Елизавета I Английская

Несмотря на ее личный протестантизм, страх Елизаветы перед католиками привел ее к тому, что она смотрела на религию с точки зрения политической целесообразности. В глупой героической проповеди в феврале 1570 г. Эдуард Диринг заявил ей в лицо, что она предает веру ради узкосветских интересов. Он перечислил все, что мешало церкви проводить эффективную евангелическую работу, и повернулся к королеве: „И все же Вы, пока творятся все эти ереси, Вы, кому Господь препоручил заботу о церкви, Вы сидите спокойно и остаетесь беззаботной. Пусть люди делают, что хотят. Возможно, это не затрагивает Ваше управление, и поэтому Вы довольны, оставляя все на своих местах“. Политические приоритеты Елизаветы ставили ее епископов, особенно первое поколение, в затруднительное положение. Королева навязывала им свои требования по ведению обрядов и одежде, что им не нравилось, да еще при этом лишала их общественной поддержки и ожидала, что они станут послушно нести груз повиновения. Она приказала им бороться с нонконформистами, но ее советники препятствовали этому и защищали неподчинившихся. Она надеялась на то, что они будут ей беспрекословно подчиняться, и презирала за промахи, но при этом подрывала их статус и ослабляла их власть, постоянно присваивая принадлежавшую им собственность. В 1575 году архиепископ Паркер жаловался: „Ее Величество назначила меня верховным церковным правителем, но как можно управлять, когда все настолько хитро запутано?“[66].

Королева заставляла своих епископов выполнять трудную и иногда неприятную работу, но при этом лишала их возможности выполнять ее достойно. Церковные пожертвования, которые должны были поддерживать престиж епископов и финансировать более эффективную их работу, на самом деле шли на реализацию политических целей. Официальное отношение к епископальной собственности стало очевидным в самом начале правления Елизаветы. Акт 1559 года об обмене давал королеве право заменять церковные десятины, передаваемые во владение светским лицам, епископальными землями, которые временно остались без пастыря. Возможно, этот акт был рассчитан на быструю выгоду для королевской власти после лишения бенефиций епископов Марии. Решительное противостояние протестантских епископов смягчило удар, вызванный актом, и замены были произведены только в одиннадцати епархиях, так что потери были скорее незначительными, чем разрушительными. Гораздо больший урон принесли дополнительные положения акта. Сдача в аренду епископальных земель была ограничена сроком до двадцати лет, если арендатором выступала не королева. Это вынуждало епископов сдавать земли в долгосрочную аренду Елизавете, которая затем раздавала их в качестве наград своим советникам, придворным и аристократии.

Первоначально Елизавета не злоупотребляла этой хитрой уловкой. С 1559 по 1573 год ею было принято только четыре долгосрочных аренды, две из которых перешли впоследствии к Вильяму Сесилу, а остальные две — к членам Тайного кабинета. Но уже с 1574 по 1603 год состоялось пятьдесят семь аренд, сроком от 40 до 120 лет. Подобные аренды стали условием назначения епископов. В 1584 году, по уверениям Рэли, Годвин получил епархии в Бате и Уэльсе в обмен на сдачу в аренду Вивелискомба сроком на девяносто девять лет.

После назначения Скэмблера епископом Нориджа, он в 1588 году сдал в аренду сроком на восемьдесят лет шестьдесят одно поместье, которые впоследствии перешли к сэру Томасу Хиниджу. Иногда возникали протесты. Так, Хаттон, лишившись в 1594 году возможности получить епархию Йорка, подверг сомнению моральную сторону действий королевы. Роберт Сесил предупредил его, что „такие тонкости не следует принимать в расчет, когда речь идет о приказе столь высокопоставленной особы“. Когда Билсон получил Винчестер, ему пришлось отдать сэру Фрэнсису Керью аренду стоимостью в две тысячи марок. В 1596 году Елизавета прямо писала ему: „Нам необходимо вознаградить его за долгую службу быстрой арендой, которая не составила бы значительной потери для епархии“. Но для жадных придворных это второе условие не всегда имело силу. В 1592 году Елизавета потребовала от епископа Солсберийского сдать Шерборн в аренду Рэли, но последний грубыми запугиваниями заставил следующего епископа продлить аренду до 1599 года. Не удивительно, что Харингтон однажды высказался по поводу того, что придворные больше привыкли „жить за счет церкви, чем молиться в церкви“[67].

Елизавета запугивала епископов, лишала их доходов и истощала их силы. Право назначать епископов давало ей контроль над честолюбивым духовенством. Когда Ричард Флетчер потребовал в 1589 году бристольскую епархию, ему пришлось сдать часть собственности, принадлежавшей уже плохо обеспечиваемой епархии. Вскоре ему удалось стать одним из любимых священников королевы, отчасти благодаря проповедям, отчасти — лести. Харингтон докладывал, что тот знает о том, чем может доставить радость королеве, и будет пользоваться этим, несмотря на обиды окружающих». Но в 1595 году Флетчеру пришлось поплатиться так же, как и другим. Когда ему было заявлено, что перевод из Вустера в Лондон будет стоить ему сдачи в аренду земли сэру Эдуарду Денни сроком на девяносто девять лет, он стал возражать против «скандалов, к которым приводят подобные условия получения церковного сана». Но его желание стать епископом Лондона было настолько сильным, что через две недели он принес унизительные извинения, пообещал аренду и воздал хвалу «Ее Величеству за самую внимательную заботу о сохранении церковных пожертвований!»[68] Подобные лицемерные заявления и две тысячи фунтов стерлингов, выплаченных им придворным, на которых указала Елизавета, вернули ему милость королевы. Но только временно. Возможно, с целью возместить свои убытки Флетчер женился на богатой лондонской вдове. Елизавета была в бешенстве. Это была вторая женитьба епископа. Если иметь одну жену считалось несчастьем, то вторая была уже свидетельством легкомыслия. Флетчер был отдален от двора и на какое-то время отстранен от должности епископа. Вскоре он умер, как говорили, от королевской немилости и злоупотребления табаком. Только одному епископу удалось сохранять расположение Елизаветы в течение всей жизни. Это был Джон Уитгифт, архиепископ Кентерберийский с 1583 по 1604 год, ее «маленький черный муж». Архиепископ Йоркский отмечал, что «она всегда выказывала ему особое расположение»[69]. Она поддерживала Уитгифта в борьбе с Советом в 1584 году, когда предпринимались попытки пресечь его конформизм, и в 1586 году сделала его советником. Когда королева была на смертном ложе (1603), она призвала к себе Уитгифта и умерла, крепко сжимая его руку. Но даже Уитгифт не имел полной свободы действий. В 1595 году он попытался разрешить религиозный спор в Кембридже, введя девять догматов о предопределении как оплоте православия. Но в планы королевы не входило способствовать дальнейшему разделу церкви. Елизавета заставила Уитгифта отменить догматы. Возможно, при этом она угрожала ему «судебным» преследованием за посягательство на ее суверенитет. Она позволила ему читать себе наставления по поводу необходимости сохранения собственности церкви, но не могла допустить того, чтобы его критика мешала ей понемногу присваивать эту собственность.

Елизавете было выгодно обладать правом на доходы от епархий, не имевших епископов, и некоторые из них целенаправленно оставались пустующими в течение долгого времени. Пять лет она оставляла епархии Глостера и Солсбери без епископов, Чичестера — семь лет, Бристоля — четырнадцать и Или — девятнадцать лет. При этом обанкротившийся граф Оксфорд получал от королевы пенсию из доходов илийской епархии. Епархия Оксфорда оставалась без епископа с 1568 по 1589 и с 1592 по 1603 год. Когда же он был назначен в 1589 году, ему пришлось отдать короне все имения, которые затем перешли к графу Эссексу. Даже в конце своего правления, когда королева создала епископат по своему вкусу, готовый исполнять любые ее приказания, она все равно продолжала злоупотреблять своей властью верховного правителя. Церковная собственность находилась во власти финансовых нужд двора и требований придворных, а религия стояла на службе политических расчетов королевы. При всем своем искреннем протестантизме королева использовала церковь как орудие политики. Возможно, она и была орудием Бога, но англиканская церковь была ее собственным орудием.

Глава 3. Королева и знать

Елизавета была особой задиристой, и, как большинство людей такого нрава, она отыгрывалась на слабых и считалась с сильными. Она могла добиваться уступок от духовенства и унижать его, но с высшей знатью надо было обращаться гораздо осмотрительнее. Королева могла дать пощечину графу Эссексу, если он уж очень сильно на это напрашивался, но ведь он был делом ее рук, ее забавой, и, несмотря на все его усилия, у него не было основы для самостоятельной власти. Однако с наследственными магнатами Англии дело обстояло иначе: их приходилось завлекать соблазнительными словами и подкупать милостями, поскольку они были ей нужны. На это было две причины. Во-первых, по сложившейся традиции знать считалась родней монарха: письма королевы к придворным начинались с нежного «Дорогой кузен», и аристократия составляла ее естественное окружение. Монархия ярче всего блистала, когда она отражала великолепие высокопоставленных приближенных, и достоинство королевы подчеркивалось достоинством ее знати. Вторая причина была прозаичнее и важнее: пэры обладали властью, и королева этой власти боялась и хотела ее ограничить.

В Восточной Англии власть герцога Норфолка вызывала благоговение. У него был роскошный дворец в Норидже, где он развлекал гостей и старался их поразить, административный центр в Кеинингхолле и ответвления во Фрэмлингеме, Касл Райзинге, Тетфорде и Касл Ейкре. По монаршей льготе он имел полное господство над 414 поместьями и имел право на верность и службу владельцев и арендаторов объединенных земельных владении в Норфолке и Суффолке, где хорошие отношения поддерживались благодаря благожелательному управлению поместьями. Герцог покровительствовал многим семьям графства, и служба Говардам была давней традицией для них. Он выдавал патенты на должность мировым судьям, в 1560-х гг. половина из них была назначена по его рекомендации, и парламентские выборы были у него под контролем; в Норфолке он называл членов парламента в Касл Райзинге, Кингслинне, Большом Ярмуте, Норидже и Тетфорде, и он также выбрал двух представителей графства в парламенте во время дополнительных выборов в 1566 г. В Восточной Англии Елизавета вынуждена была править при посредстве Томаса Говарда, или ей надо было его уничтожить, так велико было унаследованное им могущество.

Герцог Норфолк был уникален: ни у одного другого магната не было именно такого сочетания огромного богатства, обширных и расположенных рядом поместий, свободы, преданных арендаторов, влияния на выборы и военной силы. Но были и другие аристократы, власть которых, хоть и не такая сильная, не могла не приниматься во внимание — графы Перси из Нортумберленда на крайнем северо-востоке, графы Уэстморленд и Камберленд на северо-западе, графы Дерби в Ланкашире и Чешире, графы Шрузбери на севере центральной части, графы Пембрук в Уилтшире, графы Бедфорд в Корнуэльсе, графы Арундел в Суссексе и другие пэры с более локализованным влиянием. Поскольку Англия была «федерацией графств» — это была федерация, управляемая местными магнатами, — местная власть магната могла быть достаточно велика, чтобы сделать его влиятельным и в центре. Аристократы были важными посредниками — представитель графства при дворе и представитель двора на уровне графства. С ними нельзя было не считаться.

Во время царствования Елизаветы ведущая роль магната в управлении графством получила официальное закрепление в звании лорда-наместника, что ставило под его контроль местную милицию и давало ему титул главы местной администрации. С точки зрения короны, эта должность ограничивала местную власть в королевских интересах; местная власть «давала взаймы» то влияние, которого корона сама по себе не имела на местности. С точки зрения знати, должность наместника давала звание, юридически закрепляющее местное превосходство и создающее правовой механизм, при помощи которого это превосходство могло осуществляться. В некоторых графствах это была погремушка, которой надо было размахивать перед аристократами, соревновавшимися в своей преданности королеве; в других иногда выбора не было, и чтобы от назначения лорда-наместника был толк, нужно было назначать человека из влиятельного семейства. Фактически, в некоторых графствах это звание было наследственным: Стэнли в Ланкашире и Чешире, Толботы в Дербишире, Гастингсы в Лестершире и Ратленде, Греи в Бердфордшире, Говарды в Суррее, Герберты в Сомерсете и Уилтшире, Бриджесы в Глостершире. Когда в 1595 г. Вильям Бриджес, лорд Шандос, услышал разговоры, что он может потерять пост в Глостере, он возразил, что это будет бесчестьем, поскольку данная должность всегда принадлежала его семье. Эти назначения и ограниченная сменяемость на многих других местах показывают, до какой степени королевская власть находилась в зависимости от отдельных знатных родов.

