Обитатели миража. PR специального назначения

Тревожный сигнал теряется в вихре новых впе­чатлений. Как правило, на адаптацию уходит три-четыре дня.

Конечно, если программа или газета ежеднев­ные, то они ждут информацию. В таких случаях луч­ше будет, если подождут.

Некоторые редакции и телеканалы посылают корреспондентов на работу как бы «вахтовым мето­дом». Одна группа сменяет другую, и здесь полезно было бы, как в эстафете, иметь «коридор разгона» когда на точке какое-то время работают журналист двух групп одновременно. Тогда «старожилы» смо­гут хотя бы немножко проинструктировать перед отъездом остающихся.

Но это все уже в командировке.

А что делать перед командировкой? Как к ней подготовиться?

Неплохо бы для начала определиться, а оно тебе надо? Зачем ты туда едешь? Военные - понятно, у них приказ. У других военных - тоже понятно, у них контракт, они туда едут зарабатывать деньги. (Деньги, надо сказать, мизерные.) Это — контракт­ники.

Раньше, когда Отечественная война кончилась, а Перестройка еще не начиналась, молодые люди ехали на далекие стройки «за туманом и за запахом тайги». Здесь ситуация не та.

Вместо «запаха тайги» тебя поджидает тяжелый трупный смрад, которым пропитано все: вода, кото­рую ты пьешь, еда, сам воздух, которым дышишь. И к этому нужно быть готовым тоже. Тумана тоже будет вдоволь. Только из этого тумана, окутываю­щего пространство грязно-белым саваном, в любую секунду может прилететь пуля, граната, а под нога­ми, идущими по грязной земле, может оказаться мина.

Может быть, за деньгами? Но денег ты, особенно на первых порах, не заработаешь...

Из сотен репортеров, знакомых по «горячим» точкам, я не знаю ни одного богача. Заработок ре­портера никак не оправдывает тот риск, которому ты подвергаешь свою единственную жизнь. Имеется в виду российский репортер. Работы на западные компании мы здесь касаться не будем...

Тех, кто действительно по-настоящему зараба­тывает на войне, на передовой не встретишь. Они ходят и ездят другими дорогами.

Что же поджидает новичка в «горячей» точке? Для начала источники информации, как правило, для не­го закрыты наглухо. Если тебя не знают, то будь ты хоть семи пядей во лбу и представляй самую автори­тетную в мире компанию или газету, отношение дол­гое время будет настороженным. Не один день и ни одной публикацией ты будешь завоевывать себе авторитет, такой, чтобы с тобой считались. Здесь, как ни­где, царит клановая замкнутость.

Ты должен, в первую очередь, проявить себя как самодостаточная личность, а орган или издание, ко­торое ты представляешь, — вопрос даже не второй. В тебе самом должны увидеть своего человека, не труса, не сноба, и не предателя... Но это совсем не требует совместной пьянки, панибратства или осво­ения местного жаргона.

Самое главное, не нужно изображать из себя че­ловека, приближенного к начальству, всезнайку и задаваку. Если люди видят, что ты стремишься на­учиться, не стесняешься переспрашивать, короче -не боишься выглядеть «дураком», тебе всегда под­скажут и помогут...

Очень важно при этом научиться первым сме­яться над собой, не обижаться на шутки и «прико­лы» порой весьма обидного свойства, но всегда дер­жать дистанцию, чтобы собеседники не считали те­бя своим «в доску»...

Что же заставляет ехать в «зону» боевых дейст­вий? Размышляя на эту тему, я пришел к выводу, что мы, те, кто по доброй воле едут работать на войну, люди просто ненормальные. Нас нужно держать под наблюдением психиатров в комнатах, где все стены и потолок обиты мягким поролоном или войлоком. Чем там стенки обивают?

Значит, поставим сами себе диагноз — это какая-то неведомая науке разновидность помешательства. Есть одна завиральная теорийка: Зигмунд Фрейд считал, что это жажда смерти. Но Фрейд не жил в России эпохи смутного времени. Чего-чего, но жажды смерти как-то ни разу не приходилось ис­пытывать.

Беда в другом: в первый раз ты едешь туда по за­данию, второй раз — снова, а потом эти поездки затягивают, как наркотик. И спустя два-три дня после возвращения тебя тянет обратно, в «горячую» точку, где жизнь проходит на грани смерти, а смерть под­жидает за каждым углом...

