Елизавета I Английская

Похоже, что командующие заранее решили, что они идут на Лиссабон, что бы там королева ни говорила. Частично это было из-за участия графа Эссекса и «сухопутного лобби» в этом мероприятии: хотя официально он ничем не командовал, Эссекс много вложил в этот проект, участвовали многие его союзники, и он поспешил присоединиться к экспедиции, несмотря на запрет королевы — он поплыл прямо в Лиссабон. Основной флот, под командой Норриса и Дрейка, поплыл в Корунью, где они нашли только один корабль из Армады; вместо того, чтобы плыть дальше, они высадили войска и начали грабеж. Солдаты поглотили огромное количество испанского вина, напились мертвецки, и несколько дней от них не было толку. Армия потратила в Корунье две недели, восстанавливаясь после коллективного похмелья, а затем флот поплыл дальше на Лиссабон — оставив корабли Армады в безопасности в Бискайских портах. В Лиссабоне на самом деле мало что было достигнуто: у командиров не было осадного оружия (не предполагалось, что они пойдут на город!), и после нескольких прогулок туда-сюда вокруг ворот армии пришлось удалиться.

Силы к этому времени значительно ослабели: корабли требовали ремонта, а болезни и дезертирство в Испании и Португалии оставили мало пригодных к действию матросов и солдат. В то время как Норрис повел основной флот обратно в Англию, Дрейк и меньшая группа отправились на Азорские острова, несмотря на приказ королевы, что они не должны делать этого до того, как уничтожат военные корабли в испанских портах. Но флот Дрейка попал в сильный шторм; многие корабли были повреждены, и они тоже вынуждены были отправиться домой. Флот вернулся в Англию, потратив, вероятно, 100 000 фунтов и потеряв 11 000 человек из 19 000 — и все зря. Елизавета в ярости писала Норрису и Дрейку, напоминая им, что «перед вашим отъездом отсюда вы в разное время и задолго наперед обещали нам, клятвенно уверяя нас и кое-кого из нашего Совета, что вашим первым и главным действием будет захватить и обезвредить военный флот и корабли короля Испании в тех портах, где они находились; и если вы этого не сделаете, уверяли вы, вы согласны будете считаться предателями»[176].

Но каковы бы ни были приказы или клятвы, это все не имело значения, как только корабли покидали Плимут.

Мало чем от этого отличалась экспедиция в Кадис в 1596 г. Опять это было частное предприятие, во многом финансируемое объединенными командующими, Эссексом и Говардом, и всегда был риск, что прежде всего они захотят вернуть вложенное, а стратегические соображения отойдут на второй план. Более того, предприятие было испорчено враждой и соперничеством между руководителями. Большой флот отправился в Кадис, уничтожил ряд испанских военных кораблей и торговых судов, и войска под командованием Эссекса высадились и захватили город. Но командиры никак не могли договориться, что делать дальше; Эссекс и его союзники, сторонники наземной войны против Испании, хотели устроить в Кадисе постоянную базу, но сторонники морской войны, оказавшись в большинстве, хотели добраться домой со своей добычей. Кадис был сожжен, и флот отплыл домой. Основной испанский флот на Тахо не подвергся нападению и не делалось попыток перехватить торговый флот из Америки. Награбленное в Кадисе, обещанное королеве, Эссекс и Говард отдали своим людям, так что стратегический провал для короны обернулся и финансовыми потерями.

В походе на Кадис по крайней мере Эссекс проявил стратегический интерес, заходивший дальше обыкновенного грабежа: он предлагал сделать Кадис базой с гарнизоном, откуда можно было бы справляться с испанскими перевозками. Но в 1597 г., во время «путешествия на острова» он также пожертвовал здравой стратегией ради надежды на легкую наживу и триумфальную славу. Как и в предыдущий год, поход 1597 г. стал результатом раскола: некоторые придворные наблюдатели думали, что весь проект был придуман Сесилом и Рэли, чтобы убрать Эссекса подальше от двора. У Эссекса, однако, не было выбора: ему приходилось отправляться, так как он катастрофически нуждался в деньгах и еще больше в сногсшибательной победе, чтобы утвердить свою политическую позицию. Плавание 1597 г. задумывалось как успешное повторение экспедиции 1589 г.: Эссекс должен был уничтожить испанский флот в порте Феррол, а затем двинуться на Азоры, чтобы перехватывать флот с сокровищами из Америки. Но снова ничего не получилось. К тому времени, когда английский флот доплыл до иберийских берегов, подумали, что в нем не хватает порядка для того, чтобы справиться с испанским флотом, частично из-за антагонизма между Эссексом и вторым после него командующим Рэли. Первая, и более важная, часть плана была отброшена.

Вместо этого флот поплыл к Азорским островам. Рэли попал туда первым и, опередив своего командира, взял город: Эссекс пригрозил, что отрубит ему голову за неповиновение. Дезорганизованный этой склокой, английский флот не сумел перехватить испанский флот с сокровищами, тот благополучно проплыл мимо, а Эссекс отправил свои корабли обратно в Англию, и нечем ему было похвастаться в результате этого дорогостоящего мероприятия. Эссексу опять не удалось добиться победы, которая ему была нужна для укрепления своего пошатнувшегося положения при дворе. В 1589, 1596 и 1597 гг. Елизавета высылала корабли с двумя основополагающими задачами; уничтожение испанского военного флота и захват флота с ценностями. В 1596 г. были хотя бы попытки ослабить испанский военный флот, в 1597 г. неудавшаяся попытка захватить сокровища. Но в основном приказы забывались, а командующие искали гарантированного грабежа и легкой славы. Елизавета сколько угодно могла строить планы кампаний, но обеспечить их осуществление она не могла: в открытом море Дрейк, Норрис, Говард, Эссекс и Рэли напрочь забывали о ее инструкциях.

И на суше генералы тоже делали, что хотели — хотя, поскольку в XVI в. армии были не такие поворотливые, как флот, неповиновение было не таким наглым и генералы, по крайней мере, сражались с более или менее тем же противником и в более или менее нужном месте. Но в действии видны те же самые проблемы политического контроля над военными маневрами. В 1589 г. Елизавета решила, что ей следует поддержать нового протестантского короля Франции Генриха IV, чтобы предотвратить поглощение Франции Испанией — или, по крайней мере, помешать Филиппу захватить французские порты в Ла-Манше. Она согласилась послать 4000 человек в Нормандию под командованием лорда Уилоуби на месяц. Но как раз когда войско подготовилось сесть на корабли в Дувре, Генрих передал через французского посла, что поддержка ему больше не нужна, и Уиллоуби приказали ждать. Однако Уиллоуби жаждал личного успеха и разделял взгляды Эссекса на протестантскую военную лигу: он пренебрег известием и отплыл не посоветовавшись ни с королевой, ни с Советом. Вальсингам предупредил его, что он может надеяться лишь на минимальную финансовую поддержку: «Боюсь, что войска, служащие под командованием Вашей светлости, окажутся в крайне тяжелом положении из-за отсутствия оплаты»[177]. Но это не остановило Уиллоуби.

Он провел десятинедельную зимнюю кампанию, которая ничего не решила, в которой его солдаты участвовали в пяти стычках и промаршировали 400 миль по дождю и грязи, от Дьеппа до Луары и обратно на побережье около Кана — пока Генрих IV кидался туда-сюда без определенного плана действий. Английские войска страдали, как и предсказал Вальсингам, от нехватки еды и одежды, голода, болезней, истощения и враждебности французов — от французских врагов-католиков, от французских союзников-протестантов и от французских крестьян, перерезавших горло отставшим англичанам и тем, кто искал пищу. В конце декабря 1589 г. потрепанные остатки армии были в беспорядке удалены; только половина первоначального войска вернулась в Англию, и многие из них умерли в портах на южном побережье. Хотя историки спорят относительно того, насколько Уиллоуби помог Генриху IV, похоже, что не много. Кажется, что солдаты мучились ради такой решающей цели, как честолюбие их командующего.

Но к 1591 г. Генриху IV действительно нужна была английская помощь, поскольку одна армия испанской и французской лиги находилась в Бретани, а другая к концу года в Нормандии. Опять возникла опасность, что Испания захватит французские порты в проливе, что, как считали самовлюбленные англичане, немедленно приведет к вторжению. В мае 1591 г. Елизавета послала небольшой отряд в 3000 человек в Бретань под командой сэра Джона Норриса, но кампания оказалась катастрофой с самого начала. Королева не хотела набирать (и оплачивать) совершенно новое войско, поэтому 1500 человек перевели из Нидерландов, в результате чего были ослаблены войска там. Некоторые солдаты Норриса были отделены и брошены на помощь защитникам Дьеппа от войск Католической лиги, и пару месяцев им не было замены. Как всегда был высок уровень дезертирства и болезней, а снабжение никуда не годилось. Английское войско бесцельно бродило по Бретани, теряя людей по дороге, пока осталась едва ли тысяча человек: в феврале 1592 г. Норрис оставил своих солдат в зимнем лагере и отправился в Англию клянчить подкрепления. Тем временем его оборванная армия была почти полностью уничтожена войсками Лиги в битве при Краоне в мае.

В июле 1591 года еще одна английская армия была послана во Францию — 4000 человек под командой графа Эссекса, чтобы помочь Генриху IV в осаде Руана. Но в Нормандии случилось то же, что и в Бретани, с прибавкой на импульсивность Эссекса. Генрих IV занимался своими делами и опасался вторжения Пармы из Нидерландов, а Эссексу оставалось только красоваться в своей славе и тратить силы своей армии и деньги своей королевы: «Где он, что он делает и что собирается делать, нам неизвестно», — писала Елизавета в бессильном гневе[178] — это признание почти целиком подытоживает отношения Елизаветы с ее военачальниками! К тому времени, когда осада Руана наконец началась 31 октября, у Эссекса оставалось, вероятно, тысяча человек и граф просил подкреплений. Осада продвигалась медленно, посылаемые подкрепления таяли, ожидаемое вторжение Пармы произошло, и в январе 1592 г. Эссекс все бросил и вернулся домой. В апреле Парма вынудил Генриха снять осаду Руана, и Елизавете нечем было отчитаться за 300 000 фунтов, потраченные во Франции.