Контроль знати над выборами также свидетельствует об их власти на местах и зависимости от них монарха. Аристократы часто решали, кто будет избран, и чтобы управлять Палатой Общин, короне надо было поддерживать хорошие отношения с лордами. Во времена Елизаветы все известные члены парламента от Уилтона были креатурами графов Пембрук, которые контролировали также выборы в городах Олд Сэрум, Даунтон и Кардифф. Самое главное, Пембрук организовывал набор кандидатов на выборах от графства Уилтшир и предупреждал претендента на выдвижение в 1572 г.:

«Я даровал свое согласие, и мои соображения таковы: я зарезервирую за всеми джентльменами то, что им причитается, и это означает, поскольку время от времени парламенты распускаются, что они будут выбраны, сначала одни, потом другие, кто и когда подойдет, с той целью, чтобы они набрались опыта в делах и состоянии своей страны».

Приблизительно треть членов парламента от мелких городов выбиралась благодаря влиянию какого-то могущественного вельможи, часто в результате прямого нажима. Граф Лестер известил горожан Денби в 1572 г. на случай, если они отвергнут предлагаемого им человека: «Можете быть уверены, что навсегда потеряете мою дружбу и расположение, и я никогда больше не буду помогать вам в ваших делах»[70]; горожане приняли мудрое решение послать ему незаполненный бланк для результатов выборов, а он вписал имя своего кандидата. Более крупные города могли сопротивляться, и когда Лестер запросил незаполненный бланк для результатов от Глостера, ему отказали. Но в основном знать своего добивалась. Граф Эссекс коллекционировал избранных от городков, как кто-нибудь другой мог коллекционировать картины: в 1593 г. половина городков в Уэльсе выбрала в парламент кандидатов Эссекса.

Подавлять графства было труднее, хотя более мелкие могли и подавляться. Роберт Норт заседал в качестве старшего рыцаря от Кембриджшира в 1509 и 1563 гг., он продолжил карьеру в звании лорда Норта в 1564 г., а с 1569 по 1600 г. он был уже лордом-наместником и контролировал выборы: с 1584 г. всеми парламентариями от графства были его сыновья или заместители. В лестерширских выборах члены рода Гастингсов занимали девять из двадцати определенных Елизаветой мест и получили оба места от графства в 1584, 1586 и 1597 гг.: на городских выборах в Лестере Джордж Белгрейв добился своего избрания тем, что появился в ливрее Гастингсов и заявил, что его поддерживает граф Хантингдон. Как только приближались выборы, лорд объявлял свою волю. В 1584 г. граф Суссекс писал лорду Морданту о том, что он поддерживает Томаса Радклиффа в Бердфордшире: «Я с почтением сообщаю это Вашей светлости, чтобы он мог получить ваши голоса и те голоса, которых Ваша светлость может добиться». В 1597 г. лорд Чарльз Говард сообщал сэру Вильяму Мору, что его собственный сын будет избираться от графства Суррей: «О чем я счел полезным поставить Вас в известность, так как Вы один из самых избранных моих друзей, чтобы Вы могли этому способствовать и споспешествовать»[71].

Лорд-наместник мог использовать свое собственное влияние, клясться в верности королеве и заявлять, что он так поступает в интересах короны. В 1601 г. граф Хартфорд писал Джону Тинну, чтобы заручиться поддержкой своих двух кандидатов от Уилтшира:

«Мне очень нужны не только Ваши голоса, но, чтобы результаты были как можно лучше для королевы, я также крайне нуждаюсь в Вашем содействии и содействии Ваших друзей, участвующих в этих выборах в Уилтоне в следующий вторник в день Св. Михаила, чтобы они оказали всяческую возможную помощь в завершении этого дела; умоляю Вас сообщить о моем желании, чтобы присутствовали все, кого Вы сочтете нужным, и уверяю Вас как в том, что с благодарностью принимаю Ваши усилия, так и в моей благодарности всем, кто мне хоть как-нибудь в этом поможет, ибо я считаю, что это будет полезно для всего графства»[72].

Интересы собственные, графства и монархии — вот что нужно было обеспечить, уговорив сторонников Тинна голосовать за кандидатов Хартфорда. Итак, представители аристократии занимали должности на местах, влияли на парламентские выборы и заседали в Палате Лордов; им принадлежал социальный престиж, земельные богатства и людские резервы. В мирное время они управляли графствами; когда приближалась война, они собирали войска; во время войны они командовали армиями и флотами. Короче, власть принадлежала им. Елизавета нуждалась в таких людях, чтобы сделать свое правление эффективным; без них она могла только произносить гневные, но безрезультатные речи, визгливо понося Тайный совет. Но ей необходимо было добиться, чтобы власть знати использовалась в ее интересах, и ей надо было держать знать под контролем.

Один способ управы на высшую знать у нее был — это было ее количество. Когда Елизавета взошла на престол, было пятьдесят семь пэров; когда она умерла — пятьдесят пять. Она даже не компенсировала прекращение мужской линии нескольких родов и шесть лишенных звания за предательство; она определенно не компенсировала рост населения и увеличение количества поместного дворянства. Отношение королевы к высшим титулам было крайне консервативным. Шесть титулов было возвращено родам, которые их потеряли, и было разрешено передать два титула по женской линии. За сорок четыре года всего десять человек было титуловано вновь, и это были ее родственники или родственники уже существовавших пэров: единственным действительно «новым» человеком был Вильям Сесил, лорд Берли. Елизавета совершенно намеренно сокращала количество пэров. В 1588–1589 гг. Берли планировал влить в группу новые силы, и королева одобрила список из пяти повышений и семи новых титулов, составленный на основе короткого перечня четырнадцати ведущих претендентов — но она передумала, и проект кончился ничем. В 1598 г. Эссекс ходатайствовал о титуле для своего союзника сэра Роберта Сидни; королева возразила: «Но… что мне делать со всеми теми, кто претендует на титулы? Возможно, я хотела бы пожаловать звание ему и еще одному-двум, но многим — ни за что. А очень многие их друзья надоедают мне, чтобы я это сделала». Каким бы сильным ни было давление, Елизавета не уступала, она была и против иностранных пожалований: она была в ярости, когда сэр Томас Арундел вернулся в Англию в 1596 г. с титулом графа Священной Римской империи, и отказалась его признать. Почести должны были исходить только от самой королевы: как она сказала сэру Николасу Клиффорду, когда он получил французскую награду: «На моих собак надевают мои ошейники!»[73].

Елизавета и ее советники очень строго следили за существующими пэрами. Она требовала от представителей знати, чтобы какое-то время они проводили при дворе, где она могла бы за ними следить. Приблизительно две трети пэров в каком-то смысле были придворными и в начале, и середине ее царствования, хотя, похоже, к 1590-м гг. это соотношение уменьшилось — тогда Елизавета явно обнаружила свои намерения; и в 1596 г. приказала Эссексу вернуть с полдюжины молодых аристократов, которые поспешили с ним на освобождение Кале. Берли был ходячим каталогом английской аристократии: «И разве он не знал хоть одного аристократа или джентльмена и их места пребывания, связей и родословных?» — писал слуга[74]. В его доме в Тиоболдзе были настенные надписи по генеалогии и геральдике ведущих родов, и у него были карты резиденций главных семей каждого графства, так что он всегда мог вычислить их связи и союзников. Частично этот интерес являлся результатом его интереса к древностям и снобизма, но это было и проявлением выдающегося политического мышления.

Королева Елизавета ограничивала число знати и держала ее под строгим наблюдением. Но она не старалась, если только ее к этому не вынуждали заговоры и мятежи, уничтожить магнатов или подорвать их могущество — за исключением очень неспокойной и опасной области на крайнем севере, где пограничная служба и гарнизонные команды создавали значительную дополнительную силу. В 1559 г. Сесил просил своего старого союзника, сэра Ралфа Садлера: «Пошлите мне шифрованное сообщение о том, что Вы думаете о смене смотрителей границы на западе, востоке и в центре, ибо отсюда кажется, что в данный момент это очень нужно»[75]. Нужны были более надежные люди, и Садлер высказал свои предложения. В результате граф Нортумберленд потерял восточную и среднюю границы, хотя этот пост всегда принадлежал его предкам; восточная граница отошла к старому вояке лорду Грею, а позже к надежному протестанту с юга графу Бедфорду. Средняя граница досталась местному врагу семейства Перси сэру Джону Форстеру, поскольку было ясно, что он постарается укрепить свою собственную власть в ущерб Нортумберленду. Лорда Дейкра, смотрителя восточной границы, похоже, держали при дворе, но когда в 1563 г. он умер, его семья потеряла должность. После смерти Шрузбери наместничество на севере перешло к сменяющим друг друга надежным чужакам — графу Ратленду, архиепископу Янгу, графу Суссексу и, самому надежному из всех, кузену Елизаветы, графу Хантингдону, с 1572 г.

На северной границе Тюдоры всегда сталкивались с дилеммой. Что лучше: доверить должность могущественным местным лордам, которые будут эффективными правителями, или использовать людей, которых легче держать под контролем, но которым не хватает авторитета на местах? Елизавета, в отличие от ее отца, решительно выбирала второй подход, и север управлялся не местными крупными магнатами, а надежными южанами или честолюбивыми северянами меньшего масштаба. В 1569 г. смотрителем восточной границы и правителем Берика был кузен королевы лорд Ханздон, и ему помогал сэр Вильям Друри из Бакингемшира; соперник семейства Перси Форстер был смотрителем средней границы, послушный (рангом ниже) лорд Скроп был смотрителем западной границы; а совет на севере возглавлялся Суссексом и опытным администратором сэром Томасом Гаргрейвом. Вероятно, королева сделала мудрый выбор; когда в 1569 г. вспыхнул мятеж, правление севера осталось несокрушимым и подавило восстание, что явилось резким контрастом по сравнению с 1536 г., когда во главе восставших стояло правительство провинции, послушное северянину. Но частично восстание 1569 г. было результатом потерянных милостей: дарованием должности можно было сохранить верность могущественного магната, с потерей должности исчезала и преданность.

Королеву определенно — и справедливо — тревожило отсутствие преданности на севере, и она пыталась ослабить потенциальных противников. Но затем северная знать обнаружила, что к недовольству за ее оппозицию религиозной политике монархии добавились личные обиды, и свинцовый рудник графа Нортумберлендского был захвачен королевой в результате юридической придирки. Когда католическая фракция Гизов добилась господства в Париже и устроила резню французских протестантов в Васси в 1562 г., Елизавета испугалась за стабильность в своем собственном королевстве: она послала группу своей самой надежной южной знати, включая четырех ее собственных родственников, в Йоркшир на охоту, чтобы предупредить какие-либо насильственные действия со стороны католических магнатов. К 1565 г. Мария Стюарт была уверена, что графы Камберленд, Дерби, Нортумберленд, Шрузбери и Уэстморленд могут быть привлечены на ее сторону и поддержать ее претензии на английский трон, так как все они были приверженцами «старой религии»[76]. На деле Мария становилась ключевой фигурой для перспектив английской знати, особенно после ее бегства в Англию в 1568 г.

Как только Мария оказалась в Англии под арестом, она тут же стала центром двух групп заговорщиков в рядах английской знати. На севере Нортумберленд, Уэстморленд и Ленард Дейкр замышляли освободить Марию силой, чтобы можно было ее использовать как номинальную фигуру для получения у Елизаветы религиозных уступок. Если бы Мария была признана наследницей, заговорщики могли быть уверены в будущих милостях, или, если бы они проявили нетерпение, можно было низложить Елизавету и сделать королевой Марию, хотя бы при испанской поддержке. При дворе образовалась коалиция вельмож, выступавших против Сесила: Норфолк, Арундел и Ламли, а также примыкавшие к ним Винчестер и Пембрук, которые надеялись вынудить Елизавету разрешить Норфолку жениться на Марии. Частично это был способ сохранить английское наследство, надев на Марию узду и сделав ее более приемлемой для Елизаветы, а частично — путь для вытеснения Сесила с должности, изменения внешней политики и приобретения большего влияния знати на режим. Граф Лестер поддерживал те планы придворной группы, о которых он знал, надеясь, что, если Мария будет благополучно выдана за английского герцога, он сам мог бы получить Елизавету.

Но заговоры начали разваливаться, когда вспыхнула драка за наследство Дейкров. Ленард Дейкр и Норфолк отпали, как разные претенденты, и Норфолк стал искать сближения с Сесилом, который, как советник по делам об опеке, мог повлиять на исход дела. Лестер испугался, притворился больным, позвал Елизавету к своей постели и рассказал ей о брачных планах. Союзники Норфолка легли на дно, а герцог бежал в Восточную Англию, опасаясь гнева королевы. Елизавета вызвала его обратно ко двору, и после некоторых колебаний он подчинился и написал своему зятю Уэстморленду, что северяне не должны поднимать восстание, иначе «он лишится головы». Сестра Норфолка, графиня Уэстморленд, с презрением заметила: «Какой герцог недалекий человек — начать дело и не довести его до конца»[77]. Елизавета чуть не оказалась в ситуации, по всей вероятности, смертельной: переворот у нее в Совете, восстание Говарда в Восточной Англии и католический мятеж на севере, которому фигура Марии Стюарт придавала видимую законность. Елизавета спаслась не потому, что ее позиция была сильной, а благодаря запоздалой верности Лестера и трусости Норфолка.

