еще не поздно. Волны с глухим, заунывным шумом разбиваются о наше судно, равномерно покачивают его и обдают иногда холодными брызгами. В спальных каютах душно и даже смрадно. Везде больные, спящие. Нет ни охоты, ни силы быть в этой атмосфере, тоже лечь, тоже забыться.
В зале - мертвая тишина и безлюдье. Лампы погашены. Ни одной газеты, ни одной книги не видно. Пианино открыто, но нельзя тревожить сонных спутников. Не с кем говорить, не найдешь пера и чернильницы, потому что прислуги не дозовешься. Скука такая убийственная, как редко доводилось испытывать. Выйдешь на палубу, где тесно лежит разноплеменный восточный народ (кто на красивых ковриках, с канареечными клетками в головах, кто прямо на грязном войлоке), и на каждом шагу боишься толкнуть усталого, измученного человека. Бледные бородатые лица выделяются в потьмах. То заслышится слабый стон, то непонятное бормотание чего-то похожего на молитву.
Остается одно: сидеть на крыше рубки, куда ведет лесенка, сидеть и вглядываться в беспокойный мрак вокруг, сидеть и мечтать. Ярко припоминаются мне другие моря, засыпан- /34/ ное, воспламененное звёздами южное небо, дружное, веселое многочисленное собрание путешественников самой разнообразной профессии, с самыми противоположными взглядами, из всевозможных уголков затронутого европейцами далекого Востока. Вечера проходят с возрастающим одушевлением. Является масса общих, чисто интеллектуальных интересов. Дни, проведенные при таких условиях, неизгладимо врезаются в память. Здесь не то: знакомиться - все между собою знакомятся, слишком, можно сказать, наивно и бесцеремонно стараются сближаться; но‚ в конце концов, до того адски надоедают друг другу не позже чем через сутки, что чуть не зевают, встречаясь. Разговоры до крайности бессодержательны. О чем ни спросишь людей, подолгу живших в нашей Средней Азии - этого они не замечали, на это не обращали внимание и т. д.
Невольно задумаешься над таким равнодушием соотечественников к окружающему их краю. У нас все более или менее зависит от энергии и ума отдельных исключительных личностей. На Западе всякий служит олицетворением известных, очень определенных национальных свойств и стремлений. Забросьте немца, француза, англичанина куда хотите: в нем тот /35/ час же самобытно пробудится потребность творить в духе своего народа, вникать в обступающие явления, отвоевывать себе кругом маленькую, твердо очерченную область. Мы же безучастно ждем, чтобы нас кто-нибудь стремительно толкнул по тому или иному направлению. Прозвучит чье-либо властное слово, вспыхнет чей-либо величественный замысел, - и русские подымаются на зов, понимают предстоящую задачу. Без этого - опять безмолвие, опять застой... Пора бы именно на Каспийском море, где веет только наш флаг, начать борьбу и с подобным временным безмолвием, и с подобным временным застоем! Ведь тень Петра Великого, который перед смертью столь радел о присоединении расстилающихся южнее Волги вод, об изучении их берегов, об изыскании путей отсюда в глубь культурной Азии, о необходимости торгово-промышленного развития новоприсоединенных от Персии городов и провинций, - эта удивительная тень, до сих пор витающая надо всем, что делается или, точнее, слабо пока зарождается в России, она должна с немым укором смотреть на нашу беззаботность по отношению и преднамеченным уже целям. Мы далеко шагнули по дороге в Индию, но почему-то забываем, что параллельно надо по /36/ спешно создавать отличную Каспийскую флотилию. Иначе половина желательных результатов будет ничтожна, иначе русские средства для мирного общения с Востоком окажутся слишком малы.
Государь, возвращаясь морем из персидского похода З октября 1722 г.‚ испытал страшную бурю, к вечеру сопровождавшеюся замечательным явлением: небо зарделось как бы от сильнейшего пожара - и так длилось часа два. Затем все погасло. В то время, как судно боролось с свирепствующими волнами, странный свет придавал картине таинственный отпечаток. Не предзнаменованием ли то служило монарху: искра тобою брошена на побережье Каспия, она раздувается в грозное пламя, охватываемая им Азия очищается этим неутолимым огнем, - там истинное призвание России прийти к возрождающиеся мирам и самой обновиться, самой помолодеть среди очагов вековечной восточной культуры?..
-------
/37/
V
УЗУН -АДА.