А потом была еще Ирландия, где у англичан почти всегда ничего не получается. Походы против восстания Тирона дают два классических примера того, что королева теряла контроль над своими военными, как только они выходили в поле. В апреле 1599 г. Эссекс был послан в Ирландию во главе войска в 16 000 пехотинцев и 1300 всадников с твердыми инструкциями атаковать Тирона в Ольстере. Но как только Эссекс оказался в Ирландии, он начал делать все наоборот. Елизавета кипела от ярости, пока он маршировал взад-вперед по Ленстеру и Манстеру, швыряясь ее деньгами: она сказала при дворе, что летнее продвижение Эссекса обходится ей в 1000 фунтов в день. Королева насмешливо упрекала Эссекса в письме от середины сентября за то, что он так и не дошел до Ольстера:

«Если причиной тому болезни в армии, почему не предпринималось никаких действий, когда армия была в лучшем состоянии? Если виной приближение зимы, почему потеряны июль и август — летние месяцы? Если весна наступила слишком быстро, а следующее лето не было использовано, если жатва, которая последовала, была так безобразно проведена, что ничего не сделано, тогда воистину нам приходится заключить, что Вам не подходит ни одно из четырех времен года!»[179]

Эссекс поставил себя в безвыходное положение. Он добивался командования в Ирландии в отчаянной попытке добиться политического влияния при помощи военного успеха и, прибыв в Ирландию, обещал: «Клянусь Богом, я добьюсь победы над Тироном на поле битвы!»[180] Но и в Ирландии легких побед не было. Он разбросал свои войска на гарнизоны незначительных фортов и городков в Ленстере и Манстере, оставив себе слишком маленькую полевую армию для эффективной кампании против Тирона. Его капитаны считали, что у него нет шансов победить Тирона или захватить плацдарм в Ольстере, и посоветовали ему выждать. Но неудачи уже разрушили то, что оставалось от его политической репутации при дворе и окончательно настроили королеву против него. Он пошел на отчаянный и предательский шаг: согласился на примирение с Тироном, увел свою армию в Дублин и, несмотря на четкие приказы оставаться в Ирландии, кинулся обратно ко двору, пытаясь восстановить свое политическое положение. Он выбросил на ветер 300 000 за пять месяцев.

В качестве лорда-наместника Ирландии Эссекса сменил лорд Маунтджой, гораздо более надежный военачальник — хотя он тоже подумывал об измене и прикидывал, не повести ли ему войска в Англию, восстановить власть Эссекса и провозгласить шотландского короля Якова VI наследником престола. Но высадка испанцев в Кинсале заставила Маунтджоя заняться неотложными делами: в конце 1601 г. он разгромил основную армию Тирона, а затем заставил испанцев сдаться. Но все еще оставалась проблема самого Тирона: Маунтджой надеялся склонить его подчиниться, но Елизавета решила, что его надо поймать и повесить. В конце концов она согласилась сохранить ему жизнь, но выставила невозможные по своей строгости условия. Роберт Сесил понимал, что Маунтджою придется нарушить приказ, и в феврале 1603 г. он просто попросил лорда-наместника сидеть тихо: «Итак, я надеюсь, что в своем следующем донесении Вы напишете мне кое-что подходящее, чтобы показать Ее Величеству, и что-то, что должен знать я… таким образом должны находить выход все честные люди, когда они служат монархам»[181]. Маунтджой заключил с Тироном тайную сделку, а Елизавета умерла, не узнав правды.

Итак, Елизавета не справлялась со своими военачальниками, начиная от Грея в Шотландии в 1560 г. и кончая Маунтджоем в Ирландии в 1603, и поэтому своих целей достигала очень редко. Рэли позже утверждал, что неудачи в борьбе с Испанией были результатом того, что Елизавета не давала военным свободы действий:

«Если бы покойная королева верила своим военным, как она верила своим писакам, мы бы еще при ней на кусочки разбили ту великую империю и превратили бы ее королей в апельсиновых и фиговых, как в старые времена. Но Ее Величество всегда останавливалась на полпути и мелкими наскоками научила испанца защищаться и видеть свои собственные слабости»[182].

Это был обычный крик военных: «Если бы только штатские нас вооружили, мы бы сделали свое дело». Конечно, что-то в этих словах есть. Елизавета действительно держала своих военачальников на коротком бюджетном поводке и относительно людей, и относительно денег, и ее солдаты часто были плохо накормлены и плохо одеты и вооружены. Но страдания простых солдат усугублялись еще и тем, что их командиры держали их на полях гораздо дольше, чем бывало намечено, а не только из-за того, что первоначальные ассигнования были недостаточны. Нет причин предполагать, что, если бы королева давала своим командующим больше людей и денег, они бы использовали их эффективнее. Проблема была в военных руководителях, а не в правительстве.

Правда, командирам поручали трудные дела, и их неудачи частично происходили из-за обстоятельств от них не зависящих. В Нидерландах и во Франции Лестер, Уиллоуби, Норрис и Эссекс руководили второстепенными силами, успех которых зависел от координации с иностранными союзниками, и не только Эссекс терпел неудачи в Ирландии. На море Дрейк, Говард, Эссекс и Рэли испытывали затруднения из-за плохой связи и разведки и из-за боязни подвергнуть опасности корабли королевы вдали от порта. Но эти офицеры не посылались против своей воли воевать, чтобы осуществить политические махинации: они сами предлагали эти предприятия, и они умоляли поставить их во главе. А как только оказывались во главе, просто делали то, что хотели, вопиющим образом пренебрегая инструкциями: они были главными, так что могли делать что угодно. Несмотря на явное несогласие королевы, Эссекс продолжал использовать прерогативу командующего и жаловать дворянское звание на поле битвы — 21 в Руане в 1591 г., 68 в Кадисе в 1596 и 81 в Ирландии в 1599, тогда как сама Елизавета делала дворянами 10 человек в год. Вероятно, слава ударяла командующим в голову: когда нянюшка выпускала мальчиков из детской, они пользовались свободой на всю катушку.

Контроль Елизаветы над ее военачальниками ограничивался попытками снизить расходы. Привлекая финансовых партнеров к своим начинаниям, она вынуждена была делиться властью и оставлять своим союзникам свободу действий. Английские военные действия в Нидерландах были совместным предприятием с голландцами; во Франции они (теоретически) частично оплачивались Генрихом IV. От этого возникали проблемы конфликта интересов и разногласия союзников, а также задержки в оплате. На море королева вступала в партнерство со своими собственными подданными: в 1589, 1596 и 1597 у командующих была своя финансовая доля в операциях, и неудивительно, что их основной заботой становился грабеж испанских городов, а не уничтожение испанских кораблей. Уж если королева приватизировала ведение войны, ей не следовало удивляться, что возобладал мотив выгоды. В последние годы правления советники и придворные вкладывали огромные деньги в разбойничьи вылазки в Вест-Индию, на испанское побережье и в Средиземное море. Они видели военно-морские операции в том же свете, что и возможности частного обогащения, о национальной безопасности никто не думал. Следовательно, командующие преследовали свои собственные цели, а не выполняли приказы королевы.

Проблемы возникали также из-за того, что не было общего согласия относительно последующей стратегии, и два главных подхода, кампании на суше и удары с моря, принимались различными группами при дворе. Следовательно, политически невозможно было решительно выбрать одну стратегию, и была вероятность, что королева одобряла ту или иную экспедицию для того, чтобы уравновесить фракции. Уже во время нидерландской интервенции в 1585 г. назначались подчиненные, которые не разделяли мнение Лестера о цели, и он считал сэра Джона Норриса и сэра Томаса Сесила чуть ли не шпионами. Конечно, позже стало намного хуже: военачальники следовали тактике, для которой у них не было снаряжения, как в 1589 г.; или они не могли договориться о том, что делать, как в 1596; или их споры разбивали надежды на какие бы то ни было действия, как в 1597. Силы, которые посылались для уничтожения кораблей, во всех случаях концентрировались на осаде городов, так как генералы брали верх над адмиралами — а возможности основать иностранные базы не осуществлялись, потому что адмиралы хотели плыть домой. Невозможность выполнить приказы королевы частично объяснялась последствиями диспутов среди стратегов и соперничеством среди командиров.

Но все эти причины не вполне объясняют неоднократные и наглые нарушения королевских инструкций. Представляется ясным: командиры делали вывод, что эти инструкции не имели значения на самом деле; королева была женщиной, а война — занятие мужское. В Совете, при дворе и в парламенте у Елизаветы была возможность показывать свою компетентность; она могла переиграть мужчин в их игре — если надо, используя женские приемы. Но на войне она оказывалась в руках своих генералов, которые думали, что они знают лучше — и ей так и не удавалось убедить их, что это не так. Ни в какой другой области деятельности или политики не было такого явного неповиновения ясно выраженным приказам, такого презрения к ее власти, такого унижения монаршего достоинства. Женщина могла брать верх над политиками и соблазнять придворных, но она не могла командовать военными. Как бы Елизавета ни старалась, она не могла совершенно забыть о своей половой принадлежности: как выразился сэр Джон Огландер поколением позже, «в ней было все, что нужно для монарха, но она была женщиной»[183].

Глава 8. Королева и народ

Елизавета была женщиной в опасности: с начала ее правления и до самого конца ее окружали заговоры (и слухи о заговорах), иногда представлявшие собой реальную угрозу ее трону и ее жизни. В 1569 г. руководители восстания северных графов планировали устранить Елизавету и сделать королевой Марию Стюарт. В 1571 г. флорентийский банкир Роберто Ридольфи выстроил сложную схему, включающую испанское вторжение из Нидерландов, английское восстание под руководством герцога Норфолка и низложение Елизаветы: папа, Филипп II и Норфолк охотно помогали, и Елизавету спасло только нежелание испанского главнокомандующего в Нидерландах и длинный язык Ридольфи: он всем хвастался, какой замечательный заговор организует. В 1583 г. Фрэнсис Трокмортон был связным в заговоре по синхронизации французского католического вторжения и восстания английских католиков, чтобы освободить Марию Стюарт и сделать ее королевой Англии. В 1586 г. несколько молодых фанатичных католиков поклялись убить Елизавету и снова планировали сделать Марию королевой с иностранной помощью. В 1599 г. кружок Эссекса разрабатывал различные планы захвата Елизаветы, чтобы сделать ее заложницей своей фракции и заставить назвать наследником Якова VI[184].

Это были неподдельные интриги, даже если правительственные агенты маячили где-то на краю. Кроме того, были планы помельче, в которых какие-то несчастливцы были, вероятно, представлены заговорщиками, чтобы запугать Елизавету: в 1584 г. говорили, что Вильям Парри собирался заколоть Елизавету кинжалом; в 1587 г. Стаффорд и Муди, может быть, и собирались подложить порох Елизавете под кровать и взорвать ее; в 1594 г. португальский врач Родеригу Лопиш, как говорили, собирался королеву отравить; а в 1598 г. Сквайр должен был убить ее, подложив яд на луку седла. И были еще недостоверные истории и заговоры безумцев. В октябре 1559 г. разнеслись слухи, что Елизавету и Роберта Дадли отравят на банкете, даваемом графом Арунделом. В 1562 г. два родственника покойного кардинала Пола консультировались у астрологов насчет будущего королевы и планировали вторжение через Уэльс. В 1583 г. йоркширский католик Джон Сомервилл сказал своим соседям, что он собирается застрелить Елизавету, и отправился в Лондон — но он объявлял о своем намерении всем встречным по пути и был арестован. Находились и сумасшедшие протестанты: в 1591 г. Джон Хакет возомнил себя новым мессией и объявил, что Елизавета низложена. Он запустил двух своих апостолов на лондонские улицы: «И расскажите, что пришел Иисус Христос судить землю и отделять зерна от плевел. И если кто-нибудь спросит, где он, скажите, что он в доме Уокера, около поломанной верфи»[185].