Но худшее было еще впереди. Норфолк был отправлен в Тауэр, а Арундел, Ламли и Пембрук помещены под домашний арест, но графы Нортумберленд и Уэстморленд были на свободе, а лорд-президент Суссекс не решался выступить против них, пока север не успокоился и погода не испортилась. Два северных графа знали, что они скомпрометированы: они плели заговор многие месяцы, и их намерения были широко известны. Нортумберленд отправил послание испанскому послу, сообщая, что ему придется восстать или иначе «положить голову на плаху»: «Или же я вынужден буду бежать и покинуть королевство, ибо я знаю, что Ее Королевское Величество так сильно разгневана на меня и других, что, насколько мне известно, мы не сможем ни вынести этого, ни ответить на это»[78]. Какой бы курс он ни выбрал, все в основном зависело от Елизаветы. Суссекс смотрел на исход с оптимизмом и советовал действовать осторожно, но Елизавета была смертельно испугана и не доверяла никому. Она подозревала, что Суссекс, старый политический союзник Норфолка, прикрывал Нортумберленда и Уэстморленда, если не хуже; она потребовала, чтобы он подробнее докладывал ей о своих действиях и чтобы он приказал Нортумберленду и Уэстморленду явиться ко двору. Когда Суссекс вызвал Уэстморленда к себе, тот ответил: «Я не решаюсь появиться среди своих врагов без силы, достаточной для моей защиты, а это может не понравиться»[79].

Елизавета совершила грубую ошибку: она вынудила графов выбирать между бегством и восстанием, когда восстание все еще было (всего лишь) реальной возможностью. Они выбрали восстание из-за католического энтузиазма своих сторонников и из-за презрения графини Уэстморленд: «Какой вечный позор для нас и нашей страны, что сейчас в конечном счете мы вынуждены искать норы, в которых можно спрятаться!»[80]. В результате графы восстали, скорее от горя, чем от гнева: они обдумывали восстание неделями, даже месяцами, а вынуждены были начать незапланированные действия. Но все же это был опасный мятеж, который мог использовать мощные лозунги. Восстание было представлено в традиционных терминах как возмущение старой аристократии против злонамеренных советников-выскочек. Их прокламация в Рипоне провозглашала 16 ноября:

«Ввиду того, что разные злонамеренные особы в окружении высочайшей королевы своими скрытыми и коварными стремлениями выдвинуться вытеснили в нашем королевстве истинную католическую Божью религию и тем самым нанесли королеве вред, внесли разлад в королевство и теперь, наконец, ищут и добиваются уничтожения знати, мы собрались вместе, чтобы использовать силу для сопротивления».

Воззвание имело значительный успех в Дареме и в Северном Йоркшире, учитывая время года: пять или шесть тысяч мятежников сплотились вокруг старых знамен Св. Катберта и Пяти Ран Христа, и во многих приходах Библия и Книга общих молитв были осквернены и восстановлены алтари. Графы подняли толпу — но им нужна была поддержка таких же знатных людей, как они сами: их прокламация от 28 ноября была разослана братьям-пэрам, с заявлением, что они восстали от имени «высокого и могущественного принца Томаса, герцога Норфолка», Арундела, Пембрука и «многих других, принадлежащих к древней знати королевства»; подчеркивалась также необходимость поставить вопрос о наследстве[81]. Их восстание было ответственным, представительным, аристократическим.

Этот мятеж часто рассматривался как последнее возмущение феодальной знати, а его тщетность и провал как доказательство заката власти феодалов; это не так. Поразительно, до какой степени восстание не было восстанием феодалов: девять десятых известных мятежников не были арендаторами вожаков (что неудивительно, так как восстание произошло далеко от центральных владений Невила и Перси), и это было в гораздо большей степени народное движение, чем принято считать. И несправедливо считать его неумелым, поскольку его руководители следовали последовательной стратегии. Графы устремились на юг небольшим маневренным отрядом, чтобы освободить Марию Стюарт из Татбери, а потом, когда ее перевезли в неприступный Ковентри, они вернулись на север, чтобы укрепить свои силы и ждать испанской помощи. Похоже, они намеревались продержаться зиму и предпринять более мощный, поддерживаемый испанцами бросок на юг весной, надеясь, как мятежники с севера всегда надеялись, что юг будет на их стороне и тоже восстанет. Но военачальники королевы были решительнее и удачливее, чем можно было ожидать: они без особого труда собрали войско и, несмотря на зиму, двинулись на север. 15 декабря графы бежали в Шотландию и, за исключением кровавого столкновения в феврале 1570 г. между армией Хадсона и арендаторами Дейкра, восстание закончилось. Но расплата за него была еще впереди.

Когда Сесил узнал, что графы бежали, он написал: «Ее Королевское Величество смогла в это время должным образом испытать все свое королевство и подданных и убедиться в их полной преданности, независимо от религии»[82]. Он был доволен тем, что восстание не распространилось на все королевство, но почивать на лаврах не приходилось. Пересекающиеся заговоры 1569 г. были крупной угрозой режиму Елизаветы, и если бы они увенчались успехом, картина елизаветинской Англии была бы совсем иной. Произошедшее восстание было чрезвычайно опасным, и если бы правительство Елизаветы допустило хоть немного мелких ошибок (например, вовремя не перевезли бы Марию), могла бы произойти катастрофа. Елизавете очень сильно повезло — хотя бы в том, что, когда восстание началось, Ленард Дейкр был в Лондоне, а восстание в Камберленде опоздало на три месяца. Остальные феодалы на севере заняли выжидательную позицию. Когда графы обратились к Дарби, он заявил о своей преданности королеве, но ничего против них прямо не предпринял; графа Камберленда нигде не было видно, и лорды Маунтигл и Уортон были столь же незаметны. Северная аристократия планировала измену и почти что совершила ее.

Сражавшиеся с мятежниками королевские войска, возглавляемые южными лордами, со своей стороны тоже были угрозой политической стабильности. Южные войска под командованием Клинтона и Уорика превратились в бандитскую оккупационную армию, при этом солдаты занимались грабежом, а военачальники требовали отдать им конфискованные земли повстанцев. Суссекс протестовал, но тщетно, и он видел, что решительное противодействие мародерству приведет только к неприятностям: «Если бы я не считал, что спокойствие моей доброй королевы превыше всего, я бы не допустил, чтобы они издавали победные клики даже на моей навозной куче или поживились хотя бы полупенсом без моего разрешения»[83]. Ограбление севера обогатило южную знать, а они сами стали опаснее. Дворцовые заговорщики 1569 г. тоже представляли собой угрозу. Норфолк оставался враждебным и честолюбивым: он продолжал плести интриги вокруг Марии Стюарт, как и Арундел и Ламли, и кроме того, вступил в сговор с флорентийским интриганом по имени Ридольфи. Норфолк согласился поднять восстание в Англии, если герцог Альба пришлет испанские войска из Нидерландов, но перехваченные письма привели к раскрытию заговора летом 1571 г. Хотя Елизавета этого не хотела, Норфолка пришлось казнить. Заговоры 1569–1571 гг. и восстание 1569 г. показали, что лишение магнатов милости может привести к недовольству и мятежу. Обычная тактика Елизаветы относительно знати — лучше примирение, чем противостояние — оказалась гораздо безопаснее: в 1580 г. Сесил ей сказал: «Будьте милостивы к своей знати и первым лицам в королевстве, чтобы прочнее привязать их к себе»[84].

Обычно королева Елизавета показывала не недоверие к своей знати, но свою зависимость от них. Когда в 1596 г. она отозвала молодых аристократов, которые отправлялись с Эссексом в Кале, она сделала это не потому, что подозревала их, но потому что они нужны были ей при дворе, чтобы выполнять свой долг при ней в качестве свиты. У Елизаветы были почти родственные отношения с ее вельможами. Она обеспечивала их в Лондоне домами из королевской собственности: Ханздон получил Сомерсет Хауз; Пембрук — Барнардз Кастл; Чартерхауз принадлежал по очереди лорду Норту, герцогу Норфолку и графу Ратленду; Эссекс получил Дарем Хауз. Дружба королевы с аристократией отмечалась каждый год обменом новогодними подарками: королева получила 700 — 1200 фунтов золотом от знати, духовенства и придворных, а подарила в ответ 4000–5500 унций изделий из позолоченного серебра. В январе 1562 г. она обменялась подарками с герцогом Норфолком, 13 маркизами и графами, виконтом, 13 герцогинями и графинями, 2 виконтессами, 20 лордами и 30 леди, а также с епископами и придворными. Это правда, что обмен превратился из личного поступка в бюрократическую рутину, но система подчеркивала близость между короной и пэрами.

Елизавета становилась крестной матерью детям своей знати: в 1560–1561 гг. она стала крестной детям лордов Беркли, Кобема, Монтагью, Маунтджоя и Шеффилда; крещение происходило в Королевской Часовне. Она вмешивалась в личную жизнь своих подданных, как будто была главой пэрской семьи: когда граф Линкольн отказался признать брачный союз своего сына, Елизавета вмешалась в 1597 г. и заставила графа обеспечить молодую семью подходящим домом. Она посещала своих магнатов в летних резиденциях: в качестве проживающего гостя Елизавета создавала возможности для чрезмерных проявлений гостеприимства со стороны хозяев и благодарности со своей. Иногда, например, во время визита к графу Хертфорду в Элветем в 1591 г., ее посещение могло демонстрировать политическую реабилитацию: старая обида была забыта, и личные отношения восстановлены. Королева умело вносила личный оттенок. Она добавила свой собственный постскриптум к официальному благодарственному письму после его успеха на севере в 1570 г.: «Я не знаю, дорогой Гарри, что меня обрадовало больше: то, что мне дана была победа, или то, что ты был предназначен Господом на роль орудия моей славы, и заверяю тебя, что для блага моей страны вполне достаточно первого, но мое собственное сердце больше радуется второму». Она писала лорду Уиллоуби, командующему во Франции в 1589 г.: «Мой дорогой Перегрин, я благодарю Бога, что твои отважные действия сопровождаются свойственным тебе блестящим успехом, и, кроме того, меня радует, что удаче сопутствует безопасность. Твоя любящая повелительница, Eliz.R.»[85].

Церемониальный ритуал льстил самомнению знати. В торжественных случаях их посылали за границу как послов по особым поручениям, и эта честь была настолько важной, что отражалась на страницах истории царствования Камдена. Монтагью (полезный католик) поехал в Испанию в 1560 г., Суссекс к императору в 1567, Бакхерст во Францию в 1571, Вустер во Францию в 1573, Норт опять же во Францию в 1574 и т. д. Правда, это была дорогостоящая привилегия, но достоинству вельможи льстило, что он выступал как личный посланец королевы. Достоинство и в самом деле играло особую роль. Когда сэр Филипп Сидни в споре на теннисном корте осмелился возразить графу Оксфорду в 1579 г., Елизавета напомнила ему «о различии в звании между графом и рядовым дворянином, об уважении, с которым низшие должны относиться к высшим, и о необходимости для монарха защищать дарованные им звания, так как звания являются границей на пути нарушения правил поведения, возведенной лицом, помазанным на царство»[86]. Оскорблять достоинство знати не имел право никто, даже Сидни, воплощение придворных добродетелей и образец джентльмена.

Елизавета льстила своей знати и осыпала аристократов милостями по двум причинам: боялась их могущества и нуждалась в них. Она вовлекала их в управление страной, спрашивала у них совета, связывала их со своими решениями и в чрезвычайные моменты просила у них защиты. Феодалы были естественными защитниками королевы, она постоянно ссылалась на «лордов Совета» и «лордов и прочих в Совете». Когда Елизавета впервые встретилась с советниками, которые достались ей от Марии, она им сказала: «Я желаю, чтобы вы все, милорды (особенно знатные, каждый в силу своего звания и могущества), помогали мне». «Древние роды, — напомнила она им, — естественно, по долгу чести должны больше заботиться о сохранении моего государства и этой державы»[87]. Она оставила советников-магнатов: Арундела, Клинтона, Дерби, Пембрука, Шрузбери и добавила Бедфорда и Нортгемптона. Позже она ввела Норфолка, Суссекса и Уорика, а также Ханздона, Говарда, Бакхерста, Кобема и Норта; Дерби и Шрузбери сменили своих отцов, а Эссекс получил свое место в 1593 г.

Для отношения Елизаветы к знати было типично, что больше пэров становилось советниками, чем советники становились пэрами. Правда, количество магнатов в Совете уменьшилось в 1590-х гг., но бунт Эссекса напомнил королеве о том, как они важны, и в 1601 г. были завербованы Шрузбери и Вустер.