Тебе в мирной жизни становится попросту скуч­но и неинтересно. И ты начинаешь думать, что вот там — жизнь, с бурлением адреналина в крови, с иг­рой в поддавки со смертью. Это опасное заблужде­ние.

Да, действительно, война — это еще и наркотик, но нельзя поддаваться соблазну и эйфории. Никто не хотел умирать, но они, многие из нас, — погибли. И этот скорбный список растет.

...Но продолжаются войны, и мы должны хоть как-то подготовиться. Нет, не к смерти, а к жизни, и, несмотря ни на что, выполнению редакционного задания.

Говорят, что во время Великой Отечественной войны в разведывательных подразделениях работа­ла жестокая, но очень эффективная система отбора. Молодое пополнение отсылалось на диверсионные задания, после выполнения которых их обратно, выражаясь компьютерным языком, по умолчанию, не ждали. Но некоторые возвращались «всем смер­тям назло».

Из числа тех, кто прошел несколько таких зада­ний и всегда возвращался, набиралось отдельное подразделение ветеранов, которых обучали вдвое жестче остальных и которые уходили на задания, имея четкий приказ — любой ценой вернуться и до­ставить информацию.

Были они и в Китае, где таких разведчиков назы­вали «лазутчики жизни».

Но мы — отвлеклись. До командировки у нас и без Китая своих дел — невпроворот.

Для начала необходимо изучить всю доступную литературу.

И начать с Интернета. Желательно прочитать все, что можно найти в Сети, чтобы знать историю конфликта из надежных, заслуживающих доверия источников.

Неплохо заглянуть в сайты противоборствующих сторон, чтобы никакие вопросы не были для вас не­ожиданными.

В критическую минуту, когда к животу пристав­лен пистолет, раздумывать некогда, нужно быстро и с наименьшими потерями для себя отвечать на все вопросы...

Любой конфликт, будь то армяно-азербайджан­ский в Нагорном Карабахе, грузино-абхазский, гражданская война в Таджикистане, война в При­днестровье — имеет свои корни, свои особенности, которые необходимо знать перед поездкой, хотя бы на «кухонном» уровне.

Как нельзя удержать два арбуза в одной руке, так невозможно быть на двух фронтах одновременно.

В идеальном случае, на стороне «противника» должны работать ваши «антиподы» — коллеги, кото­рые поставляют в редакцию информацию «с другой стороны», а в редакции, куда стекаются два этих «ручейка», сидят умные и знающие редакторы, ко­торые выпускают на страницы газет или на экран телевидения взвешенную информацию сразу с двух сторон. Не дело журналисту быть политиком — это другая работа.

Но тут я говорю про идеальную ситуацию, кото­рая бывала в моей жизни не так часто, как хотелось бы.

В итоге все равно получалось так, что я находил­ся вначале на одной стороне, потом возвращался в Москву, сдавал материал и ехал на другую.

И там, и тут я узнавал о противниках много ин­тересного, но... не имеющего никакого отношения к истине.

Всегда было крайне заманчиво дать в эфир нечто такое жареное и сенсационное, но приходилось все­гда наступать на «горло собственной песне» и отсе­ивать излишне сенсационную информацию, как не выдержавшую проверку...

Так что сенсации, которые будут ждать легковер­ного журналиста, не подготовившегося должным образом к командировке, будут валяться на каждом шагу, только успевай их подбирать. Существует чет­кая зависимость: чем эмоциональнее, агрессивнее материал, который вам подсовывают, тем дальше он от реальности.

Я бы мог привести множество примеров и случа­ев, происходивших во время войны в Нагорном Ка­рабахе, в Южной и Северной Осетии, в Таджикиста­не, в той же Чечне, когда в руки попадались печат­ные, рукописные материалы, ставящие с ног на голову все наше представление об истории кон­фликта, о его ходе...

Поэтому журналисту-экстремалу следует запом­нить простую истину: необходимо стараться быть НАД конфликтом, выступая в роли чуть ли не Гос­пода Бога, не давая себе права встать на чью-либо сторону. Это трудно, но — возможно...

Часто на журналиста смотрят, как на шпиона, который приехал в боевые порядки выведывать ка­кие-то военные тайны. Чем большую осведомлен­ность в армейских порядках ты проявляешь, тем опасливее на тебя косятся.

Не раз и не два мне приходилось наблюдать, как офицеры или старшие командиры замолкали при виде подходящего к ним репортера. Это тревожный признак. Значит, здесь тебе не доверяют, и ты впол­не можешь схлопотать пулю не от противников, а от «друзей».

Здесь мне хотелось бы остановиться на окопной «дружбе». Той «дружбе», которая в кавычках. Многие из нас в силу особенностей своего сверхкомму­никабельного характера пытаются обзавестись дру­зьями среди солдат и офицеров, находящихся «на передке». Желание, конечно, похвальное, но не сле­дует забывать, что вы здесь «на время», отработаете свое и уедете, может быть, даже захватив их письма к родным, а им здесь оставаться. И когда вы верне­тесь (если вернетесь) сюда через одну или несколь­ко недель, то в рядах ваших «боевых друзей» могут ощущаться заметные потери. Одних ранило — «груз 300», а другие отправились по домам в цинковых гробах. И каково будет вам, их «другу», бросившему их в трудную минуту.

Поэтому я бы хотел предостеречь журналистов, которые пытаются каким-то образом вступить в «боевое братство». Вы выполняете задание редак­ции по подготовке, сбору информации, съемке, сло­вом, выполняете мирную журналистскую работу в экстремальных условиях.

Но вы, грубо говоря, можете в любую секунду покинуть окоп, в котором находитесь, если сосед­ний покажется вам более теле- или фотогеничным, и (или) боец, ваш сосед по окопу, не может связать двух слов, а вам нужно интервью в кадре, то есть вы их «используете» для достижения своей цели. И вы, и они это прекрасно понимают и в какой-то мере «используют» вас для достижения своих целей.

Но создание иллюзии «братства» мне кажется верхом цинизма... Вы уедете завтра или через неде­лю, а еще через две следующие — события, новые люди заслонят от вас ту мимолетную встречу на вой­не. А ведь боец, офицер может испытывать другие чувства и рассчитывать на вашу поддержку или по­мощь в жизни... Готовы ли вы? Или пройдете мимо человека, бросившегося вам на шею у входа в редак­цию и готового взвалить на вас — «друга» свои про­блемы?

Вы — штатский человек. Вашим принципам про­тиворечат война, убийство, какими бы мотивами эти аморальные действия ни прикрывались. И вы, волей пославшей вас на фронт судьбы, находитесь в окружении убийц, как вольных (офицеров, кон­трактников), так и невольных (солдат, попавших в зону боевых действий по призыву).

В какие бы слова ни рядилось убийство, а слов для его оправдания придумано предостаточно, оно остается актом насильственного лишения жизни че­ловека. Во имя чего? Во имя наживы, во имя захва­та, во имя удовлетворения амбиций... Все это по­крыто словесной шелухой, патриотическими или религиозными лозунгами. Это такие правила игры.

Вы это знаете. Широта взгляда журналиста в любом случае будет большей, чем у бойцов и да­же ряда командиров на местах, но не спешите де­литься своими взглядами, это может быть непра­вильно понято. И может получиться так, что счи­тать вас будут, может быть, не шпионом, так провокатором.

Один из законов, который вам следует выпол­нять неукоснительно: никогда ни с кем не делиться выводами, не говорить о содержании будущей пере­дачи или статьи. Во-первых, статья может быть в последнюю минуту снята с полосы, так же как и пе­редача не сможет по ряду причин выйти в эфир. Во-вторых, выводы, которыми вы поспешно подели­тесь с окружающими, могут быть ошибочными. По­сле окончания командировки, узнав все, о чем вы собираетесь писать, вы их скорректируете. Но тогда вас наверняка будут считать лжецом.

Совсем недавно мне пришлось дать интервью журналисту одной радиостанции. По характеру во­просов я понял, что сам он во время войны там не был, и обстановку себе не представляет даже на Уровне «глобуса». Зачем он взялся за передачу — непонятно. Может быть, гонорар нужен, может быть, заставили.