У Елизаветы и ее советников были серьезные основания бояться за ее жизнь. В конце концов, в 1570 г. папа объявил об отлучении королевы и освободил ее подданных от подчинения ей. В 1584.г., после Сомервилла и Трокмортона и успешного убийства Вильгельма Оранского в Нидерландах Совет организовал протестантскую группу бдительности «Неразрывная ассоциация», которая дала клятву защищать жизнь королевы, а если не удастся, выследить и умертвить ее убийц. Тайный совет составил «Инструкцию для „Ассоциации“ по сохранению королевской особы Ее Величества», и секретарь Вальсингам наблюдал за распространением экземпляров лордам-наместникам и надежным магнатам по всей стране. Затем эти местные лидеры принимали клятву членства от ведущего дворянства и собирали подписи за «Ассоциацию». Это была паническая мера в паническое время, но страх катастрофы не утихал. В последние годы Елизавета спала со старым ржавым мечом около кровати и в общем выглядела довольно глупо, она ходила по своему кабинету с этим оружием и прокалывала портьеры на случай, если за ними прятались убийцы. Но опасность была не только в заговоре с целью убийства: оставалась возможность восстания. В 1597 г. Елизавета говорила французскому послу, что «ей приходится иметь дело со знатными людьми разного характера и с народом, который, хотя всячески демонстрировал свою любовь к ней, тем не менее, легкомыслен и непостоянен, так что ей приходится всего бояться». Некоторые из ее советников были с этим согласны. Одним из аргументов против дорогостоящих наземных войн в 1590-х гг. было соображение, что увеличение налогов на войну и военные наборы могут привести к распространению народного недовольства; Берли возражал против войны из-за «природы английского простонародья, склонного к бунту, если его обложить чрезмерными налогами»[186]. Поэтому Елизавета проводила пропагандистскую политику, направленную на максимальный подъем народной любви к ней — не просто потому, что ей нравилось, когда ее приветствовали (хотя это, безусловно, было так), но и потому, что это была здравая политика. Если бы она могла вызвать горячую любовь простых людей, то они могли бы служить защитой от покушений на убийство — они бы следили за критиками режима и могли бы выдать любого, кто представлял собой угрозу. Была гораздо меньшая вероятность, что преданный народ восстанет в тяжелые времена, и, возможно, он охотнее платил бы налоги или служил в королевской армии и флоте. Так что Елизавете приходилось не только представлять утонченные до предела образы женского правления своим образованным придворным; ей нужно было проще и основательнее обращаться к простым людям. Каким-то образом нужно было добиться любви английских горожан и крестьян. Какая-то работа Елизаветы делалась и без нее. Духовенство в своих церквах читало молитвы о безопасности королевы и произносило проповеди о Божьей милости к ней; судьи на выездных сессиях предупреждали, что необходима бдительность против врагов государства; шерифы читали статуты и прокламации, которые подчеркивали необходимость порядка и послушания. Но эта тактика приводила к преданности пассивной и официальной: а нужно было более горячее и активное обожание королевской особы, если она хотела настоящей безопасности. Елизавете необходимо было показываться своему народу и добиться его восхищения. В Лондоне это было достаточно легко: с начала своего правления и до конца Елизавета во всем блеске красовалась на улицах и плавала по Темзе, где народ мог ее видеть. В день Св. Георгия в 1599 г. на Темзе поставили грандиозный спектакль, в котором королевская баржа проплывала вверх и вниз по реке в сопровождении флотилии лодок, а за этим наблюдали огромные толпы на берегах; играла музыка, звучали артиллерийские салюты, вечером был фейерверк.

Елизавета во многом была публичной королевой. Она всегда появлялась на публике во время празднования ее восшествия на престол, с которым обычно связывалась тщательно разработанная процессия по Лондону, а затем великолепные турниры на арене для состязаний. Даже 17 ноября 1602 г., когда ей было 69 лет и было подозрение, что ее попытаются убить, она просто изменила маршрут, чтобы избежать опасности, и появилась как было намечено. Нет сомнений, что королева всегда производила колоссальное впечатление на своих подданных. Епископ Гудмен через много лет после этого события вспоминал, как мальчиком 5 лет в 1588 г. он однажды вечером увидел Елизавету на Уайтхолле. Узнав, что едет королева, он и его друзья побежали по улицам, чтобы присоединиться к толпе, кричавшей: «Боже, храни Ваше Величество!», пока она проезжала при свете факелов. «Да благословит Бог вас всех, мой добрый народ», — ответила она[187], и каким-то образом толпа почувствовала, что на ней действительно благословение и что они на самом деле ее добрый народ.

Конечно, за пределами Лондона королеве было гораздо труднее установить согласие с простыми людьми, но ее регулярные летние поездки давали кое-какую возможность. Елизавета и ее двор обычно уезжали летом на десять недель: она уезжала каждый год с 1559 до 1579, за исключением 1562 перед войной с Францией и 1570 после восстания графов на севере. Она возобновила поездки в 1591 г., возможно, понимая возрастающее напряжение из-за военного налога, повторила то же самое в 1592 и ежегодно выезжала в 1599–1602 гг. на последнем взрыве энергии, как бы утверждая, что дома остаются только те, кто слишком стар, чтобы ездить. Историки обычно рассматривают эти поездки с точки зрения отношений Елизаветы со знатью и дворянством, но королева пользовалась случаем, чтобы показать себя и простым людям, пока она ездила по сельской местности спокойным шагом. Более длинные поездки в ее царствование обычно включали церемониальный визит в один из крупных корпоративных городов: Винчестер в 1560 г., Кембридж в 1563, Ковентри в 1565, Оксфорд в 1566, Уорик в 1572, Бристоль в 1574, Вустер в 1575, Норидж в 1578.

Большинство из поездок были крупными мероприятиями в области отношений с общественностью, производились тщательные приготовления, чтобы эффект был максимальным. Маршрут намечался вице-гофмейстером в консультации с королевой, проводились подробные письменные переговоры с городами и домами, которые Елизавета намеревалась посетить. Королева специально готовилась к отъезду и перед намеченным визитом в Кент в 1577 г. Берли изучил «Инспекцию Кента» Ламбарда, чтобы рассказать Елизавете о местных особенностях, так что она могла создать впечатление, будто хорошо знает эту область. Поездки, однако, были географически ограничены: состояние дорог и скорость, с которой мог передвигаться двор, не допускали очень долгих путешествий. Елизавета никогда не бывала к западу от Бристоля или к северу от Стаффорда, и планируемые визиты в Йорк в 1562 и 1575 гг. были отменены. За исключением длинных путешествий в центральные графства в 1565, 1572 и 1575 и поездки на запад в 1574 гг. Елизавета неизменно ездила в графства, окружающие Лондон, и в Восточную Англию. О важных поездках широко сообщалось при помощи печатных отчетов о церемониях, с личными деталями о собственных словах и поступках королевы.

За пределами юго-востока, если Елизавету вообще видели, то только на портретах, тщательно контролируемых и широко распространяемых. В 1563 г. была написана прокламация, запрещающая распространять портреты королевы до тех пор, пока не будет написан портрет-образец, чтобы копировать его. Прокламацию не публиковали, но существовали утвержденные версии ее портрета, который широко копировался. Все сохранившиеся портреты Елизаветы соответствуют одному или другому из полудюжины образцов лица и образцу «портрета Дарили» приблизительно 1575 г., который продолжал использоваться до середины 1590-х гг. В прошении на монополию Компания художников и красителей подала прошение об ограничении на королевские портреты в 1575 и 1578 гг., и в 1581 г. была издана «Книга указов». Хотя официальный контроль был не строгим, он был достаточно эффективным, и наблюдались общие модели в разработке портрета Елизаветы. Начиная с 1579 г., может, в связи с протестантским движением против брака с Алансоном, производство портретов приняло аллегорический стиль с символическими изображениями качеств и царственных устремлений королевы. Королевский портрет перестал быть изображением и стал средством пропаганды.

Вероятно, к 1580-м годам изображения королевы пользовались огромным спросом: и помимо оптового копирования портретов, теперь удовлетворялся спрос и низших слоев патриотического рынка. Так же как придворные Елизаветы начали носить камеи с изображением королевы, украшенные драгоценными камнями, так и ее подданные победнее могли приобретать медальончики из цветных металлов и носить их в знак преданности. В 1580-х стали также чаще появляться в книгах гравюры с изображением Елизаветы, а в следующем десятилетии гравированные портреты стали продаваться отдельно. Но чем шире распространялись изображения королевы, тем необходимее становился контроль. Похоже, что примерно в 1594 г. было принято официальное решение, что Елизавету следует изображать вечно юной, вероятно, чтобы предотвратить тревогу о будущем. Хотя лицо со знаменитого «портрета Дичли» стало образцом до конца царствования, в копиях оно было омоложено смягчением черт. В 1596 г. Тайный совет приказал обнаружить и уничтожить все неподходящие портреты, о которых говорили, что они оскорбительны для королевы: похоже, что целью этого мероприятия было уничтожение изображения Елизаветы как старой женщины, и гравюры, которые показывали ее возраст, очевидно, были уничтожены.

Те из подданных Елизаветы, кто не мог купить ее изображение, могли, по меньшей мере, выучить простенькие баллады, выражающие преданность. Баллады были как неофициальным пропагандистским оружием, так и возможностью для отдельных лиц публично выразить пением свою преданность королеве. Существовали и любовные песни к Елизавете, как следующая 1559 г.:

Сокруши преграды, Бесси, Сокруши преграды, Бесси, Я тебя нетерпеливо жду. Станешь милой госпожою Ты над телом и душою, Лучшей в целом мире не найду.

(Перевод Л. Григорьяна).

По мере того как царствование продолжалось, появились баллады в форме гимнов с благодарностью Богу за правление Елизаветы и ее достижения: «Молитва, а также благодарность Господу за то, что он дал нам и хранит нашу благородную королеву Елизавету, чтобы она нами правила… пропеть в 17 день ноября 1577 г., день восшествия на престол». В более поздние годы тоже появлялись баллады, посвященные этому дню; 17 ноября 1600 появилась «Прелестная баллада о самом благословенном процветающем царствовании Ее Величества на протяжении сорока двух лет, и теперь начинается сорок третий, к великой радости и утешению всех верных подданных Ее Величества» —

Пускайте, старцы и мальцы, В ход барабаны-бубенцы, Пусть каждый небо славит За то, что стих Господен гнев И лучшая из королев Сегодня нами правит[188].

(Перевод Л. Григорьяна).

Несмотря на невысокое качество стихов, эту балладу, похоже, раскупали хорошо: ее перепечатали, чтобы отпраздновать 17 ноября в 1601 и 1602 гг., изменив только даты. Похоже, что авторы и издатели баллад знали свой рынок и понимали, когда покупать будут больше. Напряженное положение всегда порождало массу баллад. В 1570 г., после восстания северных графов и папской буллы об отлучении, появилась «богоугодная песенка или молитва, которую надо возносить к Богу за сохранение его церкви, нашей королевы и королевства, против всех предателей, мятежников и папистских приспешников». В 1578 г., когда Елизавету чуть не убило случайный выстрелом, «Новая баллада, рассказывающая, как опасно выстрелило ружье при дворе», сделала достоянием гласности леденящую душу историю. В 1586 г., когда раскрылся заговор Бабингтона, появилась «угодная Богу песенка, которую следует петь для сохранения самого великолепного правления нашей королевы»:

Пусть каждый верный Богу бритт Престол любовью озарит, На нем царит сегодня Любимица Господня [189].

(Перевод Л. Григорьяна).

Англичанам внушали, что они счастливы, во-первых, тем, что у них есть Елизавета, а во-вторых, тем, что Бог хранит их дражайшую. И конечно, каждый умело освещенный кризис показывал, так Господь помогал сохранить их королеву, что подтверждало Его особое к ней благоволение. Однако к 1590-м гг. приемчики изменились. До того баллады обычно основывались на реальных событиях и выражали благодарность за воцарение королевы или за сохранение ее безопасности. Но в последнее десятилетие, когда война продолжалась, налоги становились все тяжелее, цены на продукты взлетели вверх, уровень жизни упал, авторы баллад стали прибегали к «большой лжи». Посреди войны и роста бедности они прославляли мир и процветание ее царствования: «Радостная новая баллада о том, как наша королева отправляется в парламент, показывающая ее самое счастливое и процветающее правление и великую ответственность, с которой она управляет своим народом, сочиненная в этом 1593 г.», «Новая торжествующая баллада в честь Королевского Величества и ее наисчастливейшего правления, которая царствует в великом процветании тридцать семь лет» и «Торжество Англии», содержащая разные из тех многочисленных благословений, которыми было отмечено наше королевство в правление нашей великодушнейшей королевы в 1595 г.[190] Во многих балладах, особенно опубликованных в конце правления, подчеркивалась забота Елизаветы о ее народе, материнская обеспокоенность благосостоянием ее подданных и особенно бедных. Наблюдалась умышленная попытка выставить Елизавету как королеву бедняков, защитницу тех, кто несет основную ношу в обществе. Конечно, это было управление при помощи иллюзий.

На протяжении всего своего царствования Елизавета культивировала связь с простонародьем, намеренно выставляя желание и способность заботиться о своих подданных и общаться с ними. Во время коронационной процессии в 1559 г. она пыталась установить близкие отношения с простыми людьми, и опубликованный официальный отчет об этом подчеркивал, как именно она проявляла свою заботу:

«С какой надеждой бедные и нуждающиеся могут ждать ее щедрой помощи, она, как и на протяжении всей процессии, так и выслушивая бедных детей в Христовой больнице с глазами, обращенными к небесам, без обиняков объявила, что богатые не должны забывать о нуждах бедняков, а о бедности можно думать должным образом только в том случае, когда о ней не забывают, как учил нас Господь из своих собственных уст».

В ходе процессии она останавливала карету всякий раз, когда бедняк пытался подарить ей цветы или какую-нибудь мелочь, и она выслушивала просьбы бедных по мере продвижения. Когда секретарь Лондонского суда подарил ей кошелек с 1000 золотых марок, она пообещала, что будет заботиться о своем народе:

«И пока вы просите меня, чтобы я оставалась вашей доброй госпожой и королевой, вы можете быть уверены, что я буду так стараться для вас, как никакая королева не старалась. У меня хватит воли и, я думаю, хватит власти. И верьте мне, что для безопасности и спокойствия вас всех я не пожалею, если надо, пролить свою кровь. Да отблагодарит Господь вас всех!»[191]

Это все опьяняло — и народ этому верил. Может быть, верила и Елизавета.

Точно так же вела себя королева и в поездках, когда она намеренно хотела возбудить любовь своих подданных при помощи публичных и широко рекламируемых действий. Испанский посол, который сопровождал ее в путешествии по Беркширу в 1568 г., докладывал, что королева направляла свою карету в самую гущу толпы, вставала и махала рукой и благодарила за теплый прием: «Ее принимали с великими выражениями и признаками радости, как принято в этой стране; это ее чрезвычайно радовало, и она сказала мне об этом, давая понять, насколько ее подданные ее любят». Елизавета сообщила послу, что «она объясняет все это чудесной Божьей милостью»[192], но на самом деле этот энтузиазм был результатом ее собственной неустанной работы и работы ее пропагандистов. В 1572 г. в поездке по Оксфордширу Елизавета спряталась от дождя в амбаре; там старуха ей сказала, что арендные права на маленькую семейную ферму скоро заканчиваются, и королева добилась, что ее Совет обратился к землевладельцу с просьбой продлить аренду. История вскоре распространилась — с помощью Совета. Королева старалась, чтобы все люди, с которыми она встречались, почувствовали свою значительность, как будто именно им присущие качества заставили ее обратить на них внимание. Хозяева в усадьбах, куда она заезжала по дороге, и мэры и секретари городов, которые она посещала, получали какой-нибудь маленький знак внимания, и от этого они светились от гордости — некоторая компенсация, несомненно, за расходы, необходимые, чтобы должным образом принять коронованную гостью. Кроме того, она так себя вела, как будто каждый город, в который она заезжала, был ее самый любимый во всей Англии, и когда она выезжала из городских ворот, люди плакали — так было в Вустере в 1575 г., а в Норидже в 1578 г. она сказала мэру: «Я уношу в своем сердце такую доброжелательность, что никогда не забуду Норидж». «До свидания, Норидж», — в слезах воскликнула она, выезжая из города[193], — она умела проливать слезы как никто в ее профсоюзе, и она была не из тех, кто позволяет своему таланту погибать.

Елизавета старалась продемонстрировать, как она заботится о бедных, при помощи тщательно срежиссированной благотворительности. Ее служба по раздаче милостыни каждый день давала по 5 пенсов тринадцати беднякам у дворцовых ворот; приблизительно 130 фунтов раздавалось беднякам на Пасху, а также обязательные подарки на Страстной неделе. Кроме того, она раздавала в среднем 240 фунтов в год случайным беднякам, особенно в поездках — может быть, потому и собирались преданные толпы вокруг ее кареты, что часто пахло деньгами. Елизавета также шла на контакт с народом и буквально, прикасаясь к больным золотухой, «королевской болезнью», в надежде излечения. Вероятно, она начала это делать в 1570-х гг., может, чтобы показать, что несмотря на папское отлучение, она все же на самом деле оставалась королевой. Она выбросила из церемонии несколько типично католических молитв, перевела ее на английский, но в основном сохранила старый обряд. Возможно, она прикасалась к больным на Уайтхолле на Пасху и в поездках; известно, что она касалась больных золотухой: в Кенильворте в 1575 г. девять, в 1596 десять, а на Страстную Пятницу в 1597 тридцать восемь раз. Однако этот обычай не всем нравился, и в 1597 и в 1602 гг. были опубликованы книги, в которых ее хвалили и защищали этот обычай как знак Божественного одобрения ее правления.

Это были практические приемы, при помощи которых Елизавета старалась продемонстрировать любовь к своим подданным, и взаимная любовь между королевой и ее народом была обычной темой в ее собственных речах и в работе ее имиджмейкеров. Похоже, она действовала на основе предположения, что если она будет достаточно часто хвастаться своей преданностью народу, то по этому поводу можно будет ничего не делать — и если она будет говорить своему народу достаточно часто о том, как он любит ее, он и в самом деле ее полюбит. Тема любящей заботы была запущена лордам-хранителем Бэконом в первой парламентской речи после воцарения: королева будет править не эгоистично, но так, чтобы удовлетворить нужды своего народа — она была монархиней, «которой ничто — что значит ничто? — ни одна, ни одна вещь или дело под солнцем не являлось таким дорогим, как сердечная любовь и расположение ее знати и ее подданных». В 1563 г. сама Елизавета пообещала быть «настоящей матерью» для своего королевства; в 1589 г. она рассказывала парламентской делегации о своей «великой и неизмеримой, заботливой любви к своим любящим подданным: да, она их любит больше, чем себя, больше о них заботится, чем любой из них заботится о себе»[194]. В 1588 г. она говорила лондонской толпе: «У вас может быть более великий монарх, но никогда — более любящий», и в 1593 г. она называла себя самым любящим монархом, какого англичане когда-либо имели — с благоговейным исключением ее собственного отца. Говорили, что в 1601 г. она сказала, что «может, у них будет более мудрый монарх, но никогда не будет более заботливого и любящего, ибо для нее безопасность и счастье ее добрых подданных дороже и ценнее всего остального на земле»[195].

Поскольку ими правил такой образец монарших добродетелей, неудивительно, что англичане отвечали Елизавете такой же любовью — или, по крайней мере, им регулярно сообщали, что они ее любят. На закрытии парламента в 1576 г. королева была в восторге: «Я все еще вижу тот уверенный энтузиазм среди моих преданных подданных, о котором они, к великой моей радости, заявляли в первую очередь». Через десять лет она публично возблагодарила Господа за великое чудо: «Оно даже в том, что как я взошла на трон благодаря сердечному согласию моих подданных, так и сейчас, двадцать восемь лет спустя, я наблюдаю не меньшую доброжелательность, без которой я если и смогу дышать, то не смогу назвать это жизнью»[196]. И вне парламентских стен подданным Елизаветы напоминали о взаимной любви королевы и народа. Ее речь, обращенная к войскам в Тилбери в 1588 г., по праву считается знаменитой:

«Я всегда поступала так, что, по воле Господа, считала своей главной силой и защитой верные сердца и расположение моих подданных; и вот я пришла к вам и нахожусь среди вас, как вы видите, в это время, не для отдыха и забавы, но в решимости, в гуще жаркой битвы, жить и умереть среди вас, и повергнуть ради моего Бога, и моего королевства, и моего народа, свою честь и кровь даже во прах».

Выступая перед оксфордскими студентами в 1592 г., она восхищалась мерой народной преданности, заставляя свою аудиторию прийти к выводу, что они принимают участие в каком-то чуде, ниспосланном свыше:

«Ваша любовь ко мне такого рода, о каком не было известно или слышно доныне в памяти людской. Любви такого рода не испытывают родители, ее не знают друзья или даже влюбленные, чье счастье не всегда включает верность, как учит опыт. Это такая любовь, какую не могут разрушить ни уговоры, ни угрозы, ни проклятия. Время над ней не властно. Время, которое разъедает железо и разрушает скалы, не может уменьшить эту вашу любовь. Именно в этом состоит ваше служение, и оно такого рода, что я думаю, оно было бы вечным, если бы мне дано было быть вечной»[197].

Здесь в избытке неуместное высокомерие, но весьма много и политической хитрости: она сказала своим подданным, что их преданность безгранична, и этим хотя бы наполовину приблизила ее к правде.

Молитвы, баллады и речи регулярно сообщали английскому народу, как он счастлив и как успешно Елизавета им управляет. Приветствия, произносимые секретарями важных провинциальных городов, которые она посещала, вбивали эти мысли в голову. В Ковентри в 1565 г., в Уорике в 1572, в Вустере в 1575 чувства были столь похожи, слова временами те же самые, что есть основания подозревать, что существовал образец речи, высылаемый Советом или передаваемый друг другу секретарской мафией: королева правит в мире и милосердии, к несчастью, в городе наблюдается экономический спад, но теперь появление Елизаветы поднимает жителям настроение — ее визит «и показывает, и предвещает нам перемены от нашей неудачной судьбы к более счастливому и процветающему состоянию». Но главной темой всегда были достоинства и достижения Елизаветы: «Если бы мне пришлось перечислять многочисленные и исключительные дары природы и благодати, полученные Вашей королевской особой с самых нежных лет, которые редко в таком же количестве можно найти в мужчине, и гораздо менее в женщине, мне было бы гораздо труднее закончить, нежели начать»[198]. Эти слова были адресованы королеве, но настоящими слушателями были граждане Ковентри в 1565 г.: Елизавета и так знала, что она чудо — это ее народ надо было в этом убедить.

Елизавета обладала сильным, почти мистическим чувством личной идентичности со своим народом, она хвасталась иностранным послам, как ее подданные ее любят, и в личной молитве приблизительно в 1579 г. она возносила благодарность за это: «Любовь моего народа оказалась крепкой, и происки моих врагов оказываются тщетными». Но Елизавета I была реалист в политике, она редко полагалась на случай. Она знала, что эту поддержку нельзя принимать как должное, надо было работать, чтобы ее сохранить. В 1599 г она спросила у жены Джона Харингтона, как ей удается удержать любовь своего мужа; леди ответила, что она достигает этого своей собственной любовью и покорностью, это убеждает его в ее любви, и тогда он отвечает ей тем же. Елизавета призналась: «Примерно таким образом я сохраняю расположение всех моих мужей, моего доброго народа, ибо, если бы они не могли убедиться в какой-то особой к ним любви, они не относились бы ко мне с такой долей послушания»[199]. Елизавета добровольно выбрала роль любящей королевы, и она играла ее на протяжении всего своего царствования — но это была всего лишь роль, Королева Елизавета подавала себя как любящую девственную мать, преданную интересам ее детей, и эта любовь встречала теплую взаимность. Это был образ, который, после некоторых трудностей вначале, как будто был широко признан: англичане поверили тому, что им говорили. Труднее всего было преподнести девственную компоненту: частично из-за общих представлений о естественных отношениях между мужчиной и женщиной, а частично из-за собственного поведения королевы; в течение нескольких лет она в общем-то считалась любовницей Дадли. В 1560 и в 1561 г. широко, от Эссекса до Девона, распространились слухи, что королева беременна от Дадли, а когда жену Дадли нашли мертвой в Лондоне, вокруг города и в центральных графствах Англии не прекращались рассказы, что он отравил ее при попустительстве Елизаветы. Испанский посол сообщал о всеобщем возмущении поведением королевы, которое считалось недостойным: «Все говорят, что им больше не нужны женщины-правительницы и что в любой день она может оказаться в тюрьме вместе со своим фаворитом»[200]. Произошла утечка информации о договоренности с Филиппом II в 1561 г., это сочли свидетельством того, что Елизавета и Дадли согласны пожертвовать истинной верой ради своих собственных плотских утех. В основном виновником считали Дадли, по крайней мере в районе Лондона, но эти слухи плохо отразились на репутации королевы, поскольку из них следовало, что она всего лишь игрушка в руках своего возлюбленного.

После 1561 г. истории о недостойном сексуальном поведении утихли, но слухи время от времени всплывали. В 1563 г. были неприятности у одного человека из Суффолка из-за того, что он сказал, будто Елизавета — «несносная женщина» на содержании у Дадли, и когда она приехала в Ипсвич, говорили, что она выглядела «так, будто недавно родила»[201]. Поток подобных рассказов разнесся и в 1570–1572 гг.: в Восточной Англии и Кенте утверждали, что Лестер и Хаттон были любовниками королевы, что у Елизаветы двое детей от Лестера и что королева — нимфоманка, которая иногда набрасывалась на придворных, которые этого вовсе не хотели, и отрубала головы тем, кто, как Норфолк, отказывался. Но эта клевета впоследствии стала редкой, и это были отдельные намеки, а не всеобщие слухи. Наемный рабочий в Молдене, в Эссексе, утверждал в 1580 г., что у королевы двое детей, хотя в 1581 г. другой человек думал, что детей пятеро, и предполагал, что королева летом отправлялась путешествовать, чтобы рожать вдали от Лондона. Но это были только единичные рассказы, в отличие от широко распространенных слухов 1559–1561 и 1570–1571 гг После 1572 г. сплетен стало меньше и образ королевы-девственницы, похоже, стал несколько импонировать. В 1568 г. Елизавете была посвящена книга о браке, но в 1581 г. Томас Бентли посвятил ей хвалу девственности — он называл ее «вечной девственницей», ее роль — «настоящей матери и благородной няни» церкви, а ее положение — «супруги во Христе»[202]. Сдается, что официальный образ Елизаветы как девственной матери своего народа также возымел действие — даже если некоторые воспринимали его слишком буквально. В 1587 г. безумец по имени Майлс Фрай, называвший себя Эммануэлем Плантагенетом, утверждал, что он сын Бога и королевы, взятый у своей царственной матери архангелом Гавриилом и отданный на попечение миссис Фрай из Эксминстера, Девон. Действительно, к 1590-м гг. тема матери-девственницы была доведена до ее логического завершения, и некоторые писатели недвусмысленно связывали Елизавету с Девой Марией. Но даже тогда не все хотели считать Елизавету девственной матерью: для некоторых она была секс-символом эпохи. Астролог Саймон Форман записал в 1597 г. сон, что он и Елизавета гуляли вместе в сельской местности; они сидели под деревом и кокетничали, и он предложил ей «сделать этот животик немножко больше», — но, к сожалению, тут он проснулся![203]

Похоже, что образы Елизаветы, которые предлагались на уровне простого народа породили настоящую преданность ей — хотя нелегко различить, что было спонтанно, а что срежиссировано. Всеобщий энтузиазм подтверждался празднованием 17 ноября Дня вступления на престол: помимо официальных действ при дворе время от времени проводились празднества в городах и весях по всей стране. День вступления на престол отмечался колокольным звоном в приходской церкви Ламбета с 1567 г., вероятно, при поощрении архиепископа Паркера. Затем, по-видимому, празднество стихийно распространилось на 17 ноября 1570 г. как выражение верности после папской буллы об отлучении и облегчения от того, что предсказания, будто Елизавета не протянет двенадцати лет, не подтвердились. Колокола звонили в нескольких церквях, особенно в Западной Англии; в Оксфорде было проведено ученое торжественное собрание, организованное вице-канцлером Купером — очевидно, эти усилия совсем не повредили его карьере, и он получил епархию в Линкольне через два месяца.

Городской совет Оксфорда не захотел отставать от университета и отметил 17 ноября 1571 г. проповедью; в 1572 г. состоялись проповедь и литургия, а в 1573 г. проповедь, литургия и фейерверк. Кембридж тоже присоединился, с колокольным звоном в большой церкви Св. Марии, с 1571 г., а в дальнейшем все новые и новые приходы принимали участие в праздновании — начинали приходы на южном побережье и на западе, а юго-восток отставал. Однако не прошло и пяти-шести лет, как празднование распространилось географически и не ограничивалось колокольным звоном: мэр Ливерпуля распорядился насчет костров 17 ноября 1576 г., а многие приходы организовали танцы и пиво, чтобы отметить это событие. После поражения Армады в 1588 г. осталось мало районов, где не устраивали какого-нибудь праздника в День королевы, а многие города устраивали пиры, проповеди и светские церемонии.

Но потом государство взяло дело в свои руки. В 1576 г. 17 ноября было добавлено к перечню официальных праздников англиканской церкви и изданы специальные требники. Народный праздник превратился теперь в пропагандистское мероприятие. В 1576 г. молитвы благодарили Бога, но в то же время напоминали прихожанам о достижениях царствования:

«О Святый Боже, милосерднейший Отче, кто до сего дня, послав Твою служительницу и нашу государыню и милостивую королеву Елизавету в королевство, избавил преданный Тебе английский народ от опасностей войны и порабощения, тела освободил от тирании, а дух от суеверия, возвратил мир и истинную религию при свободе и тела и духа, и не оставил нас своею милостью, хотя мы этого и не заслужили, теперь на протяжении этих восемнадцати лет…»

В 1585 г. Эдмунд Банни опубликовал «Некоторые молитвы и другие угодные Богу обряды для 17 ноября» — ежегодные урожаи баллад и напечатанных проповедей, посвященных дню восшествия на престол, в которых утверждалось, что Елизавета вывела народ из тьмы. Возможно, попытка превратить народный праздник в общегосударственный день молитв не удалась: примечательно, что и официальные молитвы, и частная инициатива Банни раскупалась плохо, а 17 ноября стало просто поводом для выпивки. Но день вступления на престол, а в некоторых приходах и годовщина коронации, становились поводом для настоящего праздника. В январе 1595 г. церковные старосты «Уигстон Магна» в Лестершире зафиксировали: «Уплачено 2 пенса за свечу в день коронации нашей милостивой королевы. Да сохранит Господь ее здоровье и мир, что бы она царствовала над нами. Да будет так, аминь!»[204]

Существует масса свидетельств преданности королевы и со стороны отдельных людей, и со стороны общин. Разоблачение реальных или подозреваемых заговоров обычно вело к эмоциональным всплескам преданности. В 1583 г., после раскрытия заговора Трокмортона, лондонцы становились на колени на улицах, когда проезжала королева, воздавая хвалу за то, что она не пострадала. В 1586 г., когда потерпел неудачу заговор Бабингтона, звонили церковные колокола, на улицах жгли костры, играла музыка и танцевали в знак радости. Государство использовало такие обстоятельства, возносило официальные молитвы в благодарность за избавление королевы от опасности — но к тому времени безопасность королевы отождествлялась с безопасностью нации и чувство облегчения было настоящим. Создатели баллад также праздновали избавление королевы и наказание ее врагов. Казнь участников заговора Бабингтона была отмечена «Подходящей новой балладой, коротко повествующей о смерти и казни четырнадцати самых подлых предателей, которых предали смерти в поле Линкольнз Инн около Лондона 20 и 21 сентября 1586 г»:

Восславьте Небеса, порядочные люди, Поскольку сам Господь не разрешил Иуде Предательство свершить свое и окаянство И погрузить страну в кровавое тиранство.

(Перевод Л. Григорьяна).