По-туркменски слово обозначает «длинный остров». Какое другое название могли дать туземцы обнаженной полос песков, безжизненно растянувшихся среди вод? В чудной картине врезающегося в сушу моря и залитых блеском небес этот уголок пустыни до того должен был казаться бесцветным и богоотверженным, что, кроме его общих очертаний, ничто не приковывало внимание человека. Все преобразилось с 1886 г. при устройстве конечного приморского пункта Закаспийской железной дороги. Деятельность так и закипела. Десятки домов, лавок и складов раскинулись вокруг станции, создалась церковь, явился целый ряд пароходных контор, груды товаров нагромоздились по берегу. Давно бы пора приискать месту более яркое прозвище. Мачеха-природа хо- /38/ тела воспрепятствовать людям и тварям селиться здесь; смерть полновластно царила тут, - и вдруг, словно по мановению сказочного жезла, пришли русские и сказали унылому прибрежью: проснись!
Свыше тысячи душ, преимущественно рабочих, в 1889 г. жило в Узун -Ада, опреснитель доставлял в изобилии годную для питья воду, всякого рода запасы легко и быстро привозились или морем, или на поездах. Свободно можно было устроиться с некоторым комфортом.
Вечный приток свежих сил как из Средней Азии, так и особенно из Баку, из Астрахани обещал порту большое процветание. Иностранцы, видя нашу новую стоянку, только удивлялись ее быстрому росту и энергии управления Закаспийскою дорогою.
Обыкновенно мы, - что греха таить - все делаем медленно, на время смотрим не по-американски, а по-восточному, сто раз отложим исполнение какого-нибудь важного плана, вместо того, чтобы прямо приступать к его осуществлению. В данном случае произошло наоборот. Западные путешественники находят, что нашей предприимчивости можно позавидовать. Творить при тех условиях, при которых возникал и /39/ прокладывался рельсовый путь в глубь Азии, среди мертвых песков и под сжигающими лучами солнца, во всех отношениях равносильно было подвигу, великому подвигу духа и воли. Пускай теоретики-пессимисты с предубеждением взирают на совершенное дело, отрицают разумность того или другого мероприятия, победоносно копаются в иных подробностях, быть может свидетельствующих, что не все одинаково стройно и хорошо исполнялось при проведении дороги: «la critique est aisee, l’art est difficile», приходится ответить нападающим. Только тот вправе судить и порицать, кто сам когда либо работал в столь экс тяжелой обстановке; но деятели, закалившиеся в борьбе с неблагоприятными обстоятельствами, обыкновенно очень терпимо, сочувственно и широко смотрят на результаты чужих трудов. Беспокоятся и негодуют преимущественно такие люди, которые сами неспособны были бы испытать ни малейшего лишения, не одолели бы ни единого препятствия.
Присматриваясь к местным условиям и прислушиваясь к здешним толкам, я постоянно встречался с злополучным вопросом о том, где быть порту: оставаться ли ему в Узун-Ада, или передвинуться в Красноводск? Я говорю «злополучным» вопросом потому, что, - /40/ пока его не решили окончательно и бесповоротно - неопределенное состояние вредно отзывалось на интересах торговли, косвенно тормозило ее развитие. Какая была охота пароходным и транспортным конторам строиться и приспособляться, не жалея денежных затрат, к Узун-Ада, когда не сегодня-завтра могли переселить в Красноводск?
Печать много распространялась о значении того или другого места, но почему-то обходила молчанием, насколько томительные ожидание правительственного решения в общем были вредны для успешного движенья среднеазиатских грузов по направленно к России и обратно. Если власти находили, что Узун -Ада годится в качестве конечного пункта дороги, - надо поскорее было усиленно озаботиться закреплением берега, устройством набережной, мостовой и т. п. На улучшение порта пришлось бы, по мнению генерала Анненкова, всего на всего израсходовать какие-нибудь десятки тысяч. В случае же, что доводы за Красноводск казались более вескими и убедительными, нельзя было откладывать вопроса о перенесении туда конечной станции. Торговля с Бухарой, Туркестаном и смежными не русскими владениями росла не по дням, а по часам, принимала внушительные размеры. Поезда сво- /40/ зили к морю так много хлопка, что пароходы не успевали нагружать его. Тут уж не до споров и пререканий, где лучше стать твердою ногой на Каспийском побережье, а прямо за дело нужно браться!
Поделиться книгой: