Елизавета I Английская

В 1593 г. Станопы выиграли, а Шрузбери был унижен, и это показало, что влияние двора было сильнее провинциальной власти.

Следовательно, крупным тактическим достижением было отдаление соперника королевой от двора. Похоже, что за назначением герцога Норфолка командующим войском для Шотландии в 1559 г. стоял Роберт Дадли, который хотел отдалить от двора противника его планов на женитьбу. Сэр Кристофер Хаттон добился назначения Джона Перрота заместителем наместника в Ирландию в 1584 г., чтобы отдалить его от Елизаветы, поскольку тот заявлял, что он ее единокровный брат. Вероятно, в 1599 г. именно Роберт Сесил добился назначения Эссекса лордом-наместником в Ирландию; как это ни глупо, Эссекс сам добивался этого назначения, и Сесил мудро устроил так, что он его получил. При вынужденном отсутствии соперника собственное положение придворного укреплялось. В 1586 г., пока Лестер был в Нидерландах, Берли протащил в Совет своих союзников Бакхерста, Кобема и Уитгифта, в 1596 г. Берли устроил назначение секретарем Роберта Сесила, пока Эссекс отлучился на грабеж Кадиса, а в 1597 г. Сесил получил также канцлерство в герцогстве Ланкастерском, пока Эссекс был в Азорской экспедиции. Эссекс напрасно не прислушался к тому совету, который ему давали: «Не разрешай ничему отдалить тебя от двора; заседай в каждом совете»[123].

Присутствие при дворе было решающим для политического успеха, потому что двор был центром распределения королевского покровительства, а распределение милостей было ключом к политической власти. Люди более мелкого масштаба примыкали к придворным, которые могли бы обеспечить их должностями или дарами, и крупные награды направлялись тем, чью поддержку стоило иметь. Поддержка придворного в его местности зависела от способности обеспечить покровительство, а это зависело от расположения королевы — так распределение политической власти могло определяться привязанностями королевы. Перемены в королевской милости были чрезвычайно важны для претендентов, и доверенные лица и хроникеры светской жизни при дворе распространяли новости об удачах ведущих придворных. В мае 1573 г. Гилберт Толбот сообщал графу Шрузбери, что Лестер в большом фаворе, Суссекс теряет расположение, положение Оксфорда стремительно повышается, а Хаттон в опасности со стороны Эдуарда Дайера. «На все эти любовные интриги лорд-казначей подмигивает, но никак не вмешивается», — писал Толбот[124]. Но у Берли были с Елизаветой свои особые отношения, и ее доверие давало ему мощное влияние на покровительство.

Лорд Берли получал от 60 до 100 писем в день от различных просителей и лиц, живущих на пособия, и управление королевской милостью было нелегкой задачей. Он разделил свою личную канцелярию на две части: одна занималась иностранными делами, а другая, под руководством Майкла Хикса, распределяла милости. Как лорд-казначей и ответственный за опеку, Берли контролировал самые крупные учреждения, выдававшие вознаграждения, и он старался наблюдать и за другими формами королевских милостей. Он сказал сэру Ральфу Садлеру: «Как рыбы ловятся на приманку, так и должности на старания»[125], и он хотел, чтобы старались через него. В 1581 г. он страшно разозлился на Томаса Уилкиса, секретаря Совета, за то, что тот представил королеве просьбу через Вальсингама, а не через него. Своей энергичной деятельностью Берли в частности хотел помешать Лестеру стать единственным влиятельным лицом, так как, поскольку граф пользовался самой большой благосклонностью королевы, он был потенциально и самым эффективным покровителем.

Лестера, как и Берли, постоянно осаждали просители, жаждущие использовать его положение при королеве. Джордж Гилпин просил о помощи, чтобы быстрее получить дарованную землю: «Видя, какими великими делами Ваша честь постоянно заняты, я не смел побеспокоить Вас своей скромной просьбой, но теперь необходимость вынуждает меня просить нижайше Вашу честь посодействовать в выполнении моей просьбы, о чем я прилагаю коротенькую записку для Ее Величества королевы»[126]. Лестер был чрезвычайно успешным покровителем в некоторых областях, особенно церковной: он покровительствовал по меньшей мере шести первым епископам при Елизавете, четырем позднейшим, шести настоятелям и ряду глав колледжей в Оксфорде и Кембридже. Кроме того, он едва ли не контролировал дипломатическую службу, и большинство назначенных в Нидерланды были его сторонниками. Влияние Лестера было явным и в военных назначениях, особенно для «походов Дадли» в 1562 и 1585 гг. Но его влияние на выборы в парламент кажется удивительно ограниченным: как высокий стюард ряда городов, он продвигал их петиции при дворе, но его предложения о членах парламента часто вызывали сопротивление, и систематических попыток набирать кандидатов он не делал.

Ниже уровня великих более мелкие людишки преследовали свои собственные цели и выгодно использовали свои знакомства. Множество синекур, попечительств, аренд и лицензий получали второразрядные придворные, и на удивление везло банде благородных пенсионеров. Брайан Анзли был джентльменом, получающим пенсию, с 1564 по 1603 г.: его положение при дворе дало ему возможность получить лицензии на импорт стали и экспорт кроликовых шкур и должность смотрителя Флитской тюрьмы, которую он сдавал в аренду за 100 фунтов в год. Ланселот Восток, джентльмен-пенсионер с 1564 по 1588 г., получил право на штрафы по закону о совместительстве и должность коменданта замка Флинт в 1572 г., должность коменданта замка Холт в 1585 г. и земли в Ирландии в 1587 г. Саймон Бауэр был джентльменом-привратником королевского кабинета, несколько больше чем почетный швейцар, с 1569 по 1597 г.: он получил должность капитана замка в Гемпшире, которая давала 100 фунтов в год, и патент на расследование нарушений указа о шерсти (что давало огромные возможности для шантажа и получения взяток). Однако не все придворные должности приносили доход. Роберт Маркем и сэр Вильям Корнуоллис разорились из-за дорогостоящей неудачи: Корнуоллис утверждал, что потратил 20 000 фунтов на попытки утвердиться при дворе, но, после двадцатисемилетних усилий, все, что он получил к 1597 г. — это роль подменного придворного привратника, а его просьба отменить это назначение была отвергнута.

Но все эти люди продолжали стараться, потому что перед глазами у них были примеры настоящего успеха тех, кто весьма эффективно обратил на себя внимание Елизаветы. Кристофер Хаттон появился при дворе в 1564 г., а к началу 1570-х он был признанным фаворитом. Но в 1575 г. у него был долг в 10 000 фунтов и никакой определенной должности. Он надеялся на ежегодную ренту от королевы, но она намекнула, что если он попросит о ней, то не получит. Он говорил Берли: «Я не решаюсь заговаривать о ежегодном доходе, потому что, как я понял со слов Ее Величества, он должен быть мне пожалован до того, как я начну просить»[127]. Но потом Хаттону повезло. В 1575 г. Елизавета даровала ему ежегодное содержание в 400 фунтов и заставила настоятеля и капитул (коллегия каноников собора) собора в Питерборо предоставить ему выгодные аренды, а епископ Или вынужден был передать ему свой лондонский дом. В 1577 г. он стал вице-гофмейстером королевского двора, а в 1578 г. получил должность, которая принесла ему богатство — получатель первых плодов и десятин; как таковой он мог жить на средства королевы (из Елизаветиной кубышки), и к его смерти в 1591 г. он задолжал своему отделу 42 000 фунтов. Он стал лордом-канцлером в 1587 г. — ревнивый двор называл его «танцующим канцлером», — он спекулировал на обнаружении скрытых земель, принадлежавших короне, на винной торговле, на налогах с иностранных купцов. Влияние Хаттона на королеву сделало его крупным распределителем милостей, и его слуга Самуэль Кокс управлял за него покровительством, как Хикс управлял для Берли.

Но в то время как некоторые получали фантастические доходы, другие жаловались на пренебрежение. Герцог Норфолк сетовал в 1565 г.: «Ее Величество считает, что мне ничего не стоит жаловать, даже никакой малости». В 1570 г. Суссекс раздраженно заметил, что был «всего лишь метлой»: «И когда я сделал свою работу, меня выбросили за дверь»[128]. Может быть, им нужны были не просто деньги, но знаки королевского расположения, что придавало престиж и, следовательно, власть. В 1582 г., когда сэра Генри Сидни попросили вернуться в Ирландию в качестве лорда-наместника, он попросил какую-нибудь награду, «чтобы миру было известно и ясно, что Ее Величество милостиво оценила его службу в прошлом, и чтобы у него появилось желание хорошо служить и дальше». Вероятно, это было всего лишь стыдливым прикрытием, потому что требования Сидни показывают, что ему нужен был не просто знак внимания — он попросил звание английского пэра, звание ирландского пэра и крупные земельные владения. Елизавета отказала, возможно, подумав, как и двадцать лет назад, что «никакие дары монарха не в состоянии удовлетворить ненасытную жадность людей»[129]. Но эта «ненасытная жадность», постоянное стремление придворных к большим наградам, давали королеве надежное политическое оружие — она заставляла ее придворных и политиков пресмыкаться в надежде на милость. Это перемещало личные симпатии королевы в центр политической системы, вынуждало политических деятелей приближаться к ней в качестве восхищенных поклонников и в свою очередь давало ей возможность превращать политические отношения в ряд легкомысленных романтических интерлюдий[130].

Тогда как Елизавета-Глориана подавалась как образ идеального правителя с официальным оттенком, Елизавета-Бельфеба заигрывала с мальчиками. Королева пыталась установить у себя при дворе личные отношения раскованного и интимного характера, чтобы ей уделяли всяческое внимание как женщине, а следовательно, видели в ней и монарха. Неважно, какими бы близкими ни становились отношения, ни один придворный (кроме Эссекса, может быть) не осмеливался совершенно забыть об этой более высокой роли. Эдуард Дайер советовал Хаттону, который добивался расположения Елизаветы в 1572 г.: «Не забывай, с кем ты будешь иметь дело и что мы такое по сравнению с ней; хотя она и делает очень серьезные уступки, принадлежа к женскому полу, все-таки мы не должны забывать, что по положению и по природе она наш монарх»[131]. Эта двойная роль давала Елизавете возможность использовать личную дружбу и даже притворную любовь как политические нити, чтобы манипулировать своими слугами. Она обращалась с придворными-политиками, как будто они были ее близкими друзьями, и для самых близких придумывала прозвища; Берли был Сэр Дух, Вальсингам — Мавр, Рэли — Вода, Лестер — Глаза, а Хаттон — Веки. Лестер и Хаттон подписывали свои письма к ней значками, изображавшими ласкательные имена, и на серьезность второй попытки Алансона жениться на ней указывает то, что он был ее Лягушонок, а его доверенное лицо Симье — ее Обезьянка.

Жизнь двора представляла собой установленный набор обрядов светского характера для почитания земной богини с вкраплениями из интимных знаков внимания к обожаемой женщине. Как и со знатью, Елизавета обменивалась новогодними подарками со своими советниками, служителями двора, придворными, фрейлинами и камердинерами. Хотя со стороны королевы этот процесс вскоре стал казенным, он был задуман как символ близких отношений. Многие дары Елизавете олицетворяли личную преданность тех, кто искал ее милости. В 1578 г. Хаттон подарил «прекрасное изделие из золота, представляющее собой бриллиантовый крест, полностью состоящий из мелких бриллиантов и красивой жемчужной подвески, с портретом королевы на обратной стороне; кроме того, изделие из золота с изображением собаки, ведущей человека через мост, тело его из мелких бриллиантов и рубинов и трех маленьких жемчужных подвесок, на обратной стороне написаны определенные стихи»[132].

В ответ на эти тщательно выбранные знаки внимания он получил 400 унций изделий из позолоченного серебра, по весу в четыре раза больше, чем какой-нибудь другой придворный.

Елизавета напрашивалась, при этом очень настойчиво, на невероятные похвалы, вынуждая своих придворных произносить очевидную ложь. Она навязывала им роль обожателей ее как святыни и в основу дворцовой риторики положила поклонение якобы присущим ей качествам. Эдуард Дайер говорил Кристоферу Хаттону в октябре 1573 г., что лучше всего он сохранит расположение королевы, на которое претендовал и граф Оксфорд, при помощи лести: «Никогда не показывай, что ты сильно осуждаешь ее слабые стороны, но вместо этого радостно восхищайся тем, что в ней должно быть, как будто эти качества действительно у нее есть». Хаттон последовал этому совету и стал отъявленным льстецом. В июне 1573 г. он писал Елизавете из Антверпена:

«Вот уже двенадцатый день я не вижу ярких лучей того солнца, которое дает свет моему разуму и сердцу. Я превращаюсь в непонятное существо. Позвольте же мне, мадам, покинуть эту досаждающую тень, насколько мое воображение таким прекрасным способом сможет привести меня к Вам, и позвольте мне приветствовать Вас так: живи всегда, восхитительнейшее создание, и полюби какого-нибудь мужчину, чтобы показать свою благодарность Богу за то, что он так старался, создавая тебя»[133].

Ожидались самые невероятные заверения в вечном обожании, и граф Эссекс — и его секретари — в совершенстве овладели этим стилем. Письмо от Эссекса к Елизавете в 1591 г. обещало:

«Два окна в кабинете Вашего Величества будут полюсами моего полушария, где, пока Ваше Величество соблаговолит меня терпеть, я останусь недвижным и привязанным. Когда Ваше Величество решит, что я недостоин этого рая, я не упаду, как звезда, но буду поглощен, как пар, тем солнцем, которое возвышает меня на такую вершину. Пока Ваше Величество дает мне разрешение говорить, что я Вас люблю, мое счастье, так же как и моя любовь, ни с чем несравнимо. Если когда-нибудь Вы лишите меня этого права, Вы сможете лишить меня жизни, но не поколебать мое постоянство, поскольку даже если бы вся сладость Вашей натуры вдруг превратилась в жесточайшую горечь, какая только может быть, не в Вашей власти, притом что Вы великая королева, заставить меня любить Вас меньше».

Когда Уолтер Рэли был лишен доступа к королеве за то, что от него забеременела Элизабет Трокмортон, он послал Роберту Сесилу письмо, очевидно предназначенное для показа королеве:

«Я, который привык созерцать ее, когда она скакала на коне, как Александр, охотилась, как Диана, выступала на прогулке, как Венера, и при этом легкий ветерок овевал ее белокурые волосы вокруг ее нежных щек, как у нимфы, и иногда она сидела в тени, как богиня, иногда пела, как ангел, иногда играла, как Орфей; созерцать! Печаль в этом мире однажды ошиблась целью и лишила меня всего»[134].

Это было в 1592 г., когда Елизавете было шестьдесят лет, и не было уже ни белокурых волос, ни нежных щек!

Но с возрастом притязания королевы на лесть нисколько не уменьшились. Французский посол сообщал в 1597 г., что она имела обыкновение называть себя старой и глупой или плохо отзывалась о своем разуме для того, чтобы тут же услышать похвалу своим талантам. Пышные зрелища при дворе тоже были сосредоточены на достоинствах королевы, произносились изысканные метафорические заявления о ее славе. В конце 70-х гг. поединки в День восшествия на престол 17 ноября, которые раньше были просто буйным дворцовым спортом, были превращены в официальное публичное зрелище, в котором знатные лорды и придворные в костюмах отважных рыцарей вели турнирные бои в честь возведенной в идеал королевы-девственницы. По праздникам весь двор был вовлечен в ролевые игры, ставшие ритуалом. В 1579 г., когда Алансон добивался ее руки, при дворе была поставлена сложная аллегория ухаживания. Две группы рыцарей, представляющие Желание и Отчаяние, сражались из-за девственности королевы, а в это время живая картина изображала Крепость совершенной красоты, представляющую Елизавету, которую осаждали пушки, стреляющие надушенной водой и конфетами, а нападающие бросали цветы к стенам неприступного замка. Добродетель защищала замок и успешно отражала атаки Желания.

Такие пышные зрелища частично были публичной пропагандой, но они также внушали массе участников определенные идеи. Риторика и ритуал преданности были не просто женской фантазией или галантным стилем; они служили обрамлением для политических отношений и постоянным укреплением позиций преданности. С 1586 г. среди придворных стало модой носить миниатюры или украшенные драгоценными камнями камеи с портретом Елизаветы как значки преданности — только что не клеймо владельца. Фрэнсис Дрейк, Хаттон, Хинедж и Вальсингам заказали свои портреты с такими медальонами, и даже стареющий Берли был изображен с камеей королевы на шляпе. Елизавета была самоуверенна, но дурой она не была: она знала, что ей оказывали внимание мелкими поступками и лживой лестью — но она хотела, чтобы так и было, потому что это возвышало ее над остальными и вынуждало относиться к ней с крайней почтительностью тех, с кем она работала. Придворные и политики втягивались в театральные заговоры, чтобы обмануть себя и весь мир: они разыгрывали преувеличенные версии представления о действительности, какой она должна бы быть, и, участвуя в этом, они кое-чему начинали верить.

То, что Елизавета выставляла себя как объект желания всех своих придворных и преданную возлюбленную некоторых из них, ставило фрейлин в трудное и уязвимое положение. Они жили в атмосфере, наэлектризованной сексом, но им не разрешалось соревноваться с королевой. Когда до Елизаветы дошли ложные слухи о том, что Летиция Дадли собирается последовать за своим мужем Лестером в Нидерланды и устроить там двор вице-короля, она разбушевалась: «У нее в услужении не будет никакого другого двора, кроме ее собственного!» Частично именно для того, чтобы подавить всяких привлекательных соперниц, Елизавета пыталась установить при дворе строгую сексуальную дисциплину, особенно для незамужних фрейлин — и, разумеется, репутация королевы-девственницы пострадала бы, если бы фрейлины без конца беременели! В 1581 г. Энн Вавасур и граф Оксфорд угодили в Тауэр после того, как Энн родила в комнате фрейлин. В 1591 г. придворный попал в тюрьму за то, что эвфемистически называлось «мистрис Саутуэлл захромала»[135], а одного из Дадли изгнали из двора за то, что он поцеловал фрейлину. В 1592 г. в Тауэр попали Уолтер Рэли и Элизабет Трокмортон, так как она забеременела, хотя они уже поженились раньше, чем это стало известно. В 1598 г. граф Саутгемптон бежал в Париж, когда королева узнала о его связи с Элизабет Вернон, и их обоих заключили в Тауэр, когда он вернулся, чтобы жениться на ней. Граф Пембрук был посажен в 1601 г., когда признался, что Мэри Фиттон родила мертвого ребенка от него, а позже он был отлучен от двора, когда отказался жениться.

Почти так же, как внебрачные связи, Елизавета не выносила браки придворных: она старалась помешать фрейлинам и придворным дамам выходить замуж и злилась, если они это делали без ее одобрения. В 1585 г. Франсес Говард спросила королеву, можно ли ей выйти замуж за графа Хертфорда; та запретила. Когда пара не послушалась и они все равно поженились, Елизавета была вне себя от ярости. Когда Мэри Шелтон захотела выйти замуж, Елизавета ее побила и сломала ей палец. Когда Мэри Арундел попросила разрешения, Елизавета пообещала, что добьется согласия ее отца — но, получив его письмо с одобрением, она стала издеваться над девушкой и сказала ей: «Клянусь, оно никогда не попадет тебе в руки, так что занимайся своим делом!»[136]. В 1594 г. Бриджит Маннере, понимая, что если спросит у королевы разрешения, то получит отказ, бежала от двора и вышла замуж за Роберта Тирита; парочку вызвали в Лондон, Бриджит посадили под домашний арест, а Тирит вышел из тюрьмы только когда заболел. Елизавета злилась из-за большинства придворных браков — Лестера, сэра Филиппа Сидни, сэра Томаса Перрота, Роберта Кэри и Джона Вингфилда, а также Хартфорда, Саутгемптона, Рэли и Тирита.

Возможно, сексуальная ревность была главной причиной ее противодействия, ибо замечено, что неприятности обычно случались после провала ее собственного брака с Алансоном (и после женитьбы Лестера на Летиции Ноуллз). Может, это была зависть стареющей женщины к прелестям молодых: в конце концов, когда ей было около тридцати пяти, она же посадила голландского алхимика в тайной лаборатории в Сомерсет Хаузе, чтобы он нашел эликсир молодости! Но даже когда ее переполняли чувства, Елизавета, по крайней мере частично, проводила политику. Она хотела, чтобы ее окружали одинокие поклонники-холостяки — хотя из самых близких только Хаттон согласился на ожидаемую жертву. Она надеялась стать в центре внимания — а значит, и власти. Но, самое главное, она хотела помешать тому, чтобы женщины вокруг нее становились орудием мужчин-политиков и искателей должностей. Она хотела, чтобы женщины вокруг нее были преданы прежде всего ей и не вмешивались в политику. Вскоре после восшествия она созвала женщин своего кабинета и приказала им «никогда не разговаривать с ней на деловые темы»[137]. Единственным политиком в юбке должна была оставаться королева.

Историки, как правило, считают, что Елизавете удалось создать аполитичный личный Кабинет, и в поддержку этого мнения существует несколько доказательств. Роуланд Вон, племянник Бланш Парри из кабинета Ее Величества, вспоминал, что «во времена королевы Елизавета миледи Уорик, мистрис Бланш и миледи Скьюдамор в мелких мирских делах пользовались возможностью помочь своим друзьям… потому что никто из этих (родных и близких) дам не осмелился бы вмешиваться в какой-то степени в дела государства». Женщины добивались покровительства, хотя и не в политике. Но Вон, и другие комментаторы после него, например, Роберт Кантон, на основании своего опыта были настроены против двора Якова I, и о дворе Елизаветы они писали то, что хотели бы там увидеть. Мнение современников Елизаветы было иным. В 1578 г. иностранный наблюдатель при дворе докладывал, что королева обсуждала со своими дамами политические секреты, так что нужно было сблизиться с ними и узнать, что происходит. Уолтер Рэли считал, что женщины могут погубить политика; они, говорил он, «как ведьмы», «способные нанести сильный вред, но не принести никакого добра»[138].

Елизавета конечно же использовала своих дам в качестве источника политических сплетен. В 1569 г. она услышала о замысле выдать замуж Марию Стюарт за Норфолка от «каких-то болтливых баб», как жаловался Лестер[139]. В 1586 г. Елизавета узнала кое-какую правду о поведении Лестера в Нидерландах от придворных дам — хотя, вероятно, из того же источника исходила и ложная история о том, что его жена ехала к нему, чтобы создать свой двор. Понятно также, что можно было использовать женщин, чтобы узнавать важные вещи о замыслах королевы и даже влиять на ее мнение. Две дамы из кабинета были приговорены к домашнему аресту в 1562 г. за помощь шведскому королю, добивавшемуся руки Елизаветы. В 1564 г. информация о кандидатах в английские представители на похоронах императора попала к Сесилу от женщин из Кабинета. Вероятно, именно Сесил организовал в 1569 г. кампанию нашептываний против Норфолка, а в 1572 г, Фрэнсис Керью воспользовался своим влиянием на дам, чтобы уговорить Елизавету назначить его послом в Шотландию. В 1581 г., когда королева заявила, что выходит замуж за Алансона, Хаттон и Лестер подговорили женщин, чтобы они всю ночь с воем и плачем рассказывали об ужасах семейной жизни, дабы запугать Елизавету. К тому времени, когда Роберт Бил написал в 1592 г. свои советы о том, как стать главным секретарем, важность личного кабинета в политической жизни была твердо установлена: секретарь должен был действовать совместно со своими друзьями в Кабинете.

Роль дам Кабинета в распределении милостей была особенно ясна. В 1566 г., когда Лестер попал в мягкую опалу, ему посоветовали передать свою просьбу о земельных наделах через Бланш Парри. В 1566 г. графиня Уорик замолвила королеве словечко за Джона Ди, астролога, и леди Уорик и Хантингдон были активными покровительницами в конце 1590-х гг. Сэр Роберт Сидни действовал через леди Скьюдамор в своей просьбе стать губернатором Пяти портов в 1597 г. — но даже ее поддержка не могла перевесить отрицательного эффекта от сверхэнергичной поддержки графа Эссекса. Кампания по реабилитации Эссекса в 1599 г. зависела от женского влияния: сообщали, что «все, что можно придумать в его пользу, делается дамами, которые имеют доступ к королеве». Влияние придворных дам было общепризнанно: в 1590-х гг. несколько книг было посвящено женщинам из Кабинета Ее Величества в надежде, что они обеспечат награды авторам. В 1601 г. Джоан Тинн довольно резко заметила своему мужу, что если он не может получить титул при помощи дворцовых политиков, пусть лучше воспользуется своей дружбой с дамами! Поэтому и в политике, и в покровительстве Елизавете приходилось держать своих женщин под контролем.

Она старалась заставить их бояться королевского гнева, и то, что у нее от природы был дурной характер, ей в этом помогало. Особенно легко она поддавалась гневу за столом: одной даме она проткнула руку за то, что та неловко прислуживала, а в 1598 г., когда леди Маргарет Говард немного промедлила в исполнении своих обязанностей, она вскричала: «Уберите этих противных, дерзких девок!»[140].

Королева Елизавета превратила свои эмоции в инструмент политики. Она предпринимала попытки политического устрашения своим гневом и политического обольщения словами любви. Но, используя свои эмоции, чтобы манипулировать другими людьми, она сделала свои чувства средством, при помощи которого другие манипулировали ею. Оправдывалась почти любая жертва, лишь бы сохранить королеве хорошее настроение. Она стала так проигрывать в карты, что придворным приходилось поддаваться: Роджер, лорд Корт, платил ей 40 фунтов в месяц «проигрышей» в 1590-х гг. Настроение королевы стало решающим фактором политической жизни, и именно необходимость знать, в каком она настроении, создала такую влиятельную позицию для леди и джентльменов Кабинета Ее Величества, которую признавал Бил в своих советах. Джон Харингтон сообщал в 1598 г., как один из ее слуг «вышел после встречи с ней с очень нехорошим выражением лица»: «Потянул меня за пояс, чтобы я отошел в сторону, и тайком шепнул: „Если у Вас сегодня какая-нибудь просьба, умоляю вас, отложите ее до другого раза; сегодня солнце не светит!“ — „Это все из-за этих проклятых испанских дел, поэтому я не предстану перед желчностью Ее Величества, а то и сам пожелтею“»[141].