Аристократы могли давать советы, даже если членами Совета не были. В 1558 г. королева вызвала графов Хантингдона, Нортумберленда, Шрузбери, Суссекса и Уэстморленда, чтобы решить с Тайным советом, что делать с Марией Стюарт, поскольку, как выразился Сесил, «это дело столь важное, что ничего равного ему не рассматривалось во время царствования Ее Величества»[88]. Были определенные дела, которых нельзя было приличным образом решить без участия знати. Одним из них было решение о смертной казни герцога: когда в 1572 г. судили Норфолка, Шрузбери выступал в качестве председателя суда пэров и почти половина пэров заседала с ним; были включены практически все графы, и отсутствовали только те, кто был или слишком болен, или слишком молод, или те, кто сам находился под стражей. Хотя Марию Стюарт в 1586 г. судили не столь публично, в комиссию по этому поводу были включены лорд Берли и восемь графов, а также судьи и должностные лица. Участие знати в подобных вопросах высокой политики вводило их в принятие спорных решений и придавало вес одобрению королевской политики аристократами.

Во время политических кризисов Елизавете нужны были могущество и престиж ее знати — и ей требовалось обеспечить их преданность, вовлекая их в свои действия. Восстание 1569 г. возглавлялась враждебными пэрами, но подавлено было верными: Ханздон и Суссекс собирали войска на севере; Клинтон и Уорик набирали свои армии в центральных графствах, а Бедфорд был послан, чтобы обезопасить запад от угрозы испанского вторжения. В бурный период после восстания нужно было очень осторожно организовывать парламентские выборы. В 1571 и 1572 гг., когда особенно была нужна верная Палата Общин, Совет обратился к аристократии с просьбой взять под контроль выборы от графств и городов, чтобы обеспечить «хороший выбор рыцарей и горожан»[89]. Графа Бедфорда попросили понаблюдать за Бэкенгемширом; Кобем и архиепископ Паркер отвечали за Кент; Говард — за Суррей, Лестер — за Беркшир; Биндон и сэр Вильям Полет — за Дорсет и Пембрук — за Уилтшир. Бедфорд также следил за западными графствами, а в 1573 г. он, по всей вероятности, повлиял на выбор половины членов от городов в Корнуолле, Девоне и Дорсете. Влияние знати на выборы и ее престиж на местах очень помогали власти, прямое влияние которой на выборы было в действительности ограничено городами герцогства Ланкастерского.

В 1584 г. после заговора Трокмортона против Елизаветы и убийства Вильгельма Оранского в Нидерландах, Тайный совет организовал протестантское войско особого наблюдения под руководством знати. Набор в «Тесную ассоциацию» был организован через лордов-наместников и других ведущих феодалов: граф Хантингдон следил за Йоркширом с помощью лорда Дарси на юге графства, лорд Скроуп наблюдал за Камберлендом и Уэстморлендом, граф Дерби занимался Ланкаширом и Чеширом, а лорд Кобем отвечал за Кент. Важно, что когда положение приближалось к критическому, Совет работал под индивидуальным влиянием пэров, а не через официальное управление государством. То же самое частично относилось и к кризису 1588 года, года Армады. Корпус ударных сил из 1600 кавалеристов и 1500 пехотинцев был набран непосредственно из арендаторов магнатов, и три четверти армии, мобилизованной для защиты Елизаветы, составляли личные приверженцы знати. В 1599 г., когда возникла угроза еще одного вторжения, Совет вызвал аристократов ко двору, чтобы они привели столько конницы, сколько могли, для защиты королевы. Когда в игре не везло, зависимость Елизаветы от ее аристократии становилась ясной.

Часто предполагают, что монархия Тюдоров намеренно урезала власть знати. Конечно, существуют определенные доказательства того, что официально подозревались могущественные подданные. Лорд Бакхерст, член Тайного совета, говорил графу Шрузбери в 1592 г.: «Вашей светлости следует помнить, что политической линией этой страны не является повышенная готовность увеличивать могущество и уверенность таких высокопоставленных особ, как Вы». Эта была мягкая угроза, предупреждение мощному магнату, участвующему в яростной местной схватке, но нападки на власть знати не были «политической линией этой страны». За исключением неизбежного наказания за намеренное предательство, Елизавета умышленно лишила феодалов влиятельных постов только в 1559 г. на севере — а позже Нортумберленд был лишен своей должности в связи с войной Елизаветы в поддержку восстания шотландских протестантов против французской католической армии и шотландской королевы-католички. Смещение Нортумберленда является почти уникальным исключением, а не примером тенденции. На самом деле «политической линией этой страны» являлось сохранение феодальной власти: сэр Роберт Нонтон (подданный Эссекса) позже писал о Елизавете, что «осыпать милостями и поддерживать древнюю знать — это была ее естественная склонность», и она «всегда склонялась к тому, чтобы благоволить знати»[90].

«Трактат об изменах», католический пропагандистский трактат 1572 г., утверждал, как и прокламации северных графов, что министры Елизаветы проводили антиаристократическую политику. «Трактат» особо обвинял Сесила в том, что это он добился смерти Норфолка и что он вообще втайне был настроен на полное уничтожение знати. И Фрэнсис Бэкон, и анонимный слуга-биограф видели в нем защитника статуса знати и интересов конкретных ее представителей. Как советник по опеке он сделал себя опекуном восьми представителей знати, включая графов Оксфорда, Суррея, Эссекса и Саутгемптона, а также двух графов Ратлендов: хотя он выдал свою дочь замуж за Оксфорда, непохоже, чтобы он искал выгоды от этих услуг — скорее, он выполнял то, что считал национальным долгом и делом, которое может сделать его род известным. Он старался сохранить родовое имущество молодых феодалов и воспитывать их в своей собственной семье как следующее поколение руководителей Англии. Елизавета тоже проводила политику, которая должна была сохранить богатство и престиж английской аристократии.

Королева поддерживала и даже субсидировала знать несколькими способами. Пэры в своей массе платили пониженные налоги, и платить столько, сколько полагалось, стало считаться чуть ли не признаком опалы. Общая оценка имущества знати для взимания налогов упала с 921 фунта в 1534 г. до 487 в 1571 и 311 в 1601; пятнадцать феодалов получили оценку свыше 1000 фунтов в 1534 г., но только девять в 1571 и один в 1601 — несмотря на то, что инфляция в XVI в. выросла в пять раз. Лоренс Стоун предполагает[91], что в действительности оценка имущества пэров в 1601 г. составляла только 38 % от оценки 1558 г. Более того, предполагалось, что некоторые пэры не будут платить даже эти урезанные налоги, и разрешалось скапливать задолженность по уплате за много лет. Расследование в 1610 г. показало, что графы Оксфордские задолжали уплату с 1559 г.; графы Хантиигдоны должны были 422 фунта, начиная с 1581 г.; графы Шрузбери имели долг 1853 фунта с 1585 г.; долг графов Дерби составлял 1338 фунтов с 1589 г. Возможно, что эти отклонения были скорее вызваны бюрократическими проволочками, чем намеренным королевским благоволением, но результат был один — высшая знать в какой-то степени освобождалась от налогов.

Избранным феодалам разрешалось накапливать долги и в других формах. В 1585 г. граф Бедфорд все еще был должен 200 фунтов за попечительство, которое он купил за шестнадцать лет до этого; в 1587 г. Арундел задолжал 1800 фунтов за попечительство, купленное двадцать лет назад, а когда граф Хантингдон умер в 1595 г., его долг за неуплату королевской ренты составлял 8000 фунтов. Королевским должностным лицам было разрешено накапливать огромные долги, очевидно, они жили за счет сборов, которые ими контролировали. Маркиз Винчестер задолжал в конце концов 34 тысячи фунтов после того, как занимал посты лорда-казначея и советника по опеке. Долг Суссекса составил 11000 фунтов после того, как он был смотрителем королевских лесов на юге и лордом-председателем совета на севере, Уорик остался должен 7000 как начальник артиллерии, а Лестер влез в долг размером в 3000 фунтов после ряда королевских должностей. Возможно, некоторые долги возникли из-за издержек королевской службы, но многое было результатом замаскированного заимствования из королевских сундуков. Когда Хандзон умер в 1593 г., остался долг — рента за наследственное пользование землей поместья Ханздон, пожалованного ему в 1559 г.; он не вносил платежи с 1563 г. и не платил за попечительство, пожалованное в 1586 г. Возможно, эти долги были оружием в руках королевы для усмирения пэров; знати приходилось избегать выступлений против королевы, иначе с них бы потребовали долги. Но избранные вельможи многое извлекали из этого соглашения; они жили за счет Елизаветиной кубышки.

Королева принимала во внимания притязания знати. Орден Подвязки при Елизавете получали почти исключительно пэры, тогда как при Генрихе VIII почти половину кавалеров ордена Подвязки составляли нетитулованные дворяне. Несмотря на свою хорошо известную бережливость, Елизавета давала пенсии нуждающимся пэрам, чтобы спасти их от позора публичной бедности. Находящиеся в затруднении аристократические вдовы — графини Кент и Килдэр, леди Берг и Ханздон — получали ежегодное пособие. Те представители знати, у которых не было земельных поместий, приличествующих их положению, могли поддерживаться королевой: лорд Говард Эффингемский и безземельный лорд Генри Говард каждый получали 200 фунтов в год, а граф Оксфорд — не имеющий ни денег, ни достоинств — удостоился 1000 фунтов в год. Достоинство знати могло оберегаться и после смерти: иногда Елизавета оплачивала похороны, особенно своих родственников — она дала деньги на погребение маркизы Нортгемптон в 1565 г., леди Ноуллз в 1569, графини Леннокс в 1577 г., лорда Ханздона в 1596 (хотя, несмотря на долгие годы службы Хантингдона на севере, она отказалась заплатить за 1595 г.). Лорд Берли иногда вмешивался, чтобы заставить семьи умерших аристократов заплатить за должные похороны — недостойное завершение не должно было унижать достойную жизнь.

Елизавета сознательно сохраняла социальный статус титулованного дворянства. Как она и сообщила Филиппу Сидни, когда тот осмелился возразить графу Оксфорду, она намеревалась защищать достоинство пэров. Елизавета не хотела подвергать позору представителей знати, что и показывает ее нежелание разрешить казнь Норфолка. Герцога судили 16 января 1572 г., но казнили только 2 июня; дважды запланированную казнь отменяли по приказу королевы, разочаровывая толпу. Берли сказал Вальсингаму: «Иногда, когда она говорит о том, что находится в опасности, приходит к заключению, что правосудие должно свершиться; а потом она говорит о том, что он ей кровный родственник, что он человек высокой чести и т. д., так она говорит»[92]. Казнь герцога подорвала бы достоинство знати и ослабила представление об иерархии. Но достоинство знати было для Елизаветы не так важно, как величие монархии, и в конце концов Норфолк был принесен в жертву, чтобы смягчить шум в парламенте по поводу суда над Марией Стюарт. Норфолк лег на плаху, но Елизавета и Сесил не проявляли решительности, чтобы доводить до смерти сообщников: Арундел, Ламли и другие были замешаны в интригах и заговорах с 1569 г., тем не менее, после недолгого периода пребывания под стражей им разрешили отдалиться от политики.

По возможности Елизавета мягко обращалась с выступавшими против нее пэрами. Профессор Стоун заметил[93], что королева мало что делала, чтобы пресечь войну между аристократическими кланами, которые тревожили столицу. Такие нарушения, как вражда между Оксфордом и придворным сэром Томасом Ниветтом в 1582–1583 гг., прошли безнаказанными, как будто бы знатным лордам убийство могло так же сойти с рук, как и измена. Титулованные особы были заключены в Тауэр за поведение, которое других людей привело бы на плаху — лорд Генри Говард, Генри, граф Нортумберленд и Филипп, граф Арундел, стали вынужденными гостями Елизаветы, хотя два графа умерли в заключении. За понятным исключением предводителя, аристократы, участвовавшие в восстании Эссекса в 1601 г., избежали казни, которой подверглась мелкая рыбешка. Саутгемптону, Ратленду, Маунтиглу и Сандзу чрезвычайно повезло, что они не были казнены, а Бедфорд, Суссекс и Кромвель безусловно были бы уничтожены, если бы так захотела королева. Даже Эссекс получил защиту своей репутации: обвинение заявило, что, благодаря своему честолюбию, он поддался бессовестным интригам своего гнусного советника Генри Коффа, а сам по себе он не был негодяем — и действительно, как может человек знатного происхождения быть негодяем?

Елизавета защищала эксклюзивность ее знати. Ее отказ создавать новых пэров кроме возвышения тех, в ком текла благородная кровь, по-видимому, повышала статус знати, придавая ей дополнительную ценность редкости. Ее политика консервации определенно имела целью поднять престиж существующих пэров, а не ограничить влияние высшей знати в Англии. И действительно, аристократы почти ни в чем не испытывали ограничений: совершенно поразительно, до какой степени Елизавета позволяла им играть политическими мускулами и состязаться друг с другом пагубными средствами из-за должностей и влияния. К опасным людям она относилась как к плутоватым мальчишкам и малолетним прохвостам, как незамужняя тетушка, которая их журила, но на самом деле восхищалась их безрассудными проделками. Елизавета была к ним снисходительна, и она могла себе это позволить: она знала, что она им нужна так же, как они нужны ей. Похоже на то, что перемены в экономике подрывали финансовую независимость знати и вынуждали их искать доходов от должности и политической благосклонности, чтобы поддерживать аристократический стиль жизни.

Итак, девственная тетушка давала мальчикам какие-то деньги на карманные расходы — в результате она могла надеяться, что они регулярно будут посещать ее и выполнять ее поручения.

Глава 4. Королева и совет

Титулованная знать Англии составляла семью Елизаветы, и она более или менее держалась с аристократами заодно. Она могла устранять непокорных лордов при помощи судов и казней, но это был чрезвычайный путь, и она прибегала к нему крайне неохотно. Она могла слегка видоизменять состав пэров, принимая новых кузенов в привилегированный семейный круг, но она, похоже, считала, что родственников у нее достаточно много. За исключением таких поверхностных изменений, королева не могла выбирать себе семью — но она могла выбирать себе друзей, своих ближайших советников. Однако назначение членов Тайного совета не было полностью бесконтрольным: надо было, чтобы они могли давать хорошие советы, но также и пользоваться значительной властью. Королева могла набирать своих друзей, но необходимо было, чтобы они были могущественными, так же как надежными, крепкими, так же как достойными доверия, знающими, так же как совместимыми. Состав Совета должен был отражать распределение власти в обществе, ибо совет политически слабых людей был бесполезен. Но нельзя было позволить захватить Совет влиятельным людям в королевстве, ибо правительство могло бы стать орудием фракции магнатов, а интересы короны не принимались бы во внимание. Нужны были крупные аристократы, но их надо было уравновесить элементами более зависимыми от королевы или более преданными ей.

Примерно половина членов Тайного совета Елизаветы принадлежали к высшей знати, но по мере того как она продолжала царствовать, группа магнатов все уменьшалась в количестве, и королева вербовала все больше доверенных придворных. В Тайном совете, назначенном в начале правления, было 20 членов, но сторонники Марии, католики Хит и Чейни, вскоре исчезли. Из оставшихся 18-ти 9 принадлежали к знати, 6 из них с сильным влиянием в регионах. Елизавета шла на компромисс с сильными и пыталась связать территориальных магнатов со своим режимом — но она уравновешивала их своими родственниками и должностными лицами своего двора, а также теми, кто входил в правительство при Эдуарде VI. К 1570 г. тайных советников было 19, включая 6 магнатов и 5 других аристократов, но пропорция опытных администраторов возрастала. В 1586 г. в Совете опять было 19 членов, включая И титулованных аристократов — но только Дерби и Шрузбери были общепризнанными магнатами. Шрузбери был назначен с учетом его положения опекуна Марии Стюарт, и только Дерби попал туда потому, что с ним нельзя было не считаться. Пять из представителей знати в 1586 г. были личными друзьями и родственниками королевы, и у нее теперь был Совет, состоящий из тщательно подобранных служащих, а не из тех, кто попадал туда благодаря своему могуществу. К 1597 г. процесс замены региональных магнатов надежными служащими продвинулся дальше: в Совете было только 11 членов, и хотя б принадлежали к знати, они не были территориальными магнатами, а 4 были креатурами Елизаветы. Последний Совет Елизаветы представлял собою слаженную группу должностных лиц, и казалось, Елизавета решила, что без советов магнатов она вполне может обойтись.

В работе Совета преобладали надежные чиновники. Тайный совет Елизаветы обычно собирался дважды в неделю в Гринвиче, Хэмптон Корте или Вестминстере, так что регулярное присутствие было заметной нагрузкой. Провинциальные магнаты в основном отсутствовали, управляя своими регионами, что оставляло сравнительно немного присутствующих — лорд-казначей, лорд-камергер, лорд-адмирал, секретарь, казначей и управляющий хозяйством, а также граф Лестер. В 1570-х гг. каждое заседание посещали в среднем от семи до десяти человек, а магнаты приходили только в особых случаях или когда объявлялось обязательное посещение для принятия важных решений. Так что повседневное управление осуществлялось небольшой кликой — и это была клика родственников. В начале царствования Елизавета заполнила Совет и двор своими родственниками Болейнами и Говардами, и люди, близкие к режиму, переженились раньше или позже. Из двадцати пяти тайных советников с 1568 до 1582 г. восемнадцать были родственниками друг друга и королевы: Лестер и Уорик были братьями; Генри Сидни был их зятем и шурином Суссекса; Вальсингам и Майлдмей были зятьями; Сесил и Бэкон были женаты на сестрах Кук; а другие советники женились на дочерях друг друга — Лестер на дочери Ноуллза, Норфолк — Арундела, Пембрук — Нортгемптона и Уорик — Бедфорда.

Ранний Тайный совет Элизаветы состоял из разных членов и представлял различные интересы и мнения. Но с уменьшением числа старых магнатов, исключением религиозных консерваторов, внутренними браками он превратился в узкий и тщательно отбираемый орган. В последние годы царствования сыновья наследовали от отцов титул советника — Бакхерст, Сесил, Ханздон и Ноуллз сменили отцов, Эссекс — отчима. Правящий круг все больше и больше сужался — важные элементы политической жизни были недостаточно представлены. Многие из самых могущественных людей Англии были исключены из Совета, и возможно, их ожесточило пренебрежение. Может быть, восстание Эссекса в 1601 г. вынудило Елизавету признать неразумность этих ограничений, и она немедленно ввела в Совет графов Шрузбери и Вустера. Но значительную часть ее правления, с 1572 по 1601 г., Совет Елизаветы был критически узок и слаб в своем составе.

Правящая группа родственников разделяла общие политические воззрения, что определяло их интерпретацию событий. Они были убежденными протестантами, которые верили, что союз католиков, руководимый Римом, планировал искоренение ереси. Каждое собрание видных католиков свидетельствовало о наличии заговора. Вильям Сесил писал в 1563 г.: «Происки и решительные шаги кардинала Лотарингского, замышленные на собрании воинов Антихриста, явно созванных для искажения Христова учения, мы ни в коем случае не можем считать и разумно принимать за добрые, мы должны поддерживать царство Христа и уничтожить Антихриста!»[94]. После того, как Екатерина Медичи встретилась с герцогом Альбой в Байонне и испанская армия Альбы двинулась на Нидерланды в 1567 г., казалось, международному протестантизму грозила гибель и необходима была конфессиональная солидарность. В июле 1568 г. Сесил послал свое ободрение французским протестантам: «Я умоляю вас успокоить их, что в случае крайности они не будут покинуты. Ибо это такое всеобъемлющее дело, что ни одна религия не может отделить себя от всех остальных. Мы все должны молиться вместе и тесно держаться вместе». Сэр Николас Трокмортон, один из советников Лестера по иностранным делам, задал Сесилу через два месяца ключевой вопрос: «Теперь, когда общим замыслом является уничтожение всех наций, которые придерживаются другой религии (что является самым очевидным и вероятным), что станет с нами, когда исповедующие с нами одну религию будут полностью уничтожены во Фландрии и Франции?»[95] Для тех, кто был знаком с этим анализом заговора, ответ был ясен: с Католической лигой должна сражаться Протестантская лига, и Англия должна поддержать протестантских повстанцев против католических правителей.

Но Елизавета I смотрела на вещи иначе, и она в высшей степени не хотела выступать в роли штрейкбрехера против братского профсоюза монархов. В 1565 г. она заявила, что никогда не поддержит никакого неповиновения монарху со стороны мятежных подданных, ибо Бог накажет ее, если она так поступит. У королевы был легитимистский взгляд на политику, и она видела международное положение в свете отношений между монархами: мысль об идеологическом союзе подданных против монархов была ударом по ее основным политическим представлениям и инстинктам. Таким образом, существовал очевидный потенциал для конфликта между прагматичной Елизаветой и протестантской группой, влияние которой возрастало на протяжении 1560-х гг. и господствовало в ее Совете к 1572 г. Отношения королевы с ее Советом достигли предела после попыток «ведущей» партии толкнуть ее на идеологический союз с иноземными протестантами: советники попытались повлиять на королеву и хотели проводить политику, которой она не принимала. Сесил сообщал английскому послу во Франции в 1567 г.: «Ее Величеству не нравится принц Конде и адмирал, и Совет делает все возможное, чтобы утвердить ее в этом. Я думаю, что самое главное то, что Ее Величество, будучи монархом, не решается становиться на сторону подданных. Тем не менее, вам следует, если представится случай, успокоить их»[96]: королева возражает против нашей политики, но Вы должны так или иначе ее проводить!

Тайные советники заявляли, что такова их обязанность — давать королеве даже неприятные советы. Во время скандала по поводу планов замужества в 1566 г. Пембрук сказал королеве, что ее советники «делали только то, что было наилучшим для блага страны, и советовали ей то, что было лучше всего для нее самой, и если она не считала должным принять совет, все же их долгом было дать его». Точка зрения Сесила была во многом такой же:

«Я действительно придерживаюсь и всегда буду придерживаться такой линии в тех делах, по которым мое мнение не совпадает с мнением Ее Величества: до тех пор пока мне будет позволено давать советы, я не буду менять свое мнение, утверждая противоположное, ибо таким образом я оскорбил бы Господа, которому я прежде всего повинуюсь, но как слуга я буду повиноваться приказаниям Ее Величества, ибо неразумно противоречить одному и тому же, принимая во внимание, что здесь она главный исполнитель воли Господа, и это Господня воля выполнять ее приказы после того, как я выполнил свой долг в качестве советника, и в глубине моего сердца я буду желать ее распоряжениям такого успешного осуществления, какое, я уверен, она задумывала»[97].

Долг добросовестного советника был ясен: он должен давать честные советы независимо от того, как считает королева; и осуществлять решения королевы, что бы он ни думал сам. Но на деле Сесил и другие разрешали себе большую свободу действий. Они не просто давали советы, они пытались заставить королеву следовать им, они не просто повиновались приказам, возможно, втайне они проводили противоположную политику.

Особенно выгодное место для того, чтобы оказывать влияние на королеву, занимал секретарь, поскольку он мог контролировать прохождение к ней информации. В 1568 г. секретарь Сесил был взбешен, когда доклад пошел прямо к королеве: он считал, что он является посредником для официальной корреспонденции, и, безусловно, он ее в основном и получал. В июне 1568 г. Фрэнсис Ноуллз написал Сесилу тринадцатое письмо, посланное с тех пор, как он стал стражем Марии Стюарт в замке Болтон; два пошли к королеве, одно всему Совету, а десять лично Сесилу. Так секретарь мог влиять на королеву, отбирая информацию, а также тем, как он ее представлял. В 1592 г. Роберт Бил написал трактат о том, как добиться успеха на посту государственного секретаря, основанный на деятельности сэра Фрэнсиса Вальсингама, и влияние на королеву считалось очень важной стороной. Секретарю следовало узнать, в каком настроении королева, прежде чем идти на встречу с ней; он не должен был поднимать важных вопросов, если она была сердита; он должен был вести непринужденную беседу, чтобы отвлечь ее, когда она подписывала официальные документы; и он должен был поддерживать хорошие отношения с ее фаворитами во время заседаний. В 1597 г. французский посол наблюдал такие манипуляции в действии, особенно когда речь шла о деньгах: «По своей натуре она очень скупа, и когда необходимы какие-то расходы, ее советники вынуждены отвлекать ее, прежде чем постепенно ввести в курс дела». Конечно, кое-какие уловки Елизавета разгадывала: «Я думаю, что они поступают со мной как врачи, которые, давая лекарство, сдабривают его приятным вкусом и ароматом, а когда преподносят пилюлю, стараются ее позолотить»[98].

На самом деле манипуляции заходили гораздо дальше подслащения политической пилюли. Сесил видоизменял информацию, чтобы поддержать предлагаемый курс действий, а затем он оказывал на Елизавету давление, чтобы заставить ее следовать ему. В 1559 г. он прилагал огромные усилия, чтобы вынудить ее вмешаться в шотландские дела в поддержку протестантских повстанцев. Он составил свою служебную записку так, чтобы преодолеть нежелание Елизаветы помогать подданным в их выступлении против монарха, заявив, что ей принадлежат верховные права в Шотландии. Затем он завербовал английских послов за рубежом, чтобы они довели до сведения королевы необходимость вмешаться и в соответствии с этим обработали свои отчеты. Но когда это предложение было официально представлено перед королевой на Совете, она его отвергла — тогда Сесил пригрозил отставкой, и она уступила. Эта тактика секретаря повторилась в 1560 г., когда ему удалось остановить Елизавету от брака с Робертом Дадли. Распустив слухи, что Елизавета и Дадли замыслили отравить Эми Дадли, он добился того, что когда Эми действительно умерла (вероятно, от рака), королева и лорд Роберт не рискнули подтвердить свою вину браком — и Сесил использовал испанского посла, чтобы предупредить Елизавету, что он уйдет в отставку, если она выйдет замуж за Дадли.

Использование английских послов за рубежом было любимым способом манипуляций Сесила. В 1562 г. «передовые» советники подталкивали Елизавету к тому, чтобы она оказала военную поддержку французским протестантам и присоединилась к международной Протестантской лиге. Сесил действовал не напрямую, а через Кристофера Мундта, посла в Германии. Он подучил Мундта уговорить немецких монархов-протестантов послать к Елизавете эмиссара, чтобы предложить совещание и союз. Сам Мундт должен был предупредить королеву, что поражение французских протестантов необходимо предотвратить: ему предписывалось сообщить Елизавете, что «если она сейчас не постарается помочь Вере во Франции и не предотвратит союз Франции и Испании, ее гибель будет столь же близка, сколь и любого другого монарха в христианском мире». Ясно, что политику определял Сесил, а потом пытался вынудить Елизавету проводить ее. Личные рассуждения по вопросу о браке и наследстве в 1566 г. привели его к выводу: «Самое разумное в этом выборе — решиться на заключение целесообразного брака, а если этого не получится, то переходить к обсуждению вопроса о наследовании»[99]. Сесил действовал через парламент, стараясь заставить Елизавету выбрать тот или другой шаг. Другие члены Совета тоже пытались оказывать давление на Елизавету — хотя и не всегда успешно. В 1576 г. агент графа Лестера уговорил голландских повстанцев попросить Елизавету послать английскую армию во главе с Лестером им на помощь в борьбе против Испании. Но когда голландцы послушались и высказали свою просьбу, Елизавета отказала, что оставило Лестера в дураках и не дало ему возможности выполнить свое обещание Вильгельму Оранскому: «Я вряд ли когда-нибудь смогу взглянуть принцу в глаза или написать ему, после того как его ожидания были столь жестоко обмануты». Но советники Елизаветы продолжали настаивать на военной помощи голландцам, и Лестер, Берли и Вальсингам строили козни, чтобы добиться ее согласия. Их настойчивые советы вызывали вспышки королевского гнева, но гнев королевы ничего не менял. Берли говорил Вальсингаму в 1578 г.: «Мы все должны некоторое время покорно сносить недовольство Ее Величества, не отчаиваясь; как бы она сейчас ни возражала против этих дел, наступит момент, когда она смягчит свое раздражение, особенно когда убедится, что мы все думаем о ней и ее безопасности, хотя иногда она думает иначе»[100] — то есть если мы все от нее не отстанем, в конце концов она согласится! Члены Тайного совета смотрели на монаршее возражение не как на окончательный отказ, а как на проблему, которую надо было обойти.

Секретарь Вальсингам, как и Сесил до него, сообщал корреспондентам королевы, что именно ей написать. В 1581 г. он подумал, что доклады Хантингдона о верности Северной Англии успокоят Елизавету относительно католической угрозы — и он попросил графа включить более пессимистические оценки: «Я очень хочу, чтобы в этом случае Ее Величество все же ожидала худшего»[101]. В 1581 г. Вальсингам хотел, чтобы опасность со стороны католиков была преувеличена, позже он хотел, чтобы испанская опасность была приуменьшена. В начале 1586 г. Вальсингам пытался свести к минимуму опасения по поводу возможности немедленного появления испанской Армады, чтобы преодолеть нежелание Елизаветы тратить деньги на армию Лестера в Нидерландах. Но королева сама узнала от шотландского капитана, что Филипп II собирает флот в Лиссабоне, в пух и прах разругалась с Вальсингамом и швырнула ему в лицо туфлю. Но как бы она ни швырялась туфлями, члены Совета не оставляли попыток руководить Елизаветой. В 1585 г. Совет настаивал, чтобы она созвала парламент, который они хотели использовать для избавления от Марии Стюарт: «Мы настаиваем на созыве парламента, что не нравится Ее Величеству, но мы все продолжаем упорствовать», — сообщал Берли[102]. Действительно, похоже на то, что именно нажим на Елизавету в конце концов привел Марию Стюарт на плаху. В январе 1587 г. Вальсингам, очевидно, инсценировал «Стайфордский заговор» (якобы подложить порох под кровать Елизаветы и взорвать ее). «Заговор» был уловкой, чтобы убедить Елизавету, что пока Мария жива, она находится в опасности, и чтобы нейтрализовать французского посла (который мог бы успешно молить о сохранении Марии жизни), его замешали в это дело. Когда Мария умерла и уже не представляла опасности, Вальсингам извинился перед послом и заверил его, что, конечно, правительство на самом деле никогда не подозревало его в соучастии!

Елизавета доверяла Берли больше, чем кому-либо другому, она безусловно любила Дадли и какое-то время хотела выйти за него замуж; и она высоко ценила дипломатическое и управленческое искусство Вальсингама — но она потратила двадцать лет на то, чтобы сопротивляться политической линии, которую они ей навязывали. После дорогостоящей катастрофы «Ньюхейвенской авантюры» (в которой больше всех был повинен Лестер) в 1562–1563 гг. и после торгового эмбарго (и падения таможенных сборов), последовадавшего за конфискацией Сесилем испанского займа в 1569 г., Елизавета научилась осторожности. Она стала подозрительной относительно внешней политики крайне передовых, подозрительной относительно рекомендаций ее советников и не хотела принимать ясных и определенных решений. Не желая, чтобы Совет ее обманывал и торопил, королева Елизавета колебалась и тянула с решениями. В 1569 г. Фрэнсис Ноуллз ей сказал: «Советники Вашего Величества не смогут управлять Вашим государством, если Вы не можете решительно следовать их советам в важных делах»[103] — но Елизавета была решительна только в своей нерешительности, и она доводила советников до белого каления своей осторожностью и колебаниями.

В 1573 г. Берли составил документ о «Некоторых делах, в которых задержки и медлительность Ее Величества королевы привели не только к неудобствам и увеличению расходов, но также к опасностям»; в разделе о Шотландии он доказывал, что «издержки увеличиваются от медлительности и нерешительности, и доходы были бы выше, если бы Ее Величество действовала быстро и решительно». Вальсингам тоже хотел, но не мог добиться решительных действий. В январе 1575 г. он говорил Елизавете: «Во имя Господа, мадам, не допускайте, чтобы излечение Вашего больного государства и дальше задерживалось размышлениями!» Ее промедление изматывало секретаря Смита, который проклинал свою судьбу в 1575 г.:

«Эта нерешительность действительно изнуряет и убивает ее министров, сводит на нет их деятельность и уничтожает все благие замыслы и намерения — ни на одно письмо относительно Ирландии, хотя они все прочитаны и приняты Ее Величеством, я не могу получить ее подпись, я жду до тех пор, пока глаза мои уже не видят, а ноги меня не держат. (Смиту тогда было 62 года, и он чувствовал свой возраст!) И к тому же эти проволочки еще больше меня расстраивают и не дают мне спать по ночам»[104].

Томас Смит не был создан для высокой политики! Фрэнсис Вальсингам был, но он тоже терял всякое терпение. Он откровенно сказал Елизавете в 1581 г.: «Иногда, когда Ваше Величество осознает, какие сомнительные отношения складываются у вас с иностранными монархами, тогда Вы с большим чувством желаете, чтобы представленные возможности не были упущены. Но когда они Вам представляются (если они сопряжены с затратами), они даже не рассматриваются» [105].

Советники шли на хитрости, чтобы противодействовать осторожности и колебаниям королевы. В 1590 г. Елизавета откладывала подписание распоряжений о взимании ссуд на малую печать со своих более богатых подданных до тех пор, пока не убедится, что они необходимы. В то время, когда на королеву оказывалось давление, служитель печати говорил Берли: «Я намерен составить окончательный вариант распоряжения сегодня, чтобы быть готовым, если он неожиданно понадобится, ибо я думаю, что Ее Величество наконец подпишет — и как только она подпишет, мы его отошлем раньше, чем она передумает»[106]. Во многом та же самая тактика была использована с распоряжением о казни Марии в 1587 г., хотя поспешная отправка документа секретарем Дейвисоном привела его в Тауэр. Елизавета отозвала свое решение о разрешении казни Марии, но слишком поздно, и Дейвисон стал козлом отпущения — но ее служители с тех пор никогда ей целиком не доверяли. Роберт Бил предупреждал в 1592 г., что государственный секретарь всегда должен получать письменное подтверждение королевских распоряжений, так что если она меняла решение, она не могла бы отказаться от предыдущих приказов. Со временем нерешительность Елизаветы стала при дворе предметом шуток. В феврале 1594 г. переезд двора в Виндзор неоднократно откладывался по приказу королевы. Когда возчик, вызванный для транспортировки королевского гардероба, был отослан в третий раз, он воскликнул: «Теперь я вижу, что королева тоже женщина, совсем как моя жена!»[107] Елизавета это услышала и послала возчику денег, чтобы он уехал и перестал болтать: в том, что в ней видели «просто женщину», ничего хорошего не было. Но ее колебания не были вызваны просто женской нервозностью и нерешительностью — если вообще такие качества существуют — это была серьезная политика. Когда на Елизавету так часто оказывалось давление по поводу принятия решений о важных (и дорогостоящих) действиях на основе информации, которую для нее выбирали другие, сказать «нет» стало политическим ходом — а если говорилось «да», то приказ отменялся. Чем предпринимать неизвестно какие действия, королева предпочитала ничего не делать; чем принять необратимое неправильное решение, она предпочитала ничего не решать.

Тогда как члены Тайного совета пытались направить королеву на определенный курс действий, Елизавета намеренно оставляла за собой выбор. В 1572–1573 гг. она сбила с толку всех, включая своих собственных дипломатов, проводя двойную политику в переговорах с Францией о браке. Она написала Вальсингаму в Париж в июле 1572 г., что предложение Алансона о браке должно быть отвергнуто по причине разницы в возрасте; через четыре дня она написала, что эту трудность можно преодолеть, если она сама встретится с герцогом. Затем Вальсингаму было поручено показать оба письма королю Карлу IX — как Берли заметил Вальсингаму: «Вижу, что ваши переговоры будут весьма запутанными». Через девять месяцев Вальсингам докладывал о ходе переговоров, но добавил: «Всерьез ли рассматривается этот брак или нет — об этом трудно судить, когда разногласия имеют такие глубокие корпи»[108]. Елизавета продолжала переговоры до тех пор, пока не стало ясно, насколько это выгодно, и сохранила хорошие отношения с французским королевским домом, при этом ей не пришлось ни за кого из них выходить замуж.

Ее стратегия не изменилась и в следующем раунде переговоров с Алансоном в 1579–1581 гг. После двух лет дальнейших переговоров Вальсингам все еще не знал, что же Елизавета собирается делать, и считал промедление опасным. Он сообщал ей в сентябре 1581 г.:

«Если у Вашего Величества есть такие намерения, не забывайте, что своими высочайшими проволочками Вы теряете выигрыш во времени, что (если принять во внимание годы) нужно учитывать не в последнюю очередь. Если таких намерений у Вас нет, тогда имейте в виду, что из всех используемых способов это самый плохой (как бы Ваше Величество ни считали, что это может принести Вам пользу)»[109].

Вальсингам не верил в закрученную брачную дипломатию Елизаветы и настаивал на принятии того или другого решения. Однако Елизавета хотела протянуть Алансонское дело как можно дольше, так как совсем не было ясно, как ей следует поступить. Для брака с Алансоном были две далеко идущие причины: это помешало бы Франции объединиться с Испанией и вторгнуться в Англию и это могло бы в какой-то степени повлиять на политику Франции относительно Нидерландской революции. Но были и две веские причины против этого брака: личное отвращение королевы к замужеству и возражения ее подданных-протестантов против брака с католиком. На протяжении всего бесконечного дипломатического сватовства эти соображения уравновешивали одно другое, и Елизавета ничего не делала. Но на некоторое время в 1579 г. она решительно занялась матримониальной политикой, и похоже, что ее нежелание временно отступило. Елизавета много раз играла в сватовство, но, скорее всего, в 1579 г. это была не только игра. Ей было 46 лет, предложение Алансона оказалось ее последней возможностью, тем более наилучшим предложением из всех, какие ей делали. Она была на двадцать лет старше него, а он был изуродован оспой, но она называла его своим Лягушонком, публично с ним целовалась и вела себя как пятнадцатилетняя влюбленная. Возможно, частично это стало результатом женитьбы Лестера на Летиции Ноуллз. Но все же королева не могла принять решение, раздираясь между дипломатическими и личными преимуществами этого брака и явной враждебностью общества к нему. В марте 1579 г. началась кампания проповедей, она достигла кульминации осенью — когда Джон Стаббз опубликовал «Обнаружение зияющей пропасти, на дне которой Англию может, проглотить еще один французский брак, если Господь не разрушит эти замыслы, открыв Ее Величеству глаза на этот грех и следующее за ним наказание». Книга утверждала, что брак — это угроза реформистской религии и английской независимости, и высказывала предположение, что Алансон порочен, а Елизавета слишком стара, чтобы иметь ребенка.

Королева была в ярости. Она издала прокламацию, запрещающую книгу, и Стаббз и его издатель были осуждены на то, чтобы им отрубили правую кисть топором. Исполнение приговора 3 ноября 1579 г. было для Елизаветы катастрофой с точки зрения собственных отношений, так как явный патриотизм жертв контрастировал с намерением королевы выйти замуж за иностранца. Стаббз попросил толпу: «Помолитесь за меня сейчас, когда бедствие у меня под рукой», и после того как ему отрубили правую руку, он взял свою шляпу левой и воскликнул: «Боже, храни королеву!» После того как подвергся наказанию его издатель, тот сказал потрясенной и молчаливой толпе: «Я оставил здесь руку преданного англичанина»[110]. Эти публичные ужасы совпали с дебатами о брачном предложении в Тайном совете и не обошлись без их влияния. Весьма вероятно, что Лестер и Вальсингам подсказали Стаббзу, что написать в книге, они почти наверняка дирижировали кампанией проповедей и рисовали новые портреты королевы в связи с темой девственности. Возможно, что члены Тайного совета, которые не одобряли брака, привнесли тревожный тон и в «Пастушеский календарь» Спенсера (декабрь 1579 г.). Совет обсуждал брак весь октябрь и начало ноября. Большинство советников были против, но считали, что королева этого хочет, поэтому 7 октября Совет сказал Елизавете, что он не дает рекомендаций ни за, ни против.

Елизавета пришла в бешенство. Ей как раз нужно было одобрение и уверенность, что Совет поддержит ее в противовес общественному возмущению. Теперь она не знала, что делать. Она обдумывала, не ввести ли в Совет четырех католиков, чтобы получить поддержку брака. 10 ноября она сообщила Совету, что выходит замуж за Алансона, но через два дня снова попросила его рекомендаций. 30 ноября она назначила комиссию по согласованию условий брака с агентом Алансона, но 24-го, когда агент отбыл во Францию, она попросила о двухмесячной задержке, чтобы попытаться уговорить своих подданных примириться с союзом. В Совете только Суссекс целиком поддерживал брак; Берли думал, что лучше этот брак, чем совсем никакого, а Ханздон согласен был примириться с желаниями его царственной кузины. Оппоненты, во главе с Лестером, открыли все шлюзы. Они отказались одобрить план королевы, они взвинтили общественное мнение проповедью и печатью, сэр Филипп Сидни, племянник Лестера, напомнил ей о ее долге перед Священным писанием и об обязательствах перед английскими протестантами, епископ Кокс сочинил трактат против замужества; на улицах Лондона появились пасквили и плакаты. Елизавета сдалась и сказала Алансону, что ее народ не соглашается на брак. Фактически это было решение Тайного совета.

Но все же Елизавета не хотела отказываться от дипломатических возможностей и все еще колебалась. Она признавалась Берли в 1581 г.:

«Милорд, я нахожусь между Сциллой и Харибдой. Алансон согласился на все условия, посланные мной, и он просит меня сообщить ему, когда я хочу, чтобы он приехал и женился на мне. Если я не выйду за него замуж, я познаю, сохранит ли он ко мне дружелюбие, а если выйду, я не смогу управлять своей страной с той свободой и надежностью, какие я имела до сих пор».

Так она неопределенно колебалась между союзом с Францией и браком с французом, до предела испытывая терпение Вальсингама:

«Когда Ее Величество вынуждают к браку, тогда кажется, что она предпочитает союз, а когда возникает согласие на союз, тогда она склоняется в пользу замужества. А когда после этого от нее хотят, чтобы она согласилась на брак, тогда она возвращается к союзу; когда высказывается мнение в пользу союза или возникают просьбы о деньгах, тогда Ее Величество снова думает о браке»[111].

Эмоционально (по крайней мере) Елизавета остыла к браку, но переговоры продолжались в надежде на дипломатическую выгоду — особенно на использование Алансона против Испании в Нидерландах. Однако члены Тайного совета еще не были уверены: может, она все же попытается выйти замуж. 17 ноября 1581 г. Елизавета и Алансон обменялись кольцами и объявили о своей помолвке. Очевидно, королева пришла к выводу, что герцог не уедет из Англии, если она не пообещает выйти за него замуж, хотя бы для того, чтобы сохранить лицо. Но Лестер и Хаттон решили подстраховаться и подговорили камер-дам Ее Величества, чтобы они плакали и рыдали, рассказывая королеве об ужасах замужества, дабы запугать ее на случай, если она действительно собралась замуж.

Проект брака с Алансоном был действительно похоронен в конце 1581 г., хотя потребовалось еще три месяца, чтобы выставить герцога из страны.

Сам Алансои умер в 1584 г., когда Елизавете был 51 год и надежды на ребенка уже не было: она плакала, надела траур и называла себя «вдовой». В какой-то период в 1579 г. она действительно хотела выйти за него замуж: она вплела его миниатюрный портрет в свой молитвенник и была влюблена по крайней мере в идею любви. Но ее планы натолкнулись на противодействие ведущей протестантской партии в Совете, которая использовала мнение протестантов как оружие, чтобы запугать королеву. Лестер не допустил брака с Алансоном в 1579 г. так же, как Сесил не допустил брака с Дадли в 1560-61 гг. Самые верные приверженцы протестантизма не хотели, чтобы нидерландская проблема была решена при помощи брака с послушным французским принцем, они желали прямого английского вмешательства в защиту протестантизма.

Самая долгая схватка Елизаветы с ее Советом произошла из-за английских военных действий в Нидерландах. Этот вопрос был главным в ее отношениях с членами Совета с 1576 г., когда Лестер впервые предложил послать войска, до 1585 г., когда Елизавета, наконец, уступила. Протестантские лидеры в Совете — Лестер, Вальсингам, Ноуллз, Майлдмей и более осторожно Берли — имели общую точку зрения на внешнюю политику. Они считали, что Франция и Испания сговорились с папой об уничтожении протестантизма, и как бы те ни поступали, их действие рассматривалось как шаг в направлении этого грандиозного замысла. Для Вальсингама католические государства были непримиримыми врагами, и не было никакого смысла приходить с ними к соглашению — как он в 1578 г. писал, «если кто-нибудь думает, что позиции Ее Величества молено укрепить, обеспечив примирение между Ее Величеством и ими, а я знаю, что кое-кто был увлечен такими представлениями, — они окажутся инициаторами очень опасных и неразумных советов, основывая безопасность на том, что враг смирился»[112]. Невозможно было построить никакой безопасности на соглашениях, которые Елизавета искала с Францией и Испанией: нужно было только их поражение от Протестантского союза — и следовало защищать союзников-протестантов.

Елизавета отказалась от официального английского военного вмешательства, чтобы помочь голландским протестантам (хотя, что для нее характерно, она разрешила сражаться английским добровольцам), и ссудила голландцам денег, которых было достаточно, чтобы предотвратить их поражение. Но к 1585 г. ее политика разваливалась. Алансон, помогавший голландским повстанцам, умер, и французская карта вышла из игры. Вильгельм Молчаливый, предводитель голландцев, был убит, Антверпен захвачен испанскими войсками, и французская Католическая лига вступила в союз с испанским королем. Защитные линии Англии, голландские и французские протестанты, казалось, вот-вот будут сломлены. В принципе, Тайный совет согласился послать войска в Нидерланды в октябре 1584 г., несмотря на сопротивление Берли. Но Елизавету не могли уговорить на сделку с голландцами до августа 1585 г., и только в середине декабря она разрешила своему главнокомандующему Лестеру выступить из Гарвича. Наконец, после нескольких лет нажима, протестантские фанатики в Совете добились своего: они использовали в качестве послов своих агентов и таким образам могли контролировать поток информации к королеве; они вступали в тайные сделки с иностранными протестантскими вождями и советовали им, как лучше подойти к королеве, они не переставали обстреливать ее прогрессивными советами и критиковать ее осторожность.

Стоит рассмотреть, как же Елизавете удалось так долго противостоять давлению Совета и как она ухитрилась проводить свою собственную политику вопреки оппозиции большинства. Мало доказать, что она была королевой и добивалась своего, ибо в нескольких случаях ее заставили действовать против собственной воли. Ей необходимо было ухитряться держать своих ведущих советников на достаточном расстоянии от себя, разгадывать и сопротивляться их манипуляциям, обеспечивать себе другие источники совета и информации и заставлять их выполнять ее волю. Короче, если советники старались управлять Елизаветой, ей приходилось управлять ими. Иногда она пыталась это делать, принимая участие в их размышлениях. В первый месяц своего правления или около того она присутствовала почти на всех собраниях Совета, но впоследствии приходила лишь редко и с особыми целями. 17 июля 1562 г. она посетила специально созванное совещание, чтобы обсудить подготовку к войне с Францией — может быть потому, что Роберт Дадли, основной поборник войны, еще не был членом Совета и королева сама настаивала на политике войны в противовес некоторой оппозиции Совета. 12 октября 1566 г. она посетила собрание с целью помешать советникам использовать парламент, чтобы подтолкнуть ее к решению вопроса о замужестве или разъяснению вопроса о наследнике. В мае 1568 г. Елизавета созвала и посетила два критических совещания с обсуждением бегства Марии Стюарт в Англию, вероятно, для того, чтобы смягчить враждебность Совета к Марии.

Елизавете пришлось встречаться со своим Советом в целом несколько раз в опасные дни 1569–1570 гг. Она присутствовала на совещании 29 апреля 1570 г. при обсуждении взаимосвязанных проблем насчет Марии, Шотландии, английских католиков и угрозы со стороны Франции и Испании. Она, по всей вероятности, сказала советникам, что «у нее самой нет определенного решения, и она сначала выслушает их советы, а уже потом изберет то, что, по ее мнению, больше всего соответствует ее чести»[113]. Думать о том, что Елизавета спрашивала советов и спокойно их выслушивала, довольно странно, и нет свидетельств, что она еще когда-нибудь поступила так же. Фактически, все ее расследование обнаружило лишь разногласия в Тайном совете между теми (во главе с Сесилом и Бэконом), кто высказывался за агрессивную политику преследования католиков внутри страны и союз с протестантами за границей, и теми (руководимыми Арунделом и, на тот момент, Лестером), кто предлагал примирение с Марией и с Францией, а возможно, и с английскими католиками. Сама Елизавета, похоже, предпочитала вторую стратегию и вскоре представила себя в качестве возможной невесты французского принца: она, вероятно, пришла на заседание Совета, чтобы поддержать позицию меньшинства.

В первый период своего правления королева созывала к себе Совет для весьма специальных дебатов, и делала она это в основном тогда, когда ее собственный взгляд разделяло меньшинство, которому нужна была ее поддержка. Участие в дискуссиях было здравым политическим решением; это мешало ее Совету прийти к согласию и дать ей официальные рекомендации, когда она заведомо знала, что отвергнет их. Позже Елизавета достигала той же самой цели, изолируя себя от своего Совета, особенно по поводу таких спорных проблем, как политика в Нидерландах. В 1578 г. Лестер жаловался: «Наши совещания с Ее Величеством редки и незначительны», и она сохраняла свою политическую дистанцию. В апреле 1586 г. Лестер как командующий армией в Нидерландах жаловался, что Тайный совет ему редко пишет. Вальсингам отвечал от имени Совета: «Это правда, так как Ее Величество не сообщает ничего о направлении целей в той стране и о тех советах, которые она тайком получает; они не знают, что написать или посоветовать»[114]. Елизавета отказывалась иметь дело со своим Советом в целом и обсуждала политику только с отдельными лицами или мелкими группами.

Елизавета всегда предпочитала встречаться со своими министрами поодиночке или по два и по три. В последние годы своего правления (и, вероятно, гораздо раньше тоже) она обычно встречалась отдельно с избранными советниками, делала замечания по их предложениям, а затем созывала их вместе маленькой группой, чтобы еще раз обсудить проблему вместе: она имела обыкновение прерывать их и подвергать перекрестному допросу, используя свои заметки, чтобы попытаться поймать на чем-то членов Совета. Королева часто действовала через внутренний круг советников, и (особенно в первые годы) они не всегда были членами Совета. Весной 1559 г. испанский посол думал, что Елизавета правит страной при помощи Сесила, Бэкона, Парри и Роберта Дадли. Дадли еще не был членом Тайного совета, и одновременно Елизавета также советовалась с лордом Паджетом — хотя она вывела его из Совета при своем восшествии на престол. Это дает основания предположить, что королева не всегда могла назначать членами Совета тех, кого хотела: ее собственные сомнительные отношения с Дадли и непопулярность Паджета среди протестантов несколько запятнали бы блеск новой власти.

Возможно, Елизавета и не была свободна в выборе членов Совета, но она могла решать, с кем советоваться и кому доверять. Осенью 1559 г., когда Сесил настаивал на военном вмешательстве в Шотландии, королева ограничила свои консультации. Сесил сообщал: «В эти дела королева посвящает лишь немногих: графа Пембрука, адмирала, казначея и некоторых других»[115]. Осторожность Елизаветы имела под собой основания, ибо, когда согласованная политика была предложена всему Совету, возникло сильное противодействие — но Сесил и его сторонники добились своего. В начале 1560-х гг. внутренний круг правительства включал Сесила, Бэкона и Дадли, кроме того, Пембрук и Клинтон привлекались при решении военных вопросов, а Винчестер — финансовых. Но стабильность центральной группы была нарушена острым расколом с 1565 г., хотя организованное сотрудничество снова стало возможным после 1572 г. После этого Берли, Лестер и Вальсингам образовывали сердцевину до 1589 г., когда быстро возросло влияние Хаттона, а сама королева часто советовалась с Суссексом. Интересно, что Елизавета не выбирала ближайших советником из тех, кто разделял ее взгляды: она годами спорила с Берли о том, что делать с Марией Стюарт, а с Лестером и Вальсингамом по поводу Нидерландов. Хаттон по внутренним делам, а Суссекс по международным были в какой-то мере противовесом воинствующей протестантской линии. Королева старалась сохранить равновесие мнений среди своих советников и в Тайном совете. Иногда она назначала советников контрастными парами: Дадли и Норфолк в октябре 1562 г.; Садлер и Крофт в октябре 1566, Вильсон и Хансдон в ноябре 1577 — каждый раз протестант-энтузиаст уравновешивался более осторожным и консервативным политиком. Но к середине 1580-х гг., особенно после смерти Суссекса в 1583 г., тон Совета стал явно протестантским и на королеву оказывалось давление, чтобы она вмешалась в ситуацию в Нидерландах и казнила Марию. Она по обоим вопросам сдалась, но пыталась создать себе большее пространство для маневра, назначив в начале 1583 г. менее воинственных Бакхерста, Кобема и Уитгифта. Интригующая позиция сэра Джемса Крофта кажется особенно показательной. Несмотря на его предыдущую деятельность, при Елизавете он был происпанским консерватором, и к 1580-м гг. настолько влез в долги, что продавал государственные секреты испанскому послу. Но он был полезен для проведения политической линии Елизаветы относительно Испании, так как никогда открыто не высказывался в пользу военных действий. В 1585 г., когда Лестер шел со своей армией (или, что точнее, следовал за ней) в Нидерланды, у Крофта был агент, который вел переговоры с Пармой, испанским губернатором. В 1588 г., когда Армада уже выступила из Испании, Крофт напрямую вел переговоры с Пармой в Нидерландах — хотя он говорил только по-английски и неправильно понял, какие условия Парма предлагал. Крофт остался в дураках, но Вальсингам считал его тем, кто оказывает серьезное, и при этом опасное, влияние на королеву.

Елизавета пыталась изолировать себя от политического давления, избегая встреч с Советом в полном составе. Она советовалась с его членами индивидуально и принимала во внимание мнения информированных людей, не входящих в Совет. Она часто подолгу, и иногда наедине, беседовала с иностранными послами, чтобы обеспечить себе другие источники информации и идей. Она пыталась защитить себя от неприятных советов, способствуя разногласиям среди членов Совета и провоцируя их на состязания ради ее наград. Милость или немилость Елизаветы вызывала соревнование среди членов Совета, из-за этого им труднее было сплачиваться и влиять на королеву. Вальсингам и Берли повздорили в начале 1585 г., когда Вальсингам попросил у королевы участок таможенной службы, а Берли как будто был против: насколько важна была эта борьба, видно по ее результату, ибо когда Вальсингам получил аренду, она принесла ему 3500 фунтов годового дохода. В 1586 г. Лестер и Вальсингам, обычно политические союзники, вели жаркий спор, так как Лестер подозревал, что секретарь выступал против его притязаний на королевские аренды: «Вижу, что у всех есть друзья, только не у меня, — с горечью писал он. — Я вижу, как самые бесчестные предложения других людей помогают им, а мои открытые, честные деяния не могут защитить меня. Увы, мой земной покровитель подводит меня»[116]. Даже триумвират, на который Елизавета больше всего надеялась, раскалывался из-за подобных конфликтов — и это было королеве только на руку.

Вспышки гнева Елизаветы, а время от времени и буйство, напоминало министрам, что ее милость обусловлена. Она в ярости заявляла, что «укоротит на голову» своих советников и что «их ноги окажутся в колодках». Норфолк и Эссекс были казнены; Дейвисон и Крофт попали в тюрьму; Арундел и Пембрук находились под домашним арестом. Королева швырнула туфлю в Вальсингама, дала пощечину Эссексу и устраивала Лестеру бесконечные разносы. У нее была вполне заслуженная репутация женщины с отвратительным характером, а ее гнев на непослушных сенаторов, напускной или нет, был предупреждением против разногласий. Она была в ярости на Бэкона в 1564 г., потому что он тайно поддержал претензии Грея на наследование, он чуть не лишился своего поста, и его шесть месяцев не допускали ко двору. Берли, Лестер и Вальсингам — все они считали, что временами безопаснее находиться подальше от двора, и в 1579 г. и Лестеру, и Вальсингаму было запрещено появляться перед королевой (и, следовательно, они лишались ее покровительства) на пару месяцев из-за их оппозиции к браку с Алансоном. Те, кто связывал свое благосостояние с милостями королевы, ни за что не должны были терять ее расположения, и это соображение накладывало ограничение на свободу членов Совета. Елизавета старалась, чтобы члены Совета ее боялись, но она управляла ими не только при помощи страха. Когда Берли заболевал, она посылала к нему своего врача, навещала в его доме и кормила супом. Когда Лестер испугался ее гнева, он притворился больным, зная, что она будет переживать и беспокоиться и поспешит к постели больного. Своей яростью Елизавета вызывала у членов Совета страх, но своим вниманием она вызывала у них любовь. Вспышки королевского гнева бывали яростными, но скоро проходили. Лестер писал Берли в 1573 г.: «Возблагодарим Господа за то, что ее порывы не таковы, как бури других монархов, хотя иногда они бывают особенно обидными для тех, кого она больше всех любит. Каждый должен воздать ей заслуженное, а особенно те, кто больше всех ей обязан»[117].

Глава 5. Королева и двор

Елизавета I была франтихой и одевалась, чтобы поразить намертво. Она появлялась перед своими придворными в элегантных нарядах из черного атласа или пурпурного бархата, с шелком и парчой в прорезях, с инкрустациями из золота и жемчуга; она надевала богато украшенные драгоценными камнями кулоны, кольца и браслеты; она носила вышитые перчатки и веера с украшениями. Опись ее гардероба в 1600 г. перечисляет, помимо официальных парадных нарядов для коронации, парламента, вручения ордена Подвязки и траура, 99 парадных платьев, 102 французских платья, 67 платьев на обручах, 100 свободных платьев, 126 верхних юбок, 96 плащей и 26 вееров — включая «один веер из белых перьев, с ручкой из золота, вокруг которой вьются две змеи, отделанной с конца шариком из бриллиантов и с короной на каждой стороне, с парой крыльев, украшенных бриллиантами» (хотя шести бриллиантов не хватало!). Королева одевалась так, чтобы произвести впечатление, и она ожидала, что ею будут восхищаться — даже иностранцы. В 1564 г. она втянула шотландского посла в каверзную дипломатическую беседу, допрашивая его по поводу сравнения собственной красоты с красотой Марии Стюарт. Она все больше и больше теряла терпение, поскольку Мелвилл искусно защищал красоту своей королевы и при этом не говорил ничего не в пользу Елизаветы, пока, наконец, она решила, что поймала его — когда он признал, что Мария выше, Елизавета с торжеством ответила: «Тогда она слишком высока! Я сама не слишком высокая и не слишком маленькая!»[118] Ее поведение не изменилось и в 1597 г., когда ей было 64 года: новый французский посол был в замешательстве, когда королева приняла его в халате и без конца его распахивала, пока он не догадался, что от него ожидали восхищенных взглядов сверху донизу.

И перед своими придворными, и перед иностранными сановниками Елизавета выставляла себя напоказ и как королева, и как женщина. Она играла обе роли и старалась изо всех сил. Эдмунд Спенсер в «Королеве фей» понял эту двойственность и изобразил ее как Глориану, «самую царственную королеву и повелительницу», и как Бельбефу, «добродетельнейшую и прекраснейшую даму». Ритуал и торжественные события при дворе строились вокруг культа Елизаветы в двух ролях: она была и выше двора, в качестве монарха претендуя на вассальную преданность своих рыцарей, и при дворе, как девственница высокого положения, за чью честь рыцари сражались в поединках. Двор служил прекрасным дворцом для демонстрации величия, но, кроме того, и более интимным местом для романтического лицедейства и политического обольщения. Ибо Елизавета пыталась держать под контролем своих магнатов, затягивая их в паутину личных, даже эмоциональных отношений с ней, в которых она по очереди была королевой и кокеткой. Она рассчитывала, что ее политические деятели будут придворными, и в результате политизировала двор и сделала политику придворной. Как заметил сэр Джон Дэвис:

Все погребенья, свадьбы и зрелища иные, Послов переговоры, сражения шальные, Науки и искусства, и все интриги света — Похоже, только танцы, причуды пируэта[119].

(Перевод Л. Григорьяна).

Ритуалы придворной жизни и те интимные взаимоотношения, которые там складывались, использовались как приемы в политических интригах. Когда Елизавета играла на клавесине для своих советников, она так же твердо проводила политику, как когда председательствовала на заседании Совета.

Сэр Кристофер Хаттон, придворный, танцор и лорд-канцлер, говорил: «Королева охотилась за сердцами мужчин, и приманка у нее была такая сладостная, что никто не мог вырваться из ее сетей»[120]. Ее охотничьими угодьями был двор, и там она искала политической преданности своих могущественных подданных. Вероятно, две трети титулованной знати были, но крайней мере частично, придворными в начале правления Елизаветы, и позже соотношение хотя и снизилось, но не намного. Кроме того, пятьдесят или шестьдесят представителей ведущего дворянства, в основном из Южной Англии, постоянно находились при дворе, а многие другие наезжали время от времени. Приблизительно один из пяти политических тяжеловесов Англии находился, таким образом, под постоянным влиянием королевы, они испытывали на себе вспышки ее раздражения и искушения ею — но они также находились в подходящем месте, чтобы самим оказывать влияние. Елизавета умышленно политизировала свой двор, превращая придворных в политиков (таких как Дадли, Хаттон и Эссекс), а политиков в придворных (таких как Вильям Сесил, Фрэнсис Ноуллз и Джемс Крофт). Таким образом политика превращалась в полномасштабное занятие, и на нее влияли личные взаимоотношения: придворные, которые завоевывали расположение королевы, могли оказывать политическое влияние, не занимая политической должности.

В 1570 г. Вильям Сесил предупредил придворного Томаса Хениджа, чтобы тот не вмешивался в политику, но безуспешно. Хенидж заявлял, что он никогда «не давал тайком советов Ее Величеству против решений ее Совета и не раскрывал рот перед Ее Величеством по вопросам, касающимся общественного положения или управления, за исключением тех случаев, когда Ее Величество милостиво спрашивала … мнения» Хениджа. Это была ловушка, поскольку королева могла спрашивать кого угодно: Совет претендовал на монополию политических советов королеве, но не мог обеспечить ее соблюдение. Роберт Дадли был влиятельной политической силой с самого начала царствования, и это он, больше чем кто-либо другой, нес ответственность за «Ньюхейвенскую авантюру» — хотя он стал членом Совета только в октябре 1562 г. Советникам очень не нравилось вмешательство лорда Паджета и они возражали Елизавете в феврале 1562 г.: «Их дебаты не имеют смысла, если она следует каким-то другим советам». Граф Суссекс был центром политических баталий в 1565 — 66 гг., так как он яро выступал в поддержку габсбургского брака — но он был назначен членом Совета только в декабре 1570 г., когда его победа над северными повстанцами дала ему на это неоспоримое право. Уолтер Рэли приобрел значительное личное влияние на Елизавету, и говорилось, что он «в некотором роде оракул»[121]: он возглавлял группу молодых придворных, выступавших против Лестера в 1587 г., а в 1590-х гг. давал королеве советы по внешней и колониальной политике — но никогда не был членом Совета. Так же как Елизавета не вводила в Совет Суссекса, чтобы не злить Лестера, она не допустила и Рэли, чтобы успокоить Эссекса. Но она могла консультироваться с любым придворным, который ей приглянулся.

Каждый придворный был потенциальным политиком, так как жизнь при дворе давала бесконечные возможности для личного лоббирования и частных отношений, которые можно было использовать в политических целях. Всюду было признано, что двор являлся важным центром политической активности и источником власти и покровительства. Но те, кто не находился при дворе, не имели политического влияния, так как у них не было прямого доступа к монарху. Когда в начале 1590-х гг. граф Шрузбери вступил в политическую борьбу с семейством Станоп в Ноттингемшире, его положение было невыгодным, потому что его противники были придворными. Лорд Бакхерст его предупреждал:

«Постоянное присутствие двух братьев при дворе, их близкое к королеве положение и, что важнее всего остального, особая милость, которую Ее Величество им оказывает, всегда создадут такое огромное преимущество против Вас, что ни Вы, ни Ваши друзья не сможете довести это дело до успешного конца, на который Вы, быть может, надеетесь»[122].