Спустя шесть месяцев новые публикации включали «Отличную песенку, сочиненную ко всеобщей радости по поводу казни шотландской королевы»[205]. Эта мрачная продукция, по-видимому, хорошо продавалась в Лондоне, где новость о казни Марии была принята положительно; горожане устроили костер под дверью французского посла, смеясь над его неспособностью предотвратить казнь.

Горячая преданность, которую отдельные люди испытывали к королеве, могла быть очень эмоциональной. В 1585 г. один юрист из Суссекса написал на форзаце семейной Библии:

«Я горячо молю всемогущего Бога, чтобы он послал долгую, процветающую и счастливую жизнь и царство нашей доброй королеве Елизавете и чтобы Он послал нам всем милость, чтобы мы могли жить в страхе перед Ним как добрые и преданные подданные нашей вышеназванной милостивой государыни, правительницы и королевы, и чтобы мы все не дожили до тех печальных для Англии дней, которые наступят, если Господь заберет ее от нас до конца света. И при этом, если за наши грехи Он сократит ее дни, как Он сократил дни доброго короля Эдуарда, и все же дарует мне милость умереть у ее ног раньше нее, и чтобы с концом всех вещей, который недалек, мы могли снова воскреснуть к новой вечной жизни в нескончаемой радости и счастье. Аминь! Аминь!»

В 1589 г. соскучившийся школьник из Вестминстера исписал свой текст из Юлия Цезаря: имя Елизавета везде, а на полях стихи:

Полю подходят цветы, Листья зеленые древу, Боже, люби и храни Славную королеву[206].

(Перевод Л. Григорьяна).

Стало всеобщим смешение патриотических и религиозных чувств и, как в случае с юристом из Суссекса, преданность Богу, преданность Англии и преданность королеве обязательно сочетались. Это являлось результатом очень распространенного образа королевы как протестантской героини, спасительницы английской религии и защитницы истинной веры. Этот образ не был официально создан для королевы, но он был навязан ей ее подданными-протестантами. С самого начала правления протестанты представили Елизавету как свою королеву в надежде, что она срастется с этой ролью. Во время ее восшествия на престол баллады и живые картины рисовали ее как «Дебору, судью и восстановительницу дома Израилева»[207], и в 1563 г. в «Деяниях и памятниках» Джона Фокса рассказывалось, как Господь защитил ее во времена кровавого правления ее сестры, чтобы она могла восстановить истинную религию. Особенно в опасные 1580-е гг. на Елизавету смотрели как на оплот протестантизма против католических заговоров в Англии и католических армий в Европе; более двадцати протестантских книг были посвящены королеве в это десятилетие, многие из них — тома антикатолической полемики.

Но проблема с образом «протестантской героини» заключалась в том, что Елизавета не всегда ему соответствовала. В 1561 г. протестанты были в ужасе, когда узнали о плане получить испанскую поддержку для брака с Дадли путем религиозных уступок, и Елизавете понадобилось почти десять лет, чтобы восстановить доверие протестантов. К счастью для нее, северное восстание 1569 г. и папская булла об отлучении снова сделали ее любимицей протестантов. Другой кризис в общественных отношениях произошел в 1579 г., когда маска протестантской героини снова съехала: раздался всеобщий громкий протест, когда похоже было, что Елизавета выйдет замуж за Алансона, и будущее протестантской религии снова показалось сомнительным. Вероятно, правда, что народной агитацией управлял Лестер и его политические союзники, но поддержка была массовой. «Открытие зияющей пропасти» Джона Стаббса было столь опасно именно потому, что оно показывало, что Елизавета не соответствует своему протестантскому образу, и давало понять, что она лишится преданности своих протестантских подданных, если все так и останется. Частично это было только отговоркой, когда Елизавета сваливала на свой народ отказ выйти замуж за Алансона: в решающие моменты она вынуждена была играть протестантскую роль, хотя не она ее выбрала. Она не решалась разрушить образ, созданный для нее.

У Елизаветы начинались неприятности, когда она не соответствовала своему неофициальному образу протестантской героини — и бывали также неприятности, когда она не соответствовала своему официальному образу — любящей матери своих детей. Это определенно относится к 1590-м гг., когда война, тяжелые налоги, плохой урожай и нарушение торговли соединились и привели к экономическому кризису. Заявление, что Елизавета правила в интересах всех своих подданных и была защитницей бедных, начало отдавать пустотой, и ее правительство ругали. В 1591 г. наемный работник из Эссекса говорил, что людям нужно молить Бога о короле, поскольку «королева всего лишь женщина, и ею управляет знать, а и знать, и дворянство все заодно, и дворяне и фермеры будут держаться вместе, так что бедняки ничего не получат» — «мы никогда не будем жить весело, пока жива королева». В следующем году другой работник из Эссекса говорил, что «это нехорошее правительство, то, какое у нас сейчас, а Англия была веселой, когда правительство было лучше, и если королева умрет, то наступят перемены»[208].

И в Эссексе, и в Кенте обсуждали, не будет ли Филипп II более заботливым правителем, чем Елизавета, и что испанское вторжение не так уж плохо. Даже среди некатоликов стали вспоминать о правлении Марии как о золотом веке. И в Мидлсексе тоже критиковали Елизавету: в 1591 г. йомен «хотел и желал, чтобы она умерла», а в 1592 г. два матроса громко ругали ее правление. В 1602 г., когда констебль предупредил йомена, чтобы он подчинялся королевским законам, он услышал: «Чего это ради ты мне говоришь о королеве? Дерьмо королева!»[209].

В Стаффордшире служащим графства трудно было собирать налоги военного времени, и высказывалось презрение королеве и ее законам. Примечательно, что скандальные истории о любовных связях всплыли снова. В 1591 г. супружеская пара в Эссексе говорила, что у королевы было несколько детей, но что Лестер затолкал их всех в дворцовую печную трубу и сжег заживо. В Дорсете в 1598 г. Эдуард Фрэнсис утверждал, что у Елизаветы трое детей от разных аристократов, и для Англии было бы гораздо лучше, если бы ее убили двадцать лет назад и страной бы правил король.

В последние годы Елизавета растеряла преданность своих подданных. В Лучшем случае наблюдалась снисходительная терпимость к действиям старой женщины, проявлений искренней любви было мало. Стали критиковать празднование ее воцарения, так как все труднее было рассматривать 17 ноября 1558 г. как приход нового века мира и благоденствия. Уже в 1583 г. архиепископу Уитгифту пришлось защищать праздник в проповеди, а в 1601 г. Томас Холленд опубликовал защиту праздника от обвинений в идолопоклонстве. Самые первые биографы Елизаветы, Камден и Клапхэм, указывают на стремительно растущий хор критических замечаний в адрес ее правления как со стороны знати, так и со стороны простого народа, и французский посланник считал, что «англичане никогда больше снова не подчинятся правлению женщины»[210]. Количество людей при дворе уменьшилось, и Елизавета очень злилась на пренебрежение со стороны своей аристократии. Королева больше не пользовалась неразделенной преданностью своих подданных, которые нашли новых героев, при этом мужчин. Колокола звонили и молитвы произносились о подвигах графа Эссекса, и в 1600 г. Совет вынужден был запретить гравирование портретов Эссекса и других магнатов.

Самое главное, люди смотрели в сторону Шотландии. «Туда идет много писем, — докладывал Джон Чемберлен, — и многие бегут туда по своему собственному желанию, как будто самое главное — чем скорее, тем лучше, или продвижение в положении надо заслужить прислуживанием». Сэр Джон Харингтон, крестный сын Елизаветы, жаловался: «Я вижу, что некоторые не думают о том, что они скоро потеряют, но о том, какие возможности у них откроются потом», но он тоже присоединился к этому потоку. На Новый 1603 год он послал Якову VI фонарь, украшенный сценой распятия со словами доброго разбойника на кресте: «Помяни меня, Господи, когда придешь в Царствие Твое»[211]. Несмотря на то, что смерти старой королевы ждали с нетерпением, когда об этом объявили 25 марта 1603 г., в Лондоне наступило потрясенное молчание: она была королевой сорок четыре года, а неизвестного будущего боялись. Но день тянулся, и люди привыкали к мысли о мире без Елизаветы, и им это довольно-таки нравилось. Вечером зажглись костры и кучки людей праздновали восшествие на престол Якова: «У нас король!» — кричали люди[212].

Заключение

Елизавета умерла нелюбимой и почти неоплакиваемой, и частично она сама в этом виновата. Она стремилась достигнуть популярности и политической надежности, подавая себя как вечно юную и вечно прекрасную девственную мать своего народа, несущую ему мир и процветание; она закончила свои дни как несносная старуха, посреди войны и провалов за границей и бедности и раскола в стране. С 1558 до 1588 гг. Елизавета успешно обрабатывала своих политиков и очаровывала свой народ. Она сделала себя центром пылкого обожания и серьезной верности, широко разрекламированным источником и гарантией международной безопасности и стабильности в государстве. Но правление представляло собой тридцать лет иллюзии, за которыми последовали пятнадцать лет крушения иллюзий. Мир с соседями Англии уступил место войне в Нидерландах, во Франции, в Ирландии, на побережье Испании и на море — и без каких-либо признаков успешного завершения. Внутренний мир и временами нелегкое сотрудничество крупных политиков в период от смерти Норфолка до смерти Лестера сменилось яростной фракционной борьбой при дворе и связанными с ней конфликтами во многих странах. Экономическое процветание, которое регулярными хорошими урожаями показывало Божью милость к Лизиной Англии, уступило место такому же ужасающему сочетанию высоких цен на продовольствие, роста смертности, торгового застоя и общественной нестабильности, какое дискредитировало Марию Тюдор в ее последние годы.

По мере того как ширилась пропасть между образом и реальностью, распространялось недовольство, ибо англичане никогда не любили реальную Елизавету — они любили образ, который она создала, и обещания, которые она давала. Когда военные и экономические обстоятельства в годы после Армады оказались такими трудными, старый образ потускнел и старые обещания оказались пустыми. Но не было новой модели королевы, нового взгляда на ее вклад в благосостояние нации. В новом жестоком мире 1590-х Елизавета оказалась политическим банкротом. Единственный ответ, который могли предложить она и близкие к ней, оставался «тем же самым». Для ее политического стиля это означало, что она все больше использовала дурное настроение как способ управления, чаще не хотела тратить деньги на необходимые политические действия, все чаще полагалась на немногих политиков, которым доверяла и которых награждала. Для ее политического образа это значило все более расточительные похвалы несуществующим качествам, все более натянутые изображения идеализированной красавицы, все более частые повторения старых лозунгов. Мир, в котором Елизавета так старательно построила свою модель женской монархии, изменился — но Елизавета жила в соответствии со своим лозунгом «Semper idem» — «Всегда то же самое». Она была правителем, отставшим от событий — «дама, которую время озадачило», как заметил Рэли[213].

Только в двух отношениях изменился стиль ее правления в последние годы. Во-первых, она позволила сделать себя заложницей фракции. На протяжении большей части своего правления она пыталась сохранять равновесие среди советников и оставляла открытым выбор политической линии — она даже одновременно следовала противоположным тактическим схемам. Но в 1590-х гг. она связала свою судьбу со сторонниками Сесила — или была ими захвачена: она продвигала их союзников и в общем принимала их политику. Эссекс и его последователи имели реальные причины для недовольства, а также Рэли и Кобем, после того, как они порвали с лагерем Сесила. К 1597 г. у Елизаветы остался Тайный совет всего из одиннадцати членов, и пятеро из них были сыновьями предшествующих советников (и еще один — пасынком). Самим своим консерватизмом, своей преданностью семьям старых служителей и своим нежеланием сделать новые назначения королева сузила основу своей политической поддержки. Таким образом она довела группировку Эссекса до восстания в 1601 г., как довела северных графов в 1569 г. тем, что исключила их. Провал мятежа во главе с Эссексом еще больше усилил контроль над ней Роберта Сесила: он управлял ее дворцовыми развлечениями, как и ее политикой — он даже пытался указывать ей, когда ложиться спать.

Во-вторых, Елизавета стала реже появляться на публике; в 1602 г. Харингтон описал ее как «даму, которая заперлась в своих покоях от своих подданных и большинства своих слуг и которую редко видно, разве что по святым праздникам»[214]. Правда, она снова выезжала в летние поездки в 1599–1602 гг., но только на короткие расстояния, не заезжала в города и не делала настоящих попыток повстречаться со своим народом. Своими последними поездками Елизавета доказывала самой себе, что она еще на это способна даже больше, чем доказывала своим подданным, что она все еще королева. Снова перепечатывались старые баллады ко дню воцарения, а картины и гравюры воспроизводили старый образ (молодой королевы), но сама Елизавета мало занималась своими собственными отношениями с общественностью. Она произнесла свою «золотую речь» представителям Палаты Общин в 1601 г. — но это была вынужденная попытка восстановить себя в качестве заботливого правителя после поражения в вопросе по поводу монополий, и эти темы, как и сама королева, были опустошены. С точки зрения пропаганды, Елизавета не смогла предложить ничего нового — она определенно не собиралась выступать в качестве бабушки нации. Громадная популярность Эссекса и симпатии к Камберленду и Маунтджою отражают на просто поиски нового героя, но и невысокое мнение о старой героине.

При дворе и в графствах снова пробудилось политическое женоненавистничество первых лет правления. Беды времени были приписаны правлению женщины. Генри Уоттон утверждал: «Королева сдает — далее по отношению к себе самой она становится все более обидчивой и подозрительной», а Эссекс жаловался на «затяжки и непостоянство» правительства, «что является результатом пола королевы»[215]. Это объяснение половой принадлежностью было привлекательно, так как содержало в себе посылку, что все будет хорошо, как только старая дама умрет. Привлекательность шотландского короля Якова была во многом в том, что он был мужчиной, хотя, в данном случае, не настолько мужчиной, как можно было надеяться. При дворе во всю издевались над королевой лично: ее фрейлины злобно над ней хихикали, иностранные послы докладывали о ее своеобразном поведении, и Джон Харингтон, ее крестный сын, писал пером ее портреты в образе глупой старухи. Она была женщиной; она определенно была стара, но если она казалась глупой, то только по контрасту между идеей и реальностью. Елизавете не удалось разработать новую роль: постаревшая актриса действительно выглядела глупо, продолжая играть роль, которая когда-то сделала ее знаменитой.

В последние годы Елизавета раздражала и приводила в недоумение своих ведущих подчиненных: они «в общем устали от управления старухи» и хотели короля. Джон Харингтон смеялся над своей крестной матерью и с нетерпением ждал Якова — но разгульные празднества в честь визита датского короля Кристиана IV в 1606 г. убедили его, что, в конце концов, старушка была не так уж плоха. Празднования с 17 ноября были перенесены на 24 марта, день вступления на престол Якова. Но, писал епископ Гудмен, «после нескольких лет, когда мы испытали, что такое шотландское правление, тогда — при пренебрежении к шотландцам и при ненависти и отвращении к ним — казалось, королева ожила. И тогда память о ней возросла: такой колокольный звон, такая всеобщая радость и проповеди в поминание о ней, и картина ее гробницы нарисована во многих церквах; и на самом деле все более торжественно и радостно в день ее коронации, чем в день прихода короля Якова»[216].

В действительности это было нечто большее, чем враждебность к шотландцам. Елизавета Тюдор быстро превратилась в палку, которой били шотландцев, сначала Якова, а потом Карла.

Фулк Гревилл, бывший друг Филиппа Сидни и сторонник Эссекса, вскоре представил анализ успеха Елизаветы, который был зашифрованным комментарием к недостаткам первых лет правления Якова[217]. Приблизительно к 1610 г. Гревилл хвалил те качества Елизаветы, которые при жизни казались недостатками — ее бережливость, ее нежелание создавать новых пэров. Ее одели в одежды, которые она сама вряд ли узнала бы, чтобы она служила образцом для своего преемника: идеалистка, желающая поставить религию на первое место, образец активного деятеля, протестантская внешняя политика. В непосредственном сравнении с Яковом ее хвалили за то, чего она не делала — она не искала прецедентов, чтобы расширить свои привилегии: она не провоцировала парламент на защиту своих свобод; она не изобретала гнетущих финансовых уловок; она не предоставляла фаворитам независимости; она не устрашала сенаторов твердыми заявлениями о своей собственной позиции. Кое-что в этой картине было верно, кое-что было грубым искажением — но большей частью это было зеркальное отражение Якова, а не портрет Елизаветы. Создавался новый образ Елизаветы как инструмент политики Стюартов первых лет.

Краткий очерк Фулка Гревилла о королеве дополнил деталями и содержанием Вильям Камден, чья история ее царствования была написана между 1608 и 1617 гг. Темы во многом оставались те же самые: Елизавета — образец соответствия конституции, финансовой честности и протестантской энергии. Первые три части «Анналов» Камдена были опубликованы на латыни в 1615 г. и на английском в 1625: в них показано, что Елизавета решительно стремилась к чистоте религии, национальной безопасности и экономическому процветанию — она тратила деньги на оборону и союзников, а не на фаворитов. Четвертая книга этого труда, опубликованная на латыни в 1625 г. и на английском в 1629 г., рассматривала период от 1588 до 1601 г.: сделав ударение на сухопутных и морских военных успехах против Испании, она показала контраст беззубой и неэффективной внешней политики Стюартов. Чтобы сравнение было ясно всем, английское издание 1625 г. вышло с иллюстрированным титульным листом, показывающим морскую славу Елизаветы: нападение Дрейка на Кадис в 1587 г., победу над Армадой 1588 г. и сожжение Кемберлендом Сан-Хуана в Пуэрто-Рико в 1591 г., а также экспедицию в Кадис в 1596. Елизавета, крайне не расположенная к боевым действиям, теперь стала протестантской героиней, использующей морское владычество Англии, чтобы поставить на место католическую Испанию — как раз этого хотели от Стюартов.

Камден, как и Гревилл, показывал Елизавету умелым тактиком во внутренней политике, старающимся сдержать фракционную борьбу при дворе. К 1630-м гг. другой бывший приспешник Эссекса, Роберт Нонтон, увидел в манипулировании фракциями ключ к ее политическому успеху. Он отрицал, что Елизавета предоставила Лестеру свободу действий, и утверждал, что, создавая фракции и удерживая их в равновесии, она держала открытыми коммуникационные каналы и руководила правительством на широкой основе. Опять версия правления Елизаветы была построена как антитезис к политике Стюартов: Елизавета не разрешала каким-нибудь Бакингемам монополизировать покровительство и политику, и она не оказывалась в изоляции от противоположных мнений. У Нонтона королева тоже заботилась о своих подданных, облагала их легкими налогами и посвятила себя учреждению и защите протестантской религии. Для Нонтона и для сэра Джона Элиота Елизавета была всем, чем не был Карл I — популярным монархом, другом парламента и защитником международного протестантизма.

В 1603 г. Елизавета казалась глупой старухой, а мужчины с нетерпением ожидали короля из рода Стюартов. К 1630 г., когда короли Стюарты оказались довольно крупным разочарованием, она стала образцом всех монарших добродетелей — принципиальной, в отличие от Якова, и мудрой, в отличие от Карла. Но перспектива в 1630 г. была не более безрадостной, чем перспектива в 1603: Елизавета настолько же была протестантской героиней, насколько и раздражительной старушенцией. Елизавета была протестанткой, но не хотела чересчур стараться по этому поводу. Она смягчила свои намерения в 1559 г., когда столкнулась с аристократической оппозицией в Палате Лордов и народной оппозицией в приходах. Она сопротивлялась всем дальнейшим попыткам удалить папистские недостатки из англиканской церкви и многим усилиям подвергать католиков наказанию. Самое главное, она отказывалась проводить внешнюю политику на основе протестантской идеологии — и отказ привел к далеко идущим конфликтам с ее ближайшими советниками. Если Елизавета вступала в союз с протестантскими мятежниками — шотландскими кальвинистами в 1560, французскими гугенотами в 1562, 1589 и 1591, голландскими кальвинистами с 1585 г. — это делалось не в целях идеологической борьбы с силами Антихриста. Она поступала так потому, что разумно было поддерживать врагов ее врагов.

Протестанты-энтузиасты в начале XVII в. создали портрет Елизаветы I, который оказался и привлекательным, и значительным. Как утвержденные портреты-образцы во время ее правления, этот протестантский портрет был много раз скопирован в разном одеянии на разном фоне. Империалистические историки в конце XIX в. и романтические английские националисты в середине XX видели в ней сочувствующего устроителя всех неотложных чаяний энергичной протестантской Англии — повивальную бабку будущего. Но Елизавета проявляла мало энтузиазма по поводу роста народного протестантизма, парламентского надзора, союзов на континенте и морских нападений на Испанию. Она не возглавляла нападение на фронтах, она старалась удержать их с тыла: ее правление было постоянной борьбой за то, чтобы избежать политических линий и обуздать силы, которые ей не нравились. Елизавета не была мудрым и могучим государственным деятелем, проводящим конструктивную политику, нужную, как она знала, своей стране: она была неуравновешенным политиком, стремящимся выжить.

Хотя ей было выгодно преувеличивать те проблемы, с какими она столкнулась, став королевой, но проблемы действительно были, а некоторые вскоре стали еще серьезнее. Англия вела войну на два фронта, и народ был против войны из-за поражений и экономических неурядиц. Договор в Като-Камбрези в 1559 г. и интервенция в Шотландию в 1560 снизили риск вторжения французских войск — но потом гражданские войны во Франции ослабили противовес испанской силе. После того как восстание его голландских подданных заставило Филиппа II послать испанскую армию в Нидерланды, Англии грозило вторжение через пролив в случае поражения голландцев. Тогда Елизавета оказалась под неустанным давлением своих ближайших советников. Они хотели, чтобы она создала лигу протестантских государств и протестантских повстанцев и вела войну с католиками в Европе. Но королева не хотела узаконить религиозное восстание, поддерживая мятежников против других монархов, и боялась, что протестантские союзы усилят враждебность Испании, которую она хотела сдержать. Впоследствии она оказывала лишь минимальную помощь зарубежным протестантам, лишь бы оградить их от поражения, в то же время ища соглашения с другими монархами — эта политика дома казалась нерешительной, а за рубежом — двуличной.

Политические проблемы, стоящие перед Елизаветой, были столь же серьезны и в области религии. Сама она была протестанткой, ее доверенные сподвижники были протестантами, и в начале ее правления были веские политические причины в пользу протестантской религии. Многие католики смотрели на Елизавету как на незаконное отродье тирана и еретика, и у Марии Стюарт были веские католические притязания на английский трон (при некоторой поддержке из Рима). Если Елизавета становилась протестантской королевой, она наносила удар по враждебным интересам, привязывала английских протестантов к своему престолу и отделяла себя от позорных событий правления ее сестры. Но в 1559 г. оказалось невозможным достигнуть настоящего протестантского соглашения, и настроения в парламенте и в народе показывали враждебность к переменам. Тогда как ее советники и протестантские епископы настаивали на дальнейшем внедрении протестантизма, сама Елизавета видела опасность в отстранении католиков. Поэтому она старалась сохранить те особенности англиканской церкви, против которых протестанты особенно возражали, чтобы сохранить консерваторов в лоне национальной церкви.

Во внешней политике Елизавета отказалась сделать выбор между поддержкой восставших протестантов и уступками католической Испании: она пыталась проводить обе стратегии сразу. В религии она отказывалась выбирать между безоговорочным протестантизмом и неуступчивым католицизмом: она пыталась создать церковь, которая соблазняла бы призывом к единству всех, кроме самых твердолобых с обеих сторон. Существовали веские политические причины для того, чтобы в начале ее правления избегать необратимых обязательств — но правда и то, что присущая характеру Елизаветы нерешительность способствовала ее изначальной привередливости и в дальнейшем ее поддерживала. Действительно, далеко не ясно, преследовала ли королева сознательно умеренную политику в религии и в международных отношениях. Может, она колебалась между политическими вариантами или следовала им всем без достаточной решительности или просто по счастливой случайности как-то проползала к какому-нибудь концу теми способами, которые кажутся сознательно умеренными только благодаря особой проницательности или тому, что мы смотрим в прошлое. Мы приблизительно знаем, что Елизавета делала, но она нам не рассказала, почему она поступала именно так.

Политические обстоятельства первой декады ее правления загоняли ее в положения, которые требовали постоянной борьбы. Появлялись новые проблемы — особенно насчет замужества, престолонаследия, Марии Стюарт, — все они влекли за собой основополагающие трудности в иностранных и религиозных делах. В начале 1561 г., казалось, она обдумывала решительное действие, чтобы разрешить все свои дилеммы — некоторое время она думала о том, чтобы выйти замуж за Роберта Дадли, для чего искала поддержки Испании и делала дальнейшие уступки английским католикам. Таким образом она могла бы освободить себя от связывающей ее опоры на протестантов и привлечь достаточную поддержку католиков. Но враждебность, с которой были встречены при дворе и в Лондоне слухи об этих планах, должно быть, убедила ее, что «испанская стратегия» приведет к гражданской войне. Практически не было альтернативы умеренному курсу (или проползанию) — и не было альтернативы сосуществованию с ее протестантскими сторонниками. Следовательно, королева все время подвергалась огню советов и информации со стороны своих протестантских советников, ведущих к тому, чтобы она более решительно принимала политику протестантов.

Таким образом, во время правления Елизаветы постоянно проверялось политическое искусство и политическая сила монарха династии Тюдоров. Положение у нее было такое, труднее которого не бывает. Ей приходилось сопротивляться махинациям советников, когда они пытались втянуть ее в свои интриги. Ее информационные источники были почти совершенно ненадежны, а ее собственные советники и послы, так же как и иностранные дипломаты, давали ей ту информацию, какую им было нужно. Конкретные политические (или тактические) линии, которые она проводила, мало кем поддерживались, а те служащие, которые их, как предполагалось, выполняли, часто не верили в то, чем они занимались. Она не могла доверять своим агентам — администраторам ли, послам, местным губернаторам или генералам — они не выполняли ее приказов, если за ними постоянно не следили. Ей нужно было покупать сотрудничество нерадивых слуг, предлагая заманчивые награды — но распределение милостей могло привести либо к монополии распределителя благ, либо к фракционной борьбе между конкурирующими группами. И ей приходилось достигать этого, несмотря на страшное политическое препятствие: она была женщиной в мире мужчин.

Принадлежность Елизаветы к женскому полу создавало три большие трудности в патриархальном обществе, где для женской власти не было идеологических оснований. Во-первых, усложнилась проблема наследования, поскольку трудно было найти отца для ее ребенка, не найдя господина для себя. Сэр Филипп Сидни предупреждал королеву, чтобы она не выходила замуж за Алансона, поскольку когда герцог начнет требовать, чтобы она переменила религию, она будет разрываться между покорностью Богу и покорностью своему мужу. Во-вторых, это осложняло ее отношения с политическими деятелями: ей нужно было сделать так, чтобы они охотно ей подчинялись, и убеждать их, что она знает лучше. В-третьих, это усложняло ее отношения с подданными: ей надо было найти то лицо монархии, которое подходило бы женщине и все же предполагало повиновение. Из этих трудностей и пришел образ королевы-девственницы, матери ее народа. Девственность не очень-то помогала с проблемой наследника — но она давала возможность вполне оправдаться в том, что она не будет решаться в браке. Королева-девственница получала возможность очаровывать своих советников и придворных и обеспечить влюбленное сотрудничество некоторых из ее магнатов. И девственная мать могла разыгрывать роль заботливой защитницы интересов своих детей.

Елизавета привнесла настоящий драматический талант в роль королевы-девственницы и матери и освободила себя от некоторых ограничений своего пола. Но постановка, в которой она была звездой, не сходила со сцены сорок пять лет, дублерши у нее не было, и ей приходилось играть в каждом спектакле: это было постоянное напряжение. Не всегда ее исполнение бывало безупречным: ей не нравилась ее роль в первые годы, когда она надеялась выйти замуж за Дадли; она ей надоела в 1579 г., когда она подумывала о браке с Алансоном; и она не вполне с ней справлялась в последнее десятилетие. В некоторых важных случаях она произнесла не те слова — в ее действиях относительно герцога Норфолка и северных графов в 1569 г. и с Эссексом и его союзниками в 1596. Она часто вызывала недовольство своих протестантских поклонников, когда не надевала их костюм в 1561, 1565, 1575, 1579 и 1584 гг. Она потеряла уверенность в интерпретации роли в 1585 г. и позволила своему партнеру уговорить ее на более агрессивную версию для зарубежной аудитории. Ее отношения с актрисами на второстепенных ролях хорошими не были никогда, ей нелегко было работать с молодыми новичками, а как старую опытную актрису ее переиграл своим огненным талантом Эссекс. Но ее исполнение приносило награды, и если чего-то не хватало в драматической концепции, это с лихвой перекрывалось чистым профессионализмом.

Сравнение с драмой очень подходит для правления Елизаветы, ибо ее сила была иллюзией, а иллюзия — ее силой. Как Генрих IV во Франции, она создала из себя такой образ, который принес ее стране престиж и стабильность. Благодаря постоянному вниманию ко всем деталям всего ее исполнения она заставляла всех остальных исполнителей ходить на цыпочках и сохраняла для себя роль королевы. Елизавета сделала себя необходимой для своих политиков, популярной в своем народе и вызывала вынужденное восхищение у собратьев-монархов. Хотя они могли пылать гневом к «новой Иезавели», правители Европы вынуждены были признать ее искусство, Особо поражен был папа Сикст V. «Только посмотрите, как она правит! — заявил он в 1588 г — Она всего лишь женщина и владеет всего лишь половиной острова, и все же она вызывает страх у Испании, у Франции, у Империи — у всех!» Елизавета выгодно отличалась от своих современниц: Екатерина Медичи не смогла предотвратить гражданскую войну во Франции, а Марию Стюарт выгнали из ее королевства после семи лет личного правления. Фрэнсис Бэкон сделал вывод; «Женское правление было редкостью во все времена; удачное правление еще большей редкостью, удачное и в то же время долгое правление — это уникальное явление»[218]. Для правителя-женщины просто долговечность уже была громадным достижением.

Но не только королева считала мудрым стремление выжить. Испанский король Филипп, как и Елизавета, правил больше сорока лет, и для него колебания тоже были политическим инструментом: когда его убеждали, что надо действовать быстро, он устало отвечала: «Я и время уладим наши дела, как сумеем»[219]. Если учесть, что каждое новое правительство вначале обладает малой принудительной силой, только скромные цели были осуществимы, и многое можно сказать в защиту умелого бездействия. Грандиозные проекты, как убедился Филипп со своими тремя катастрофическими армадами против Англии, очень часто приносят горе. После 1559 г. Елизавета не предпринимала решительных политических начинаний: она сопротивлялась попыткам ее министров вовлечь ее в действие, и судьбы английских военных походов показали, что ее опасения были справедливы. Похвала Фрэнсиса Бэкона в адрес Елизаветы удивительно негативна: одобрения заслуживает то, чего она не делала, а не деяния ее. Королева была тактиком, а не стратегом — прирожденная актриса, но не драматург и не режиссер.

Королева Елизавета не пыталась решить проблемы, она их просто избегала, а некоторые пережила, они просто исчезли. Остальные вернулись и преследовали ее наследника, Якова I — но это были его проблемы, а она никогда особенно не думала о том, что произойдет после ее смерти. Ее отказ заниматься проблемой преемственности, продажа королевских земель для финансирования войны, ее отказ использовать и наградить поколение Эссекса показывают, насколько ограничен был ее взгляд в будущее. Этот прагматический подход к политике стал возможен, потому что она придерживалась ограниченной концепции своей роли как королевы. Хотя Елизавета много говорила о ее долге перед Богом и заботе о своем народе, это было политическое пустословие, чтобы оправдать правление. После церковного соглашения 1559 г. она не чувствовала общественного долга сделать что-нибудь еще — не реформировала администрацию, не навела порядок в церкви, не улучшила положение бедных, не колонизировала Северную Америку, поскольку не видела причин, чтобы все это делать. Целью Елизаветы в качестве королевы было быть королевой; ее использование королевской власти не было средством к достижению высших целей, это само по себе было целью. Она не согласилась бы с утверждением Филиппа II, что «монарх создастся для общества», еще менее с тем, что монархия — это «форма рабства, увенчанная короной»[220]. Может быть, королева Елизавета и служила Богу, но уж никак не своему народу.