Любовь Елизаветы была крупным политическим выигрышем: тот, кто ею пользовался, становился могущественной фигурой, способной влиять на правительственные решения и распределение наград. Это влекло яростную конкуренцию за ее одобрение и необходимость демонстрировать знаки ее расположения. Такая обстановка могла по очереди превращать Елизавету то в кукольника, то в марионетку. В 1566 г. она, казалось, намеренно кокетничала с сэром Томасом Хиниджем, чтобы ослабить влияние Лестера во время жестокой фракционной борьбы между кликами Дадли и Говардов. В 1573 г. Гилберт Толбот подробно написал своему отцу, графу Шрузбери, о чувствах королевы к Лестеру, Оксфорду и Хаттону и сообщал о плане (очевидно, Берли и Лестера) подставить Дайера как соперника Хаттону в ее привязанности. Зимой 1588–1589 гг. имело место острое соперничество между Чарльзом Блантом и графом Эссексом, оно привело к дуэли: Елизавета послала Бланту золотую королеву из своего шахматного набора, которую он потом носил на ленте своего рукава, чтобы продемонстрировать ее расположение, что и вызвало колкость Эссекса: «Теперь я вижу, что дуракам действительно везет!»[142]

Такая конкуренция иногда приводила к тому, что придворные вели себя как дети. В 1597 г. Елизавета сделала лордом-адмиралом Говарда из Эффингема графа Ноттингемского, что дало ему преимущество перед Эссексом, а жалованная грамота позволила ему разделить заслуги Эссекса в нападении на Кадис. Эссекс не являлся ни ко двору, ни в парламент, притворился больным и вызвал на дуэль Ноттингема или любого другого Говарда и требовал, чтобы изменили обидные слова в грамоте. Он успокоился только после того, как Елизавета сделала его граф-маршалом, поставив таким образов выше Ноттингема — и тут настала очередь Ноттингема дуться и притворяться больным! Однако при всем этом решался важный политический вопрос, так как претензии Эссекса на влияние в политике были основаны на его так называемом военном успехе. Борьба за милость и должность — это постоянная черта политической жизни, но Елизавета довела эту борьбу до нездоровой остроты. Сделав привязанность и сексуальность заметными чертами политических отношений, она подняла эмоциональную температуру при дворе до опасного уровня. Вынуждая политиков сражаться за ее внимание, она поощряла утрированное и экстравагантное поведение, что вело к сверхэмоциональным поступкам и ребячливой реакции. Казалось, что на нее производит впечатление показуха, она превратила карьеру при дворе в дорогостоящее предприятие, которое окупалось существенной наградой. А сузив свое правительство в 1590-х гг., она разрушила честолюбивые планы и спровоцировала еще более яростное соперничество за те немногие призы, которые остались.

Елизавету хвалили и современники, и историки за то, что она создавала и держала в равновесии фракции, чтобы сохранить политическую стабильность. Роберт Нортон, слуга Эссекса, в 1630-х гг. писал: «Главной особенностью ее царствования было то, что она правила в основном при помощи группировок и партий, которые сама же и создавала, поддерживала или ослабляла, как ей подсказывал ее собственный великий ум»[143]. Но фракционная политика елизаветинской Англии казалась более привлекательной после того, как они испытали монопольное господство герцога Бэкингемского в 1620 гг. В основном политический стиль Елизаветы хвалили желчные критики эпохи Якова, такие как Фулк Гревил и Вильям Камден, и это надо понимать как замаскированные примечания к правлению Якова. Не стоит рассматривать королеву как холодного расчетливого политика, поддерживающего равновесие строгим взглядом и твердой рукой. На самом деле ее собственное политическое поведение и ее эмоциональные взаимоотношения с некоторыми политиками приводили к острому фракционному соперничеству, которое иногда грозило катастрофой. В 1560-х и 1590-х гг. происходили опасные фракционные конфликты, которые дестабилизировали английскую политику. Борьба между группировками Дадли и Говарда в 1565 — 66 гг. вызвала глубокое расслоение внутри двора, когда две фракции боролись за расположение королевы и старались подорвать доверие к своим соперникам. Лестер пытался осудить Суссекса за должностные преступления в Ирландии, а Норфолк и Суссекс пытались доказать, что Лестер убил свою жену. Очевидное пристрастие Елизаветы к Лестеру, казалось, делало ее королевой группировки, и фракция Говарда настаивала на преимуществах габсбургского брака, чтобы помешать своему сопернику получить королеву. Руководители фракций считали неосторожным появляться без вооруженного сопровождения, и их свиты различались партийными цветами. Сторонники Лестера носили пурпурные ленты, союзники Норфолка появлялись в желтых, при дворе то и дело вспыхивали потасовки и призывы к схваткам. В конца концов, когда дело чуть было не дошло до дуэли между Лестером и Суссексом, сама королева сумела восстановить контроль и разрядить напряженную ситуацию конкуренции — но одно время вероятным результатом казалась гражданская война.

Конфликты при дворе в 1590-х гг. между группировками Эссекса и Сесила были еще более разрушительны. Каждое политическое решение и каждое официальное назначение становилось предметом пристального наблюдения со стороны конкурентов, и поражение считалось серьезным ударом по престижу и могуществу. В 1594 г., когда разыгрывалась должность главного прокурора, Эссекс настаивал на предпочтении Фрэнсису Бэкону, говоря Роберту Сесилу: «Пост прокурора для Фрэнсиса — это то, что я должен получить, и на это я потрачу все мои силы, могущество, власть и годовое содержание, и зубами и когтями защищу и обеспечу то же самое ему, кто бы ни выступал против, и если этот кто-то вырвет эту должность из моих рук для другого, прежде чем он ее получит, ему придется свернуть с дороги». Во многом такой же была политическая обстановка и в 1597 г.: «При дворе только и разговоров о том, кто получит ту или иную должность», — сказали сэру Роберту Сидни[144]. Не участвовать в конфликте было невозможно, и каждая сторона требовали абсолютной верности. Лорд Грей в 1598 г. жаловался: «Эссекс заставил меня объявить, что я или только его друг, или друг мистера секретаря и тогда его враг, заявляя, что нейтралитет невозможен». Фракционная борьба сказывалась на каждом решении, и двор стал политическим минным полем: «Да поможет мне Бог, здесь сейчас очень опасное время, ибо, поскольку главы обеих фракций находятся здесь, невозможно сказать, как же вести себя по отношению к ним», — так докладывал агент Сидни в 1599 г.[145]

В 1566 г. королеве Елизавете удалось выпустить пар из фракционного конфликта и осуществить по крайней мере формальное примирение между Лестером и Суссексом. В 1569 г. она сумела отдалить Лестера от группировки, выступающей против Сесила, запугать Норфолка и нейтрализовать его и оставить северных графов в изоляции. Но в 1590-х гг. она не смогла уладить жестокие стычки. «Раздоры никогда не были такими злобными, — предупреждали Роберта Сидни в 1596 г., — но — она, кого это больше всего касается, использует свою мудрость на то, чтобы добиться равновесия, а не на то, чтобы заставить всех вести себя одинаково»[146]. Принято сваливать все неприятности на чрезмерные претензии графа Эссекса, и бесспорно верно, что Эссекс сражался в каждой битве до конца и всегда рассчитывал на победу. Претензии Сесилов на монополию также способствовали нестабильности, так как Берли пытался дать своему сыну Роберту недосягаемую власть, чтобы дослужить до конца в царствование Елизаветы и утвердить династию Стюартов. Возможно, правда и то, что снижение реальных доходов аристократии от земельных владений вынуждало их ожесточеннее сражаться за покровительство в то время, когда военные расходы означали сокращение щедрых королевских пожертвований. И на самом деле, в проблемах последнего десятилетия правления Елизаветы виновата была она сама.

По мере того как Елизавета старела, она стала руководить правительством на очень узкой основе, составленным из стариков и сыновей прежних членов Совета, и совмещенные должности и вознаграждения были сосредоточены всего лишь в немногих руках. Когда старые советники умирали, их никто не заменял: к 1597 г. в Тайном совете осталось всего одиннадцать членов, и ни один из них не был крупным территориальным магнатом. Придворные потеряли реальное влияние, провинциальная знать была отстранена от управления, и следующее поколение честолюбивых политиков видело, что их надежды на карьеру рушатся. Французский посол заметил в 1597 г., что английский двор разделен на группки и группочки и недовольство широко распространялось. Он докладывал, что правительство Елизаветы было «мало приятно для значительных деятелей и знати, и если ей случится умереть, англичане наверняка никогда больше не подчинятся правлению женщины»[147]. Казалось, Елизавета вручила свою судьбу Сесилам и их друзьям, которые захватывали важные должности и сопровождающие их доходы. Правительство стало орудием в руках единственной и беспринципной группировки.

Неудивительно, что честолюбивые и отчаявшиеся связали свои надежды на продвижение с графом Эссексом, харизматическим лидером, который обладал некоторым эмоциональным влиянием на королеву. Ранее Елизавета создала систему эмоциональных обязательств, в которой политическим лидерам приходилось вести себя как любовникам, а любовники становились лидерами. Но после смерти Лестера и Хаттона она отделила власть от любовных игр: она кокетничала с Эссексом и Рэли, но принимала решения с Бакхерстом и Сесилом. Хотя королева продолжала играть в эмоциональную политику со следующим поколением, но они не получали вознаграждений; она обращалась с ними как с близкими людьми, но не слушала их советов. Ее любовь теперь политически ничего не значила. Те, кто толпился вокруг Лестера, увидели, что их ожидания не оправдываются, ибо фрак фаворита не давал его сторонникам никаких должностей. На деле по мере того как остроэмоциональные отношения между Елизаветой и Эссексом стали отдавать горечью, ходатайство графа приобретало для просителя запах смерти. После того как Эссексу не удалось получить должность прокурора для Фрэнсиса Бэкона в 1594 г., в следующем году он пытался сделать его генеральным стряпчим, но настаивал столь решительно, что королева пригрозила отдать должность кому угодно, только не Бэкону.

Партия Эссекса состояла из обедневших лордов и придворных-неудачников. Эссекс, Ратленд, Суссекс, Саутгемптон и их сторонники были по уши в долгах и в тревоге посматривали в сторону королевы в поисках финансовой поддержки. Но их претензии на выгодную должность последовательно отклонялись, кандидатам Эссекса неизменно предпочитались кандидаты Сесила. Эссекс и его союзники не могли понять, почему им не везет — они обвиняли соперников в подтасовке, сами боролись яростнее и не осознавали, что Елизавета просто изменила правила игры. Собственное положение графа держалось на аренде таможенной пошлины на сладкие вина, которую следовало возобновить осенью 1600 г. В отчаянии он писал королеве: «Через семь суток от сегодняшнего дня истекает аренда, которую я имею благодаря доброте Вашего Величества, а это хозяйство — мое основное средство к существованию и единственная возможность расплатиться с купцами, которым я должен»[148]. Когда Елизавета отказала в новой аренде, она вынудила Эссекса на отчаянный поступок. 8 февраля 1601 г. он и его сторонники пошли на последнюю безрассудную попытку прорваться к политическому успеху: они решили захватить королеву и сделать ее своей заложницей — но им не удалось поднять Лондон, и переворот потерпел фиаско.

Елизавета сама спровоцировала мятеж Эссекса. По мере сокращения королевских милостей усугублялся фракционный конфликт, но Елизавета отказывалась расширять круг доверенных и облагодетельствованных лиц. Честолюбивые мужчины были превращены в политических импотентов, и они отчаянно боролись за награды, на которые не было надежды. Двор из сцены, на которой блистала Глориана, превратился в грязный детский манеж для своекорыстных переростков с дурным характером. Королева и сама заметила перемену, сказав в августе 1601 г.: «Сейчас везде бродит лисья хитрость, так что вряд ли можно найти преданного и достойного человека». Плакат, ходивший по рукам в Лондоне примерно в то же время, показывает, что думали те, кто ко двору не принадлежал:

Придворные жаждали всего,

Королева даровала все,

Парламент узаконил все,

Хранитель печати (Эджертон) скрепил печатью все,

Дамы управляли всем,

Мсье Сухая Кость (венерическая болезнь) перепортил всех,

Ловкий доносчик (Сесил) слышал все, Епископы сглаживали все,

Тот, кто был (Эссекс),

выступил против всего, Судьи прощали все —

Поэтому, если только Ваше Величество

быстро не исправит все,

Без великой милости Божьей дьяволу достанется все [149].

(Перевод С. Горяйнова, Т. Горяйновой).

Все это было очень позорно, и за все это Елизавета могла бранить только себя.

Глава 6. Королева и парламент

На своем троне Елизавета была королевой-девственницей; по отношению к церкви она была матерью, со знатью она была тетушкой, своим советникам сварливой женой, а для придворных обольстительницей. Но какова же была подходящая женская роль для королевы в парламенте, когда она встречалась со своим правящим классом, разделенным на лордов и общины? В конце парламентской сессии 1566 г. она произнесла раздраженную речь, в которой упрекала всех парламентариев в том, что они вмешиваются в ее дела и не подчиняются ее правилам. В заключение она сказала:

«Хотелось бы, чтобы это мое назидание заменило более суровые меры, чтобы вы поняли, как опасно испытывать терпение монарха; и пусть мое утешение поднимет ваш упавший дух и поможет вам получить надежду на то, что ваше последующее поведение загладит ваши прошлые поступки и вы вернете себе милость вашей государыни, а забота ее о вас такова, что ей не нужно напоминать, как важно ваше благополучие»[150].

Другими словами: «Я вас пожурила, хотя следовало бы отшлепать, и пусть этого будет достаточно — но не забывайте, что надо слушаться! Не расстраивайтесь, я вас прощу, если впредь вы будете хорошими мальчиками — и не забывайте, что на самом деле нянюшка вас любит». И на самом деле, это был неподдельный голос английской няньки. По отношению к своему парламенту Елизавета приняла тон снисходительного превосходства, уверенная, что, если она будет давать объяснения достаточно часто и достаточно медленно, малыши поймут. Для Елизаветы парламентарии и были малышами — иногда непослушные, обычно несносные и всегда причина пустой траты времени умной женщины.

Королева Елизавета парламенты не любила, и это было видно. Ее отец, брат и сестра созывали парламент двадцать восемь раз за тридцать лет, которые предшествовали воцарению Елизаветы, она же созвала его девять раз в первые тридцать лет и только тринадцать раз за все время сорокапятилетнего правления. Ее нежелание созывать собрания было общепризнанно и не отрицалось. В 1593 г. лорд-канцлер Пакеринг сказал обеим палатам, что королева «очень не хочет созывать свой народ в парламент» — но это была не критика, а комплимент. Пакеринг заметил, что ее предшественники часто созывали парламент, а «она делала то же самое, но редко и только по самым оправданным, важным и великим случаям» — и «она и в дальнейшем будет воздерживаться, как и раньше, от того, чтобы часто собирать вас всех вместе»[151], если к этому не будут вынуждать обстоятельства. В глазах королевы парламент был досадной необходимостью, за которую ее министрам следовало бы просить прощения.

Поведение парламентариев заставляет предположить, что отсутствие энтузиазма у королевы многими разделялось, и наблюдалось заметное нежелание участвовать в реальной работе обеих палат. Посещаемость в Палате Общин всегда падала по мере продолжения сессии. В парламенте 1559 г. всего лишь 219 членов парламента, 54 процента от общего количества, присутствовали к 24 февраля, когда сессия продолжалась уже месяц. Несмотря на попытку увеличить процент посещающих, сделав перекличку, количество присутствующих снизилось до 33 процентов к 24 апреля и до 28 процентов через неделю. Во время сессии 1563 г. известное количество присутствующих колебалось от 64 процентов от общего числа до 31 процента. К 1571 г. добросовестные парламентарии так разозлились на своих коллег-бездельников, что установили штраф 4 пенса в день в пользу бедных для тех, кто пропускал начальные молитвы в 8.30 утра. Это не помогло: в 1581 г. семь раз делали перекличку, чтобы поймать отсутствующих, и была введена новая система штрафов за отсутствие на всей сессии — 20 фунтов для представителей графств и 10 фунтов для избранных от городов.

То же самое происходило и в верхней палате: в начале каждой сессии посещаемость была приличная, но в дальнейшем она быстро падала, и иногда в зале заседаний присутствовало всего полдюжины пэров. В 1563 г. сессия началась в присутствии почти 50 человек из максимального числа 80, но в конце посещаемость упала до 34. В последующих сессиях первоначальное присутствие упало приблизительно до 45, хотя уровень в конце сессии оставался постоянным — примерно 30–35 пэров и епископов. Конечно, одно дело было присутствие, а другое — реальное участие. Известно, что в каждом парламенте выступало только 10 процентов из числа его членов, хотя, возможно, в 1601 г. это количество удвоилось. Долгая дискуссия о монополиях на сессии 1601 г., похоже, повысила уровень интереса. В десяти зарегистрированных голосованиях принимало участие в среднем 47 процентов парламентариев, хотя посещаемость варьировалась от 66 процентов от общего числа, когда обсуждался закон о пашне, до 17 процентов по вопросу о законе о банкротстве — из чего можно сделать вывод, что в парламенте было гораздо больше землевладельцев, чем ростовщиков!

Следовательно, трудно представить себе политическое давление со стороны нации как весомую причину для созыва парламента. Неправильно было бы сказать, что всем было все равно, но кажется, что не все равно было только горсточке. Непохоже, чтобы в таком плохо посещаемом парламенте возникла причина для острого конституционного конфликта между Короной и Палатой Общин — что бы ни происходило в парламенте, большинство парламентариев и большинство пэров, похоже, считали, что не стоит там появляться, чтобы поучаствовать в этой забаве. Когда Елизавета встречалась со своим парламентом, она не видела перед собой сомкнутых рядов мятежного дворянства, отчаянно защищающего свои конституционные права, в конце сессии перед ней были только те несчастные, которым больше нечего было делать. Так почему же Елизавета созывала заседания парламента, если ни народ, ни она этого не хотели? Пакеринг объяснил это на открытии заседания в 1593 г. Он извинился за то, что их вызвал, но это было необходимо в связи с угрозой национальной безопасности: возможность вторжения со стороны католической Испании и возможность измены со стороны недовольного меньшинства вынудили королеву попросить о дополнительном налогообложении. Конечно, ей так же не хотелось просить денег, как и не хотелось просить о созыве: «Ее Величество говорит, что никогда еще не было на земле монарха, которому бы больше не хотелось обращаться за чем-либо к своим подданным, чем ей»[152] — но обращаться приходилось.

И она обращалась. У двенадцати сессий парламента из всех тринадцати она просила ассигнований на расходы правительства. Исключение — сессия 1572 г., которая была спешно созвана по поводу политического кризиса, и вторая часть субсидии, разрешенной в 1571 г., еще не была собрана. Так что Елизавете нужны были заседания парламента, когда ей нужны были налоги — но налоги приходилось обосновывать. На каждой сессии, кроме как в 1571 г., представитель королевы (все мужчины) пел одну и ту же песню: протестантская религия в опасности, оборона королевства обходится дорого, и королева, при всем своем крайнем сожалении, вынуждена просить денег. Обязательная речь была довольно легкой в начале правления. Лорд-канцлер Бэкон мог в 1559 г. свалить на Марию опасность вторжения, недостаточность доходов государства и ненадежность обороны — но Елизавете все еще не хотелось выдвигать требования. Она подучила Бэкона сказать: «Если бы речь не шла о вашей безопасности и о сохранении государства, Ее Величество скорее поставила бы на карту свою жизнь (которую Господь до сих пор хранит), чем осмелилась бы побеспокоить своих подданных каким-либо неприятным делом или чем-то, что для них будет тяжко и нежелательно»[153]. Но выхода не было.

Впоследствии просить деньги стало труднее. Парламентариев следовало убеждать, что у них мудрая и умелая правительница, которая уже предприняла все, что нужно, и не ее вина, что сейчас не хватает денег. В 1563 г. Бэкон свалил вину за отсутствие денег на важные военные походы в Шотландию и Францию, а затем, в 1566 г., Вильям Сесил вынужден был выдвинуть те же причины, чтобы обосновать дальнейшие требования. К 1571 г. довод о законной необходимости несколько поистерся, и Бэкон доказывал, что субсидию нужно выделить частично в благодарность за достижения королевы — за восстановление Священного писания (хотя он, в частности, ратовал за более радикальное решение); мир свыше десяти лет (он пропустил те войны, которыми оправдывались предшествующие налоги); за то, что она была милосердным правителем (он забыл о жестоких казнях после восстания 1569 г.) — и частично из-за неотложных финансовых потребностей в результате северного восстания (в котором Елизавета была целиком виновата), военной поддержки шотландских протестантов (снова мир!), подготовки против вторжения (но кто спровоцировал Испанию?) и падения таможенных сборов вследствие развала торговли (в чем полностью виноваты были Елизавета и Сесил).

Сэр Вальтер Майлдмей, канцлер казначейства, во многом воспользовался тем же подходом в 1576 г. Сначала он преувеличил серьезность унаследованных от сестры (если Мария не перепутана с Елизаветой, то я этого не понимаю!), затем он подчеркнул успехи правления Елизаветы: мир с соседями, стабильность в стране, всеобщее процветание, «и, что самое важное, мы пользуемся свободой совести, освобожденные от ига Рима, которое перед этим нас так подавляло»[154]. В конце ему пришлось перечислить несчастливые и неожиданные случайности, которые, несмотря на мудрую политику Елизаветы, привели к лишним расходам и к просьбе о парламентской субсидии. Чтение этих речей почти утешает, поскольку видишь, что министры всегда вводили в заблуждение парламент, а прихвостни всегда лгали, чтобы сохранить лицо своим хозяйкам и хозяевам. Что касается отношений с парламентом, начало войны с Испанией в 1585 г. было выгодно: необходимость налогообложения была очевидна, и представителю королевы не нужно было ерзать от неловкости, когда он просил денег у Палаты Общин.

Елизавете нужны были налоги, и быстро: для нее идеальным был парламент, который давал ей деньги и разъезжался. В 1593 г. сэр Джон Пакеринг откровенно выразился и по этому вопросу, и по многим другим. Королева не хотела, чтобы парламент работал над новыми законами — их уже и так было чересчур много — или чтобы он обсуждал важные вопросы: «Не тратьте свое драгоценное время на новые и любопытные изобретения, те, которые, какими бы славными они ни казались при первом появлении, все-таки оказываются утомительными в обсуждении и двусмысленными при завершении»[155]. Лорды и дворянство нужны были не в Вестминстере, но в своих графствах, и идея была ясна — заткнитесь, заплатите и закругляйтесь. Но у некоторых членов парламента были другие идеи и другие интересы. Хотя немногое говорит о том, что бывали требования созвать парламент, а уж если он созывался, его пытались использовать в личных интересах. Были общие законопроекты, проталкиваемые заинтересованными группами, такими как лондонские ремесленные гильдии или провинциальные корпорации, которые хотели принять новый закон в своих интересах, и были сугубо частные законопроекты, которые обычно касались собственности отдельных лиц и представляли попытки разобраться в двусмысленностях и спорах. Такая деятельность пышно расцвела при Елизавете и привела к завалу в законодательстве.

Итак, существовал конфликт интересов: королеве нужны были короткие сессии, которые быстро бы пропускали через парламент правительственные дела, особенно законопроект о субсидиях, но некоторые члены парламента хотели, чтобы учитывались интересы их округов и отдельных лиц. Перед открытием заседания парламента в 1572 г. неизвестный представитель правительства в парламенте (возможно, Томас Нортон) набросал документ с рекомендациями о том, как добиться короткой сессии и не упустить целей правительства: «Если Ее Величество хочет, чтобы сессия была краткой, тогда следует сократить те дела, которые удлиняют сессию», особенно количество местных законопроектов. Но со стороны королевы было бы неразумно издавать прямой приказ, «ибо это может дать повод к возникновению злых намерений, вопросов о свободе Палаты и о том, что им не дают свободно посоветоваться»[156]. Взамен надо использовать ясные намеки и напоминать, как рискованно продлевать сессию до весны, когда в Лондоне может вспыхнуть чума — угроза, которую открыто использовали в апреле 1571 г., а в июне 1572 г. на нее намекнули.

Но тонкие намеки не действовали, и возникла необходимость более явного вмешательства. Когда в 1573 г. парламент заседал уже месяц и все еще не принимал окончательно закона о Марии Стюарт, Елизавета изматывала и изводила Палату Общин. Она передала послание, что «Ее Королевское Величество хочет, чтобы Палата занималась этим и другими важными делами, отложив все местные законопроекты», и чтобы законопроект о Марии прошел два чтения в последующие дни. В 1581 г. Елизавета тоже хотела ускорить прохождение дел в парламенте: спикер Попем помог ей, попросив парламентариев не выступать во время первого чтения и сэкономить время, отказавшись от «ненужных предложений или излишних споров»[157]. Заседания парламента создавали трудности не потому, что они были против правительственных дел, а потому, что некоторые члены парламента и пэры проталкивали свои собственные дела. Следовательно, вставала проблема управления: не зажимать критику, но провести законопроект через парламент с 550 членами обеих палат, где у каждого свои интересы, свое самомнение и свое собственное убеждение, что только он один разбирается в обсуждаемом вопросе.

Одним из способов управления парламентом было воздействие на его состав. В членство Палаты Лордов не вмешивались, кроме как в 1559 г., когда католическим священникам приказали устраниться и посадили их в тюрьму, и в 1572, когда четыре пэра, настроенные против Сесила, были взяты под стражу, а Норфолк уже казнен. Но осуществлялось постоянное, если и не слишком целенаправленное, влияние на состав Палаты Общин. В 1571 г. очевидной причиной была необходимость сделать так, чтобы парламент представлял избирательные округа, а не частные интересы — но после восстания северных графов и папской буллы о низложении просьба Совета о «рассудительных, мудрых и благожелательных»[158] членах была достаточно ясна. Инструкции о наблюдении за выборами были безусловно посланы местным сановникам в Беркшир, Бакингемшир, Дорсет, Суррей и Уилтшир. Похоже, что магнаты откликнулись на просьбу, назвав парламентариями своих собственных родственников и слуг, и Совет был в достаточной степени доволен, так как просьбу повторили в 1572 г. — когда членам Совета нужен был парламент, который подтолкнет Елизавету к казни герцога Норфолкского и лишению Марии Стюарт права на престолонаследие.

В 1584 г. парламент снова созвали во время кризиса, после убийства Вильгельма Молчаливого и заговора Трокмортона против Елизаветы, когда боялись католического вторжения и восстания. Как раньше пэров попросили, чтобы они набрали рекрутов в «отряд бдительности» для Совета, так теперь их попросили обеспечить выборы надежных членов парламента. Лорд Кобем, губернатор Пяти портов, получил инструкцию проследить, чтобы избранные члены «не только были бы рассудительными и достойными людьми, но и придерживались правильных убеждений в религии и относительно настоящего положения в … правительстве»[159]. Самой королеве не особенно нравилась Палата Общин, избранная в 1584 г.; она поручила лорду-канцлеру Бромли сделать парламентариям выговор за то, что они обсуждали религиозные дела, хотя она открыто это запретила. Но Совет был доволен, и в 1586 г. разослал циркуляр в избирательные округа с просьбой переизбрать членов парламента 1584 г.: обычно около 40 процентов от членов предыдущего парламента избиралось снова, но в 1586 г. их оказалось 52.

Другое широкое вмешательство произошло в 1597 г., когда Совет передал собственную просьбу королевы, чтобы города выбирали местных жителей, а не пришлых. Ее сочли обычным проявлением традиционализма Елизаветы, и толку от нее не было.

Кажется вероятным, что официальное вмешательство в выборы усиливало влияние могущественных покровителей, а отнюдь не влияние королевы. Указ Совета дал Кобему бумажку, чтобы было чем размахивать перед избирателями в Хайде, граф Хантингдон получил такую же для Лестера, а граф Уорик для Уорика, чтобы они могли обеспечить избрание собственных друзей. И так как многие из магнатов, которые следили за выборами, были либо членами Тайного совета, либо их друзьями, официальное вмешательство увеличило влияние отдельных членов Совета — и оно еще больше усиливалось их собственной местной властью и готовностью других уступить им выдвижение кандидатов. Влияние Берли на выборы осуществлялось прежде всего через его политических союзников (таких как Бедфорд) и родственников (таких как Киллигру): он посадил больше десятка своих людей в каждый из первых четырех парламентов при Елизавете и не меньше двадцати шести в 1584 г. (когда граф Бедфорд, по всей видимости, предоставил ему полную свободу в западных регионах).

Самыми целеустремленными собирателями парламентских кандидатур были граф Эссекс и Роберт Сесил, которые соревновались друг с другом в 1597 г. — хотя граф находился в невыгодном положении, так как он был на Азорах во время предвыборной кампании. Эссекс заручился поддержкой городских управляющих, так что мог выдвинуть одного или двух кандидатов от каждого города, а Сесил захватил контроль в герцогстве Ланкастерском. Эссекс назвал половину членов парламента от валлийских городов в 1593 г., у него были хороши дела в Стаффордшире, но Сесил, вероятно, добился избрания тридцати своих ставленников в 1597 г. и тридцати одного в 1601. К тому времени превосходство Роберта Сесила было очевидным, и те, кто мог повлиять на результаты выборов, старались ему угодить. Виконт Биндон собрал документы для выдвижения кандидатов в городах Дорсета в 1601 г. и предложил Сесилу заполнить их, как он считает нужным. По меньшей мере шесть секретарей и слуг Сесила заседали в Палате Общин в 1601 г. Таким образом, ни официальный нажим, ни влияние магнатов на местах не давали королеве контроля над парламентом — они давали власть отдельным членам Совета. Следовательно, весьма вероятно, что, если бы в Совете существовала солидарность и если бы его члены сотрудничали друг с другом, они могли бы справиться с Палатой Общин.

Может быть, Совет мог контролировать Палату Общин, но могла ли королева контролировать свой Совет? Проблема взаимоотношений Елизаветы с ее парламентом несколько видоизменилась с тех пор, как сэр Джон Нил написал об этом более тридцати лет назад[160]. Тогда казалось, что это вопрос о взаимоотношениях между законодательной и исполнительной властью, попытка осажденного правительства обуздать воинствующую Палату Общин. Но когда, как в 1586–1587 гг. по поводу религии, в Палате Общин появлялась непокорная группировка, ее усмиряли члены Совета, а большинство парламентариев ее не поддерживало. Настоящие трудности возникали, когда члены Тайного совета разрешали или, через своих агентов, организовывали агитацию в Палате, чтобы вынудить королеву проводить политику, которую она не одобряла — как по поводу брака и наследования в 1563 и 1566 гг., о религиозной реформе в 1571, о казни Норфолка в 1572, об антикатолических законах в 1581 и о казни Марии Стюарт в 1586. Таким образом, проблема контроля над парламентом была для Елизаветы проблемой контроля над ее Советом: как члены Совета пытались манипулировать информацией, чтобы вынудить королеву к определенной политике, так же они пытались манипулировать парламентом, чтобы навязать ей политику.

Парламентские сессии находились под влиянием, если не вполне под контролем, членов Тайного совета Елизаветы. Все они, особенно Берли, называли членов парламента, заранее планировали повестку дня и пытались управлять заседаниями. За исключением 1597 г., всегда бывало не меньше пяти, а часто восемь, советников в Палате Общин, а остальные заседали в Палате Лордов. Кроме того, спикер был ставленником Совета, и в Палате Общин у Совета были свои манипуляторы. Одной из самых интересных разработок в парламентской историографии последнего времени был новый взгляд на роль лидеров пуританской оппозиции во главе с Нилом. Тщательно проанализировав их переписку, их парламентские заметки и особенно их роль в комитетах и прениях, Майкл Грейвз обнаружил[161], что Томас Нортон, Вильям Флитвуд, Томас Даннетт, Томас Диггз, Роберт Белл и другие были не руководителями оппозиции, но агентами Совета! Они и группа честолюбивых юристов заправляли парламентской процедурой, чтобы протащить интересы и дела правительства при первой возможности. Эти «деловые люди» вносили в Палату Общин те вопросы, обсуждения которых хотели члены Совета — и часто это были именно те вопросы, обсуждения которых не хотела Елизавета.

Помимо всего остального, именно Вильям Сесил, лорд Берли, заправлял работой парламента — особенно с весны 1571 г., когда он заседал в Палате Лордов и пытался управлять Палатой Общин через своих тамошних агентов и союзников. Он получал регулярные отчеты о делах в Палате Общин от Фулка Онслоу, секретаря Палаты, и от Роберта Белла, спикера, в 1572 и 1576 гг. и информацию о прохождении конкретных законопроектов от заинтересованных агентов. У него была возможность следить за процессом в Палате Общин при помощи часто составляемых списков о прохождении законопроекта от одной стадии до другой, и он использовал свое влияние на членов Совета и на Палату Лордов, чтобы определять порядок и скорость продвижения. На загруженной сессии 1571 он устроил послание от Палаты Лордов с просьбой прекратить рассмотрение местных законопроектов и сосредоточиться на официальных делах; он организовал в Палате Общин комиссию по сортировке законопроектов в порядке приоритета, отдавая предпочтение правительственным законопроектам; и он устроил так, что местные дела рассматривались после полудня, а утро оставалось свободным для рассмотрения законопроектов общегосударственного значения.

Благодаря запланированной стратегии Берли и тактическим маневрам «людей дела», Совет мог руководить Палатой Общин — особенно потому, что Совет так часто вел их туда, куда многие члены парламента так или иначе и сами хотели идти. Таким образом, парламент сделался очень удобным средством для того, чтобы оказывать давление на королеву, используя ее часто повторяемое желание править, опираясь на любовь своего народа. В 1563 г. именно члены Совета организовали кампанию, чтобы заставить Елизавету выйти замуж и (или) назначить наследника. Комиссия, составлявшая петицию Палаты Общин к королеве, работала под председательством сэра Эдуарда Роджерса, гофмейстера королевского двора, и в нее вошли все восемь членов Тайного совета, набранные в Палату Общин; Томас Нортон, один из «людей дела», провел проект через Палату в полном составе. Правда, возможно, что инициатива 1563 г. исходила скорее от фракции Дадли, чем от всего Совета, но целью определенно было надавить на королеву. В 1566 г. лорд-канцлер Бэкон в Палате Лордов и секретарь Сесил в Палате Общин организовали совместную делегацию обеих палат к королеве по поводу престолонаследия, и именно Сесил наметил для Палаты Общин защиту ее работы. Кроме того, именно советники и их союзники произносили большинство речей и добивались эффективной работы.

По религиозным вопросам советники-реформаторы часто сотрудничали с епископами. Это определенно похоже на правду относительно 1566 г., когда приказ королевы Палате Лордов прекратить обсуждения законопроекта о том, чтобы придать силу закона «тридцати девяти статьям» (свод догматов англиканской церкви), вызвал официальную просьбу к ней епископов, чтобы она разрешила закончить обсуждение законопроекта. В 1566 г. Елизавета добилась своего, хотя она предупредила испанского посла, что «на нее окажут такое давление, что она не сможет отказать в согласии».[162] Парламент в 1571 г. видел, как советники, епископы и манипуляторы в Палате Общин сговорились, чтобы протолкнуть ряд законопроектов о религии, особенно законопроект о том, чтобы наказывать тех, кто отказывался от святого причастия в англиканской церкви. Радикальные предложения были отброшены, когда стало известно о недовольстве королевы, но по законопроекту о святом причастии она столкнулась с объединенным требованием правящего класса протестантов во главе с ее собственным Советом о более строгих действиях против католиков. Она наложила на проект вето, при том, что за все время своего правления вынуждена была накладывать вето на важный проект общегосударственного значения меньше десяти раз. Парламент 1572 г. был созван, вероятно, из-за давления Совета на королеву. Субсидия не запрашивалась, и это был единственный парламент за все царствование, который был созван в такой поздний срок, что пришлось заседать весь июль. У королевы не было причины созывать парламент; скорее, ее хотели заставить казнить Норфолка и хотя бы лишить права на престолонаследие Марию Стюарт. Норфолк был приговорен к смерти за измену б января 1572 г., но Елизавета не санкционировала казни; дважды указ о казни отменялся к разочарованию толпы. Елизавету уговорили согласиться на созыв парламента (может, она рассчитывала, что страх парламентской атаки сделает Марию более сговорчивой), и он открылся 8 мая. Негодование против Норфолка было подстегнуто вступительными речами спикера и лорда-канцлера, и герцога казнили 2 июня, не дожидаясь петиции о его смерти, которая как раз готовилась. Но вопрос о Марии оставался открытым, и тут снова вмешался Совет. Объединенная комиссия обеих палат, руководимая членами Совета и — «людьми дела», составила два законопроекта; один — петиция о лишении Марии гражданских и имущественных прав, а второй — законопроект о лишении ее права престолонаследия.

За сто лет до Карла II у Елизаветы был ее собственный «кризис исключения», и она столкнулась с более сплоченными рядами. Сэр Фрэнсис Ноуллз, сэр Джемс Крофт из Тайного совета и несколько их агентов во главе с Томасом Нортоном обработали Палату Общин, тогда как лорд-канцлер Бэкон и другие члены Совета захватили первенство в Палате Лордов, а Берли действовал как координатор. Епископы представили длинный перечень богословских причин, чтобы оправдать казнь Марии, а комиссия юристов выдвинула юридические аргументы. С точки зрения Совета все шло хорошо — если бы только сдалась королева. 21 мая Берли замечал: «Невозможно достичь большего здравомыслия, чем в Палате Общин, и в верхней палате всего хватает; но самая высокая персона проявляет такую медлительность и такую задержку в решениях, что кажется, будто Богу не угодно, чтобы уверенность победила»[163]. Богу — и Елизавете Тюдор — по-прежнему было неугодно, королева объявила, что она не согласится на лишение гражданских и имущественных прав, и она направила усилия на законопроект «об исключении».

Несмотря на это, члены Тайного совета продолжали решительно добиваться лишения прав, может, они не надеялись, что Елизавета казнит сестру-монархиню. Но вопрос о лишении прав, вероятно, заставил Елизавету подумать об «исключении». Совет и его заправилы сражались, чтобы протащить усложненный законопроект об «исключении» через все его стадии до того, как начнется чумное время и королева закроет сессию. Они шли напролом, загружая комиссию в Палате Общин и добиваясь посещаемости, и законопроект еле-еле успел пройти. Но все было напрасно. Берли в отчаянии писал Вальсингаму:

«Теперь насчет нашего парламента и я не могу писать спокойно: все, за что мы боролись и при полном согласии привели в нужную форму — я имею в виду закон, который объявил бы шотландскую королеву неспособной и недостойной надеть корону — не был Ее Величеством ни отвергнут, ни утвержден, но отложен до праздника Всех Святых. Но что об этом могут подумать все другие мудрые и достойные люди, Вы можете догадаться»[164].

Это был классический пример лавирования Елизаветы. Ее вынудили согласиться на созыв парламента, но она не обязана была соглашаться с его законодательными актами. Ее советники под руководством Берли организовали нажим относительно казни Марии. Чтобы разрядить эту кампанию и чтобы избежать открытой стычки между Советом и парламентом с одной стороны и самой собой, почти в полном одиночестве, она, казалось, согласилась на исключение из престолонаследия. Но в конце концов (потому что дискредитированная Мария была ей выгоднее с правом наследования, а не без него) она (только не называя этого поступка своим именем) наложила вето на законопроект и назначила перерыв в работе парламента.

Несмотря на поражение, члены Тайного совета продолжали оказывать на королеву давление со стороны парламента, особенно во время сессии 1586–1587 гг. Сессия 1586 г. была повторением сессии 1572 г. в более мягкой форме. Советники хотели, чтобы сессия помогла Елизавете примириться с казнью Марии. Определенно была борьба относительно того, нужно ли созывать парламент. В сентябре 1586 г. Берли докладывал: «Мы заодно с парламентом, что Ее Величеству не нравится, но мы настаиваем, чтобы эту тяжесть легче было вынести, а за границей это будет лучше воспринято»: очевидно, они надеялись, что Елизавета скорее согласилась бы на казнь, если бы могла свалить вину на парламент. Когда сессия открылась, Хаттон, Майлдмей, Крофт и Ноуллз повели Палату Общин, а лорд-канцлер Бромли и Берли — Палату Лордов в атаку на Марию, и королеве представили совместную петицию о ее казни. 24 ноября 1586 г. Елизавета сообщила свой ответ делегации от обеих палат, как она сама сформулировала: «Мой ответ — нет ответа»[165]. Королева не принимала решения, и парламентских просьб было недостаточно. Поэтому Вальсангам, по всей вероятности, инсценировал Стаффордский заговор, чтобы Елизавета испугалась и начала действовать. На этот раз Совет добился своего, и Мария взошла на плаху в Фотерингее 8 февраля 1587 г. — хотя Елизавете понадобился козел отпущения, и карьера секретаря Дейвисона на этом закончилась.

Через неделю после казни парламент возобновил работу, и эта вторая сессия тоже использовалась, чтобы оказать давление на королеву — на этот раз чтобы вынудить ее принять Нидерланды под свою власть в интересах более эффективной совместной борьбы с Испанией. Еще раз члены Тайного совета в Палате Общин взяли на себя руководство: Хаттон, Майлдмей и Ноуллз бросали прозрачные намеки в том плане, что надо попросить королеву принять Нидерланды, а «люди дела» и придворные, такие как Томас Сесил, сын Берли, поддерживали эту идею. Комиссия под влиянием советников и спикера Пакеринга решила подкупить королеву, воспользовавшись ее финансовыми затруднениями. Елизавете предложили ежегодную дотацию до конца войны, если она примет власть. Совет и Палата Общин хотели связать королеву обязательством бороться за освобождение Нидерландов от Испании, но Елизавета все еще надеялась вынудить Филиппа II договориться со своими голландскими подданными. Она отказалась от дотации: Елизавета пожертвовала Марией, но жертвовать внешней политикой она не соглашалась.

По мнению сэра Джона Нила, Елизавета постоянно сражалась с парламентом, который слишком много о себе думал, так как в нем верховодили воинственные пуритане. Как показал сэр Джеффри Элтон[166], это неправда. Большую часть своего времени на большей части заседаний парламент делал свое дело, голосуя за субсидии, которые просила королева, обсуждая и принимая законопроекты государственного значения, рассматривая частные законопроекты, необходимые, чтобы развязать узлы земельного права и столкновения конкретных интересов. Чаще всего не требовалось ничего, кроме самого мягкого нажима, чтобы добиться завершения нужного дела. Но иногда случались неприятности, и с точки зрения Елизаветы они были гораздо серьезнее, чем думал Нил. Ибо разногласия обычно случались не между правительством Елизаветы и ее парламентом, а между самой Елизаветой и ее правительством и парламентом в союзе. Такие трудности возникали, когда обычные Елизаветины приемы политического управления оказывались неадекватными — когда ей не удавалось расколоть оппозицию в Совете, запугивая и разделяя, и когда она не могла обезвредить оппозицию подкупом, политическим соблазном и эмоциональным шантажом у себя при дворе. Когда ее попытки заткнуть рот своим министрам в Совете и при дворе проваливались, необходимо было нанести им поражение в парламенте: в качестве оружия она использовала свою собственную личность и собственное понимание своих конституционных прав.

Самыми важными инструментами Елизаветы были ее речи в парламенте, и она уделяла большое внимание их написанию, произнесению и публикации. Хотя ее лорды-канцлеры и хранители выступали от имени королевы, она также готовила и речи для себя. Она сама писала свои речи и стала квалифицированным составителем: заметно, что ее речи становились гораздо более ясными и понятными по мере того, как она набиралась опыта и обретала уверенность. За исключением подобия «годового отчета» в 1576 г., ее обращения неизменно были откликом на какую-то парламентскую петицию или проблему, часто под давлением членов Совета. Так что обычно она выступала в момент политического кризиса, когда ее справедливое негодование должно было смягчаться тактом и соблазном. Сохранившиеся черновики показывают, что ранние варианты речей были клокочущими от гнева, но затем она сбавляла тон. В первом наброске своего ответа парламентской делегации по вопросу о престолонаследии в 1566 г. она обвиняла парламентариев в измене, но это оскорбление было вычеркнуто, и, работая над текстом, Елизавета изо всех сил старалась быть великодушной к своему народу. Она особенно рассыпалась в комплиментах и заигрывала перед Палатой Общин: она пылала гневом к пэрам и епископам, которые, как она думала, должны знать, что ей лучше не перечить, но Палата Общин представляла ее любящих подданных. Хотя она обычно угрожала советникам и сурово критиковала непокорные меньшинства, ее обращения к парламентариям были обильно сдобрены лестью и обещанием заботиться об их интересах.

Елизавета часто пыталась разделить направленную на нее парламентскую фалангу, ругая епископов, или членов Совета, или воинствующих пуритан за то, что они вводят в заблуждение здравомыслящих, преданных граждан, сидящих сзади. Она обещала умеренные реформы, если бы только горячие головы замолчали. В 1585 г. она сказала советникам и представителям духовенства после религиозных диспутов в Палате Общин: «Мы не будем обвинять в этих беспорядках всю Палату, ибо, хотя в ней найдется кучка несдержанных и безрассудных голов, там есть много мудрых и благоразумных людей». Затем она признала, что кое-какие реформы в церкви необходимы, и покритиковала инерцию епископов. Королева часто давала обещания о реформах, для выполнения которых она мало что делала. Она проронила нечто туманное о монополиях в 1597 г., но в 1601 г. оказалась в ситуации, когда в Палате Общин ей об этом тактично напомнили. В 1601 г. в округах наблюдалось значительное недовольство монополиями, и в конце концов Елизавета поняла, что требовалась настоящая уступка. Она позвала спикера Крука и объявила о приостановке деятельности агрессивных монополий: «Да наполнит нас Господь благодарностью и да пошлет ей много лет правления над нами», — произнес спикер[167].

Но ключевой тактикой королевы было держаться с большим достоинством, напоминая парламентариям и пэрам, что они ее подданные, а она их богоизбранная королева. Нечего ее запугивать, сказала она им в 1566 г.: «Я ваша королева, помазанница Божья, и насилие никогда не заставит меня что-либо сделать». Елизавета угрожала тем, кто жаловался, и тем, кто их подстрекал, как в 1585 г.: «Они вмешиваются в дела выше их разумения, которые их не касаются, и за это мы призовем к ответу некоторых из них. Как мы понимаем, их поддерживает кое-кто из нашего Совета, мы их переубедим или же выведем некоторых из Совета»[168]. Она обращалась, выходя за рамки своего Совета и обсуждаемого вопроса, прямо к членам парламента вообще и к их лояльным избирателям. Иногда, как в 1576 и в 1593 гг., ее выдающиеся парламентские речи не были слышны тем, для кого они на деле предназначалась — задним рядам толпы — поэтому они бывали переписаны и распространены. Она послала копию своей речи на закрытии парламента в 1576 г., которой, по-видимому, гордилась, своему крестному сыну Джону Харингтону, и многочисленные другие копии были распространены при дворе. Тщательно подготовленная риторика не должна была пройти даром. С 1585 г. ее речи намеренно и систематически копировались и широко распространялись, они также печатались в хрониках того времени в отдельных изданиях.

Елизавета старалась снизить давление парламента и путем ограничения обсуждаемых тем. Она пыталась помешать советникам использовать парламент против нее, доказывая, что некоторые вопросы — за пределами его компетенции и могут быть решены только королевой при консультации ее Совета. В 1571 г. в своем ответе на традиционную просьбу спикера о свободе слова в Палате Общин лорд-хранитель Бэкон сообщил: королева «сказала, что было бы лучше, если бы они не вмешивались в дела государства, если только эти дела не выдвигалась на их обсуждение, а занимались бы другими делами, касающимися всего сообщества». Елизавета сформулировала новое различие между «делами государства», высокой политикой, которые парламент должен обсуждать, только если она их попросит, и «делами сообщества», теми общественными и экономическими вопросами, которыми парламент обычно и занимался. Парламент попросили не затрагивать вопросов, решение которых было прерогативой монархини. Лорд-канцлер Бромли попросил Палату Общин в 1581 г. «не заниматься делами ее государства, которые касаются ее прерогатив, а также религией»[169]. Практически, Елизавета в ряде случаев пыталась воспрепятствовать обсуждению в парламенте законопроектов — о престолонаследии в 1566 г.; о религии в 1572, 1576, 1581, 1584, 1585, 1589 и 1597 гг.; о королевских финансах в 1589, 1597 и 1601 гг. Существовало еще одно различие, на котором Елизавета настаивала. В 1599 г. Бэкон сказал парламенту: королева даровала им свободу слова при условии, что они «ни по неразумию, ни по беспечности не забудут о своем долге, почтении и послушании своему монарху». Как объяснил сэр Уолтер Майлдмей в 1576 г.: «Нам нельзя забывать о различии между свободой слова и распущенностью в словах, ибо благодаря первой люди могут выражать свое мнение свободно, но с условием, что все говорится к месту, скромно, осторожно и с почтением. Вторая, наоборот, ведет к тому, что все произносится не к месту, необдуманно, высокомерно и непочтительно, не принимая во внимание лицо, время или место». Свобода слова была разрешена, но только если ею пользовались разумно — как лаконично выразился Пакеринг в 1593 г.: «Ее Величество дарует вам свободную, но не распущенную речь; следовательно, это свобода, но с должным ограничением»[170]. Это ограничение на стиль ведения споров вызвало гораздо меньше дебатов, чем ограничение на область дискуссий, и те, кто, как Питер Уэнтуэрт, заходили слишком далеко, подвергались наказанию в Палате. Но, тем не менее, это было важное ограничение, потому что фактически оно лишило парламентариев возможности возражать против прямых королевских указов.

Не во всех случаях, и даже не слишком часто королеве удавалось ограничить парламентские дебаты «безопасными» вопросами. Члены Совета и их агенты заводили членов парламента в области, которые Елизаветой были отмечены как запрещенные, они пытались оказать на нее общественное давление — особенно по поводу престолонаследия, религиозной реформы, Марии Стюарт и внешней политики. Но у нее была возможность заставить быть осторожными всех, кроме самых решительных; она сделала свой гнев орудием любого политического расчета и заставила парламент считаться со своими прерогативами. Как написано в одном дневнике в 1572 г.: «Послание, которое запретило внесение законопроектов насчет религии в Палату, как многим кажется, нарушает свободу Палаты, но по этому поводу никто ничего не сказал»[171]. В 1601 г., когда члены парламента настроились получить какую-то реформу против монополий, шли долгие дебаты о том, как действовать по делу, так близко затрагивающему монаршую область Елизаветы. Не следует воображать, что парламент нарочно старался бросать вызов полномочиям монархини: скорее, расширяя свои прерогативы вековыми способами, Елизавета расширяла возможность ограничивать дискуссию и избегать конфронтации. Тактическими маневрами, ораторским искусством и редкими уступками Елизавета обычно мешала своему парламенту, руководимому ее Советом, представлять ей законопроекты, против которых она возражала.

И если ее приемы предотвращению не помогали, если нежелательный законопроект представлялся, она всегда могла наложить на него вето. Но парламентский успех Елизаветы измеряется как раз тем, что она редко использовала вето по важным вопросам: ей этого не приходилось делать. За тринадцать сессий на королевское утверждение Елизавете было представлено примерно 506 законопроектов: она пропустила 436 и наложила вето приблизительно на 70 — всего 14 процентов, в среднем 5 за каждую сессию. И какие же законопроекты не прошли? В 1597 г. было отклонено необычно высокое количество законопроектов, 12 из 55. Это были: законопроект о регистрации штрафов в суде по гражданским делам; о запрещении пивоварням использовать больше двух котлов; об изменении порядка наследования земельных участков; о разрешении семье Спенсеров отчуждать земли; о предотвращении двойной оплаты по цеховым книгам; законопроект о борьбе с тайными правонарушениями; о регулировании производства сукна в Эссексе и Суффолке; о разрешении Эдмунду Молиньюксу продать земли, чтобы заплатить долги; об изменении ссуд под залог; о разрешении арендаторам пользоваться землей в случае неуплаты; относительно Гарре де Малина и Джона Хангера, иностранных купцов; о подтверждении купеческого устава в Ньюкасле-на-Тайне. Только один из законопроектов, об арендаторах, затрагивал интересы короны, так почему же пострадали Спенсеры, или пивовары, или эссекские суконщики, или Гарре де Малин?

Почти все законопроекты, отклоненные в царствование Елизаветы, касались интересов частных лиц и групп. Похоже, что те, кто был против законопроекта, но не смог остановить его в парламенте, возможно, попросили королеву отклонить его. В 1585 г. судебные власти и граждане Конвея в Северном Уэльсе подали Берли просьбу уговорить Елизавету отклонить законопроект о проведении квартальных сессий Карнарвоншира только в Карнарвоне, а не в Карнарвоне и Конвее. Законопроект проталкивался парламентариями от Карнарвона. Конвей не имел своих представителей, и город вынужден был прибегнуть к просьбе о вето. Берли, по всей вероятности, помог, и Елизавета отклонила законопроект. За все время своего правления она отклонила меньше десяти законопроектов из-за того, что они вторгались в область ее компетенции или противоречили ее политике; 10 политических вето на 506 законопроектов. Только в 10 случаях (а может быть, даже 5) ей не помогло ее политическое искусство. Только тогда, когда ей не удавалось справиться со своими советниками, подкупить своих придворных, запугать своих епископов и пэров и очаровать задние ряды своего парламента — только тогда ей приходилось использовать свою конституционную власть.

Когда министры Елизаветы терпели поражение в Совете и при дворе, они обращались к парламенту — но там они тоже не могли одолеть ее. Елизавета не сдалась по вопросу о престолонаследии в 1563 и в 1566 гг., насчет религии в 1566, 1571 и 1584; по антикатолическим законам в 1571 (хотя в 1581 она пошла на компромисс). Она не уступила по поводу Марии Стюарт в 1572 г., и если уступила в 1587, то только в силу доказательства того, что Мария действительно замышляла ее убить, но еще и потому, что, просидев на троне почти тридцать лет, она поняла: чтобы удержать верность англичан, ей больше не нужно запугивать их возможным воцарением Марии. Елизавета добивалась своего, потому что она овладела искусством управления англичанами: она их нянчила. Она использовала силу своей личности и фанатичную личную преданность, которую способна была пробуждать, чтобы разрушать политические союзы, которые иногда пытались сломить ее. Те, кто кричал о решительных действиях, начинали чувствовать себя виноватыми и смущенными: они что, в самом деле сомневались в ее приверженности протестантской вере или в ее любви к своим подданным? Учитывая эффективность мифотворческого механизма, ни один мужчина не мог признаться в сомнении — а у женщин не спрашивали.

Глава 7. Королева и армия

Елизавета I прилагала постоянные усилия, чтобы заставить людей делать то, что она хотела. Она допекала своих советников, очаровывала своих придворных, нянчила своих парламентариев, и она почти всегда добивалась всего — или почти всего. Ей пришлось пожертвовать герцогом Норфолкским в 1572 г. и шотландской королевой в 1587, но она выиграла остальные политические битвы и сохранила власть над своим окружением. Но с военными и морскими командующими было иначе: здесь ее успехи были гораздо меньше. В какой-то степени это удивительно, поскольку они подвергались такому же искусу и соблазну, которые укрощали других мужчин. Ее генералы и адмиралы не составляли отдельных профессиональных групп: это были ее пэры, ее советники, ее придворные и члены ее парламента, и в другом качестве она добивалась контроля над ними. Но когда они получали командование армией, когда их посылали за моря как уполномоченных королевы, они переставали слушаться — они забывали даже о полученных приказах — и шагали по полю битвы или по палубе корабля как независимые лидеры.

Крайним случаем был граф Эссекс, который смотрел на войну как на восхитительную игру и как на возможность покрасоваться во всем блеске — пока, в 1599 г., ирландцы его не проучили. Когда в качестве английского командующего в Нормандии в 1591 г. он встречался с королем Франции, перед ним шли четыре пажа в оранжевом бархате с золотой вышивкой; на нем и на его лошади был оранжевый бархат, украшенный драгоценными камнями; перед ним играли шесть трубачей, за ним следовали двенадцать оруженосцев и шестьдесят пышно разодетых дворян в качестве эскорта. Между тем его солдаты дезертировали, потому что им не платили и не кормили их, а военные цели похода не были достигнуты. Так вел себя не только Эссекс. Командующие королевы, с начала ее правления и до конца, забывали о своих обязанностях и думали о своей собственной славе и выгоде. Отношения Елизаветы с ее военными руководителями показывают границы ее власти. Как будто бы нянино влияние простиралось только до дверей детской комнаты: а стоило мальчикам вырваться наружу, как они начинали играть в свои собственные глупые игры.

Весной 1559 г. договором в Като-Камбрези агентам Елизаветы удалось вырваться из дорогостоящей войны с Францией, унаследованной от Марии. Но французская угроза оставалась, и господствующей проблемой во внешней политике было присутствие французской армии в Шотландии — где она поддерживала католический режим против протестантских повстанцев. Испанский посол в Лондоне, который считал англичан слабыми трусами, высокомерно докладывал: «Невозможно себе представить, как эти люди боятся французов на шотландской границе»[172]. Тайный совет подозревал, что если бы французам удалось победить протестантских повстанцев в Шотландии, они бы затем вторглись в Англию и посадили Марию Стюарт на английский престол: в конце концов, Мария носила английский герб. Поэтому цель внешней политики Елизаветы была ясна: выдворить французов из Шотландии. Каким образом — это вызывало много споров. Вильям Сесил, при поддержке военных в Совете, выступал за военную интервенцию; Елизавета боялась расходов и непредсказуемости исхода и не хотела помогать шотландским повстанцам, она хотела добиться отхода французов путем переговоров. Сесил добился своего, пригрозив отставкой, если его политика не будет принята.

Решение вторгнуться в Шотландию было принято в канун Рождества 1559 г., и формирование войск началось вскоре после этого — но приказ перейти границу не отдавался до 29 марта. Это были типично Елизаветины действия, начавшиеся колебаниями и задержками и доведенные до бесславного конца, потому что политика не была достаточно ясной, а военачальники не поддавались контролю из Лондона. Невероятно долгая осада французского гарнизона в Лите была центром кампании, а неудавшийся штурм 7 мая 1560 г. был главной катастрофой. Далеко идущие причины военного поражения в Шотландии указывали на будущие проблемы. Явное предпочтение Елизаветы переговоров подтолкнуло к сверхпоспешным действиям ее командующих, которые хотели одержать славную победу до того, как королева скажет им, что война окончена. Цепь передачи приказов была усложнена тем, что герцог Норфолкский был назначен лордом-наместником севера, посредником между Советом в Лондоне и лордом Греем, командующим армией в Шотландии. Для поста Норфолка не было военного оправдания, по-видимому, этому способствовал Роберт Дадли, чтобы убрать от двора противника его предполагаемой женитьбы на Елизавете. Следовательно, на севере герцог нажимал на своих подчиненных, чтобы они побыстрей завершали кампанию и он мог бы вернуться в Лондон.

В Шотландии план Грея насчет штурма Лита требовал больше людей, чем у него было, и нехватка привела к провалу. Недели пребывания на границе с последующей осадой привели к высокому уровню дезертирства, но капитаны скрывали пробелы в своих ротах, чтобы получать жалованье, положенное бежавшим. Предполагалось, что у Грея было 9500 пехотинцев; он составил план атаки, для которого требовалось 9000, но по всей вероятности у него и 5000 не было. Наконец, от солдат потребовали невозможного. Сэра Джемса Крофта послали осмотреть пробоину в стенах Лита, которую, как думали, разрушила артиллерийская подготовка; он доложил, что французы заделали дыру и штурм обречен на неудачу. Но Грей, командующий, все равно решил штурмовать, вероятно, думая, что его репутация зависит от быстрой победы. Крофт ничего не мог сделать: так как он явно устилал свое гнездышко за счет отчислений для своей части в Берике, он не решился пожаловаться Норфолку или королеве, опасаясь, что за это Грей раскроет его злоупотребления. Так что штурм состоялся. Как и всегда на войне, передовые отряды расплатились за корыстные интересы своих командиров: штурм Лита окончился полным провалом. Французы сопротивлялись достаточно слабо, но англичанам много неприятностей доставили шотландские проститутки, которые, желая защитить своих французских клиентов, швыряли на осаждавших камни, поленья и горящие уголья. Около пятисот английских солдат было убито в атаке, и дезертирство продолжалось, так что у Грея осталось слишком малое войско, чтобы продолжать штурм. Королева была в ярости от цены всего этого, и особенно из-за необходимости посылать дорогостоящие подкрепления. Она устроила Сесилу тяжелую жизнь; он сообщал: «У меня здесь такие мучения с Королевским Величеством, она мне въелась в печенку». Но к счастью, французам тоже надоело держать армию в Шотландии, и начались переговоры о выводе обоих войск. В этом смысле стратегическая цель вторжения была достигнута, несмотря на тактическую ошибку. Но это дорогое и показательное мероприятие должно было научить Елизавету, сколь опасны военные действия.

И все же двумя годами позже королева разрешила уговорить себя на похожий, хотя гораздо более губительный поход — вторжение во Францию в поддержку восставших гугенотов. Ее увлек энтузиазм Роберта Дадли, который очень хотел добиться серьезного политического успеха после слухов о том, что он убил свою жену. А главное, Дадли старался восстановить свое доброе имя протестанта после того, как некстати стало известно, что он пытался добиться женитьбы на Елизавете с испанской и католической помощью. Итак, он бросился на международную защиту протестантов: он вел частные переговоры с лидерами французских гугенотов, он посылал во Францию своих собственных представителей, он уговаривал Елизавету поддержать вторжение. Во время дебатов Тайного совета в 1562 г., единственный раз за все свое правление, Елизавета отстаивала военные действия, угрожая принять самостоятельное решение, если Совет побоялся разделить ответственность. Но в основном командовал парадом Дадли.

Именно Роберт Дадли взял на себя инициативу в установлении связи с французскими протестантами. Его брат Амброс, граф Уорик, был назначен командующим оккупационной армией несмотря на то, что его военный опыт был весьма ограничен; французские протестанты волновались, они надеялись, что у Уорика будут опытные консультанты. Военный совет Уорика кишел протестантами-фанатиками и союзниками Дадли, и все мероприятие было задумано и выполнялось теми, кто хотел, чтобы международная Протестантская лига защищала веру от папства. Но Елизавета не полностью потеряла голову на идеологической почве. Похоже, что ее собственной целью был возврат Кале, а не защита правды. В данном случае, однако, не была достигнута ни одна цель, и во Франции дела шли плохо с октября 1562 г. до июля 1563. Французские протестанты выдали под защиту Уорика Дьепп и Гавр, но Елизавета побоялась разделить свое войско, и гарнизон в Дьеппе был слишком мал. Дьепп скоро сдался католикам, а английская армия обнаружила, что она заперта в Гавре.

Французские протестанты все больше и больше — и справедливо — начали догадываться о намерениях Елизаветы. У них не было никакого желания сдерживать французскую армию, пока англичане захватят Кале, или смотреть, как англичане поменяют Гавр на Кале. Враждующие французские фракции заключили мир, и маленькое английское войско осталось одно против французов. Казалось, Елизавета потеряла всякую надежду на успех: когда Уорик попросил подкреплений, чтобы вырваться из Гавра, она отказала; когда он попросил денег, чтобы укрепить оборону, она и в этом отказала. В гарнизоне началась чума. Вскоре уровень смертности достиг 100 человек в день, а заболевали вдвое больше, и не хватало людей для защиты укреплений. Уорик вынужден был сдать Гавр французам и увезти остатки своего войска обратно в Англию — то, что не унесла страшная эпидемия чумы. Уорик увез во Францию 3500 человек, а вернулось едва ли больше тысячи. Гаврский поход обошелся Елизавете в 250 000 фунтов, тогда как обычный доход был примерно 200 000: она вынуждена была занимать, а ее кредит на Антверпенском денежном рынке развалился. Ей пришлось обращаться в парламент за субсидией, дважды снижали уровень облагаемого, чтобы захватить и бедных в налоговую сеть. Все это было отрезвляющим уроком для Елизаветы, и катастрофа «Ньюхейвенской авантюры» привела ее к решимости избегать военных столкновений за границей. Когда Елизавета в следующий раз послала войска на континент, в 1585 г., это во многих отношениях было интригующим повторением 1563 г. Она снова послала армию на помощь протестантским повстанцам против их католического правителя — голландцы восстали против Филиппа II. Снова это мероприятие было запланировано, упаковано и продано королеве группировкой Дадли под видом защиты протестантской религии. Снова походом командовал человек из рода Дадли — сам Лестер, — и опять поход оказался дорогостоящим провалом, в котором опять больше всего пострадали солдаты — они дрожали от холода и голодали. Но в одном чрезвычайно важном отношении 1585 г. отличался от 1562: королева Елизавета с самого начала не верила в этот проект, и ее сомнения во многом способствовали его исходу. За исключением недофинансированных походов в Ирландию для подавления беспорядков, Елизавета избегала прямых военных действий двадцать два года после Ньюхейвена. Лестер и его союзники обрабатывали ее с 1576 г., чтобы она санкционировала военное вмешательство в Нидерландах, но она сопротивлялась и прибегла к ряду менее дорогостоящих действий. В конце концов она согласилась, когда ее к этому вынудила серия дипломатических неудач.

В июне 1584 г. смерть рябого герцога Алансонского, когда-то ею любимого, лишила ее орудия, которое она использовала для соблюдения интересов Франции в защите Нидерландов от Испании. В июле убийство Вильгельма, герцога Оранского, устранило то, что казалось единственной связующей силой в разъединенных провинциях: военное продвижение Пармы ускорилось, и ряд голландских городов сдались испанскому оружию. В декабре 1584 г. французская Католическая лига подписала договор с Филиппом II в Жуанвиле, так что Елизавета столкнулась с возможностью испанского господства и во Франции, и в Нидерландах, что ставило Англию перед опасностью вторжения. Поэтому в августе 1585 г. Англия и Генеральные штаты Объединенных Провинций подписали договор в Нонзухе, по которому Елизавета брала голландцев под свою защиту и обещала выделить им 6400 пехоты, 1000 кавалерии и 126 000 фунтов ежегодно на их содержание. Но — недоброе предзнаменование — королева немедленно нарушила договор, послав тайного эмиссара к герцогу Парме, чтобы рассказать ему о союзе и предложить ему пойти на уступку голландцам.

24 сентября 1585 г. Елизавета наконец согласилась назначить Лестера генерал-капитаном армии в Нидерландах. Лестер тут же послал 200 писем своим друзьям и союзникам с приказом об отплытии — но 25 сентября королева приказала ему прекратить подготовку. Хотя задержка оказалась короткой, были еще проволочки в конце октября из-за сомнений королевы относительно стоимости и риска эскалации. Официально Лестер был назначен в середине ноября и получил право вести войну в Нидерландах по своему усмотрению, но инструкции, которые он получил в декабре, содержали ограничения: «Мы требуем от Вас такого ведения дел, чтобы война была скорее оборонительной, чем наступательной, и чтобы всеми возможными силами вы избегали опасности сражений»[173].

Лестер считал свой поход первым шагом к созданию Лиги протестантов для сокрушения власти католиков; Елизавета видела в нем средство уговорить Филиппа соблюдать местные свободы его бургундских подданных.

Елизавете не нравилась экспедиция Лестера, и она не верила в ее успех. Она откладывала отъезд своего генерала до декабря 1585 г., хотя первые отряды переправились в Нидерланды в августе, Оказалось, что она не хочет выкладывать деньги на подготовку к операции, и Лестеру пришлось просить заем у Сити в 25 000 фунтов под залог своих собственных поместий. Она открыто заявила при дворе, что ей не нравится этот поход, обеспокоив таким образом своих голландских союзников и обнадежив Парму, испанского командующего. Елизавета продолжала вести переговоры с Пармой, из-за чего Лестер нервничал, полагая, что его используют в каких-то целях и оставят в дураках. Он обеспокоено писал из Нидерландов, прося подкреплений и сведений о намерениях королевы, и его агенты при дворе подтверждали его опасения. Томас Вавасур докладывал в марте 1586 г.:

«Я понимаю со слов Ее Величества, что от неопределенного мира отказа не будет, и для этого Вы используетесь всего лишь как орудие; ибо, разговаривая с Ее Величеством о необходимости вывести солдат в поле, я понял, что она совершенно заткнула уши, особенно относительно расходов. „А что, — говорит она, — если тем временем наступит мир?“»[174]

Предприятие Лестера в Нидерландах почти полностью повторило кампанию 1560 г. Королева рассматривала свою армию как противовес в торговле, она хотела, чтобы ее военачальник сохранил войска и тратил как можно меньше; военачальник же считал, что бездействующая армия ничего не достигнет, и пытался воевать, но для этого у него было слишком мало людей и не хватало денег. Дело усложнялось еще одним обстоятельством. Граф знал, что, пока он отсутствует, у него при дворе слабая позиция, и подозревал, что Берли, Кобем и Крофт интриговали против него. Неудивительно, что он хотел поднять свои позиции в Нидерландах и поглубже втянуть Елизавету в голландские дела. Когда Генеральные Штаты предложили ему должность генерал-губернатора, он ее принял, несмотря на настояния королевы, что он не должен делать ничего, что может быть истолковано как утверждение ее власти и ответственности. Голландцы хотели безвозвратно привязать Англию к своей борьбе, и Лестер думал, что он не может нанести поражение Парме, если не будет объединенного командования. Он принял эту должность, хотя и знал, что Елизавета придет в ярость, и позволил, чтобы его титул объявили по всем Нидерландам.

Но ярость королевы превзошла его ожидания: она подумала, что голландцы одурачили Лестера, а он дурачит ее. Елизавета ему написала: «Наше ярко выраженное желание и приказ таков, чтобы, бросив все задержки и оправдания, Вы немедленно, как повелевает долг Вашей верности, подчинились и выполнили все, что Вам скажет податель сего от нашего имени: и не вздумайте ослушаться, так как за невыполнение Вам придется ответить по самой страшной строгости!» Податель, сэр Томас Хенедж, сказал Лестеру, что он должен публично отречься от должности генерал-губернатора. Это было унизительно. Когда Хенедж доложил королеве, что было бы неразумным подорвать авторитет Лестера и обидеть голландцев таким заявлением, она ответила: «Делайте, как вам приказывают, а свои рассуждения оставьте для своих собственных дел!». Через месяц Елизавета все еще не успокоилась; брат Лестера писал ему: «Крайний гнев нашей госпожи скорее увеличивается, чем утихает, и приводит к исторжению страшных угроз в твой адрес. Поэтому прими те меры предосторожности относительно себя, какие только можешь, и не верь ее словам, потому что злоба ее велика и неутолима, так думают здесь самые мудрые»[175].

В конце концов, после значительного давления на королеву со стороны членов Тайного совета, дело потихонечку замялось. Лестер не должен был публично отрекаться от звания, но он и все остальные должны были забыть, что он его когда-либо получал. Был достигнут компромисс, но только спустя месяцы после мучительного политического конфликта, который помешал ему принести в Нидерландах хоть какую-нибудь пользу, Лестеру удались мелкие военные успехи в ходе летней кампании 1586 г.; но ему мешало то, что он не умел воевать, что у него были плохие отношения с более опытными заместителями и недоверчивыми голландцами; что система призыва и снабжения в Англии была плоха, а Елизавета не хотела тратить людей и деньги. Королеве была нужна война подешевле, и она не желала признавать, что такой не бывает. У Лестера всегда не хватало людей. Роты всегда были малочисленны из-за недостаточного набора, смертности и дезертирства, и капитаны были заинтересованы в том, чтобы все так и оставалось — они требовали плату за всех солдат в списке и присваивали то, что полагалось мертвецам и дезертирам. К тому времени, когда сам Лестер добрался до Нидерландов, армия его вдвое сократилась против бумажной: понадобилось три месяца жалоб, пока королева прислала 2000 подкрепления, но денег на них не выделила.

Лестеру выдавали деньги, недостаточные для оплаты, снабжения и оборудования, поэтому дезертирство продолжалось и решительные военные действия были невозможны. В своей решимости потратить не больше, чем было совершенно необходимо, Елизавета посылала недостаточно, и посылала нерегулярно — хотя правда и то, что финансовый контроль ее военачальника никуда не годился, а отчеты его были просто смешными. Итак, солдатам не платили, они вынуждены были кормиться за счет своих голландских «союзников», что плохо сказывалось на отношениях. В гарнизоне Девентера дела пошли настолько плохо, что сэр Вильям Стенли и Роланд Йорк сдали город Парме и увели свои ирландские войска сражаться на стороне испанцев — что еще больше ослабило позиции Лестера в Генеральных Штатах. Когда он не смог удерживать осаду Слейса и город сдался, Елизавета решила искать соглашения с Пармой, и это окончательно добило репутацию Лестера в Нидерландах. Он отказался от командования в декабре 1587 г. и вернулся в Англию униженный, если не опозоренный.

Английское войско оставалось в Нидерландах до конца правления: в 1603 г. подсчитали, что это обошлось в 1419596 фунтов, вероятно, шесть лет обычных поступлений в казну, и трудно сказать, было ли достигнуто что-нибудь существенное. Может, единственным реальным достижением было отрицательное: армия в Нидерландах спустила Англии на голову испанскую Армаду. Ибо что бы ни измышляла английская националистическая историография, Армада посылалась не затем, чтобы покорить маленькую храбрую Англию; она была послана, чтобы вытеснить маленькую назойливую Англию из Нидерландов. Инструкции Филиппа II своим военачальникам были следующими: как только они разгромят оборонительную армию Елизаветы, они должны потребовать терпимости для английских католиков (папский заем говорит о том, что он должен был об этом попросить) и ухода Англии из Нидерландов. Похоже, Филипп был гораздо больше поражен английским вкладом в защиту Соединенных Провинций, чем большинство историков. Но стоимость борьбы с Армадой, как полагают, 161 000 фунтов, должна быть добавлена к стоимости Нидерландской кампании, хотя и косвенно, и в целом получается 1 580 781 фунт. Милый друг Роберт Дадли, граф Лестер, обошелся крайне дорого. Поражение испанской Армады в 1588 г. ничего не решило. В Нидерландах все еще находилась успешно действующая испанская армия, испанцы по-прежнему поддерживали французских католиков против гугенотов, и оставался риск испанского вторжения: в 1596 и в 1599 гг. тоже были армады. В 1591 г. сэр Роджер Вильямс, опытный армейский командир и самозванный стратег, говорил на Тайном совете, что было три способа заставить Испанию смириться: победить испанскую армию в Нидерландах; операции и на море, и на суше, чтобы досаждать побережью Испании и Португалии; военно-морские вылазки в Атлантический океан, чтобы перекрыть поток испанского серебра из Мексики и Перу. Вряд ли этот анализ сильно обнадеживал: наземные операции были бы чрезвычайно дорогими; смешанные было бы трудно координировать; а военно-морской вариант был чересчур неопределенным — флот с серебром мог себе тихо ползти сквозь Атлантические штормы, а английский флот невозможно было без конца держать в море, чтобы создать эффективную блокаду. Каждый из этих вариантов имел в Совете и при дворе своих сторонников, а дебаты способствовали фракционным конфликтам 1590-х гг.

Существовала партия, руководимая графом Эссексом, лордом Уиллоби и сэром Робертом Сидни, поддерживающая старую программу Лестера о высадке на континент и решительных военных действиях в защиту голландских и французских протестантов. Военно-морское лобби во главе с лордом-адмиралом Говардом и сэром Уолером Рэли при поддержке Сесилов защищало войну на море, доказывая, что она дешевле, безопаснее и имеет большие шансы на успех. Елизавету привлек более дешевый вариант, особенно учитывая, что трофеи из испанских портов и кораблей могли привлечь частные вложения в экспедиции. Политически группа Эссекса была слабее, а то, что Сесил держал железной хваткой раздачу милостей, мешало графу проталкивать своих союзников. Итак, королева обычно поддерживала морское лобби, хотя временами ее вынуждали к сухопутным кампаниям во Франции, где она не хотела торжества Испании. Но существование соперничающих стратегий и резкий раскол двора означали, что и сухопутное, и морское планирование часто было непонятным и ошибочным, и политическая линия редко доходила до решающего заключения. И самое главное, Елизавета снова и снова убеждалась, что, как только армия или флот покидали берега Англии, она не могла контролировать командующих.

Невозможность контроля на море была продемонстрирована в 1589, 1596 и 1597 гг., когда королева послала морские экспедиции с четкими инструкциями ослабить Испанию. Лишь только корабли выходили из Ла-Манша, командующие поступали так, как хотели, и силы Елизаветы тратились на защиту личных интересов и амбиций. В феврале 1589 г. Елизавета отправила недвусмысленные приказы сэру Фрэнсису Дрейку и сэру Джону Норрису: они должны были уничтожить корабли, которые остались от Армады в испанских портах Бискайского залива, чтобы предотвратить еще одно нападение, и как только это будет выполнено (и только тогда) они должны были захватить Азорские острова как базу для дальнейших действий против кораблей с серебром. Первоначальный план, в сентябре 1588 г., предусматривал и нападение на Лиссабон, но от этого отказались, когда поняли, что уцелевшие корабли Армады поплыли в Сантандер и Сан-Себастьян, а не в Лиссабон и в Севилью. Однако все мероприятие планировалось как коммерческое предприятие: королева давала 20 000 фунтов, командующие и их сторонники по 40 000 — и вложившие деньги ожидали прибыли. Но окончательные приказы Елизаветы оставляли слишком малый зазор для добычи, и от потопления испанских кораблей денег ожидать не стоило.