Я попал в неприятную ситуацию: у меня берут интервью, задают вопросы. Но рамки передачи ма­лы, а на задаваемые вопросы, тем более, на такую сложную тему, коротко ответить невозможно. Ответ строится на фундаменте большого пласта знаний, которые остаются как бы «за кадром». Остается на­деяться, что радиослушатели не дурнее меня и кое-что из истории вопроса знают...

Один из вопросов звучал так: «Кто первым начал войну в Нагорном Карабахе?». Вот и попробуй на него ответь кратко, даже зная всю многовековую предысторию конфликта.

Что такое конфликтная точка? Это место слия­ния противоречий, которыми богата наша жизнь.

Одно из известных высказываний Конфуция буквально переводится так: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен!»

Мы живем в такой эпохе вне зависимости от Конфуция, и у нас такие «конфликтные» или, как их еще называют, «горячие» точки, могут быть где угодно.

Это и грязные информационные войны во время выборов разного уровня, это и борьба за власть в от­дельном регионе, это борьба за собственность, ко­торая принимает все более устрашающий размах. Впрочем, подобные конфликты мы уже перестали называть таковыми. Так, издержки мирной жизни... Но на самом деле это — настоящая война, где есть убитые, раненые, есть свои стратегия и тактика, есть свои предатели и герои...

Но в такой, «пограничной» войне, есть свои Не­сторы-летописцы. А мы будем говорить о войне «го­рячей», о той, в которой противоречия достигли своего апогея и стороны не нашли другого способа их разрешить, как только взяться за оружие.

Всякая война начинается с мелких, казалось бы незначительных конфликтов, которые в самом на­чале средства массовой информации и не замечают. Любая большая драка начинается с первого камеш­ка, с первого разбитого окна, а чтобы вызвать лави­ну в горах, порой бывает достаточно просто громко­го звука.

Но вот мы, по заданию редакции, канала, компа­нии едем освещать события, происходящие в «горя­чей» точке. Теоретически мы уже знаем многое о конфликте, который едем освещать, остается подго­товить аппаратуру и подготовиться самому.

Если ты фотограф или телеоператор, нужно под­готовить камеру так, чтобы она была малопривлека­тельным объектом для криминала, который, в прин­ципе, мог украсть или просто отобрать камеру для последующей перепродажи.

Вопрос, как одеваться в командировку на войну, заслуживает отдельного рассмотрения.

Прежде всего, на вас не должно быть ничего но­вого. Вас могут застрелить, чтобы просто завладеть крепкими ботинками...

Кроме того, следует избегать одеваться ярко. Для снайпера, который высматривает далекую цель, ты не должен выделяться из окружающих тебя местных жителей и окружающей тебя обстановки. Но при ближайшем рассмотрении (например, на блокпос­тах) твоя одежда все-таки должна какими-то деталя­ми выделяться.

Меня всегда до слез трогала надпись, которую некоторые журналисты наносили на свою одежду. Огромными буквами во всю спину на куртке или майке было написано обращение: «Я журналист! Не стрелять!»

Единственное, чему служила эта яркая, броская надпись, — она позволяла снайперу прицелится по­лучше. В таких случаях гораздо эффективнее журналиста защищают бронежилет и каска. Причем то и другое должны заметно отличаться от той амуни­ции, которая используется армией.

На мой взгляд, использование армейских бро­нежилета и каски равносильно тому, что ты, на­ходясь в боевых порядках одной из сторон, взял в руки оружие...

Прошло более десяти лет с момента Большого Взрыва, который разметал на куски бывший СССР. За это время в зонах локальных конфликтов вырос­ло молодое поколение, которое за всю свою созна­тельную жизнь ничего, кроме войны, не видело.

Там почти нет телевидения, нет газет, грамотные люди, умеющие хотя бы читать и писать, превраща­ются в исчезающую популяцию, анахронизм.

Герои, с которых молодые люди, выросшие и жи­вущие в «горячих» точках, «делают» свою жизнь, боевики, бандиты, удачливые воры, убийцы. Жизнь, которой сейчас живут подрастающее и под­росшее поколения, не стоит и ломаного гроша. И почему вы, отправляясь туда, думаете, что мест­ные жители будут лучше относиться к вашей жизни, если они не ценят свою?

Во все времена завоеватели, силой захватывая чужую землю, территорию, город, деревню, даже от­дельный дом, стремились навязать свою веру, заста­вить людей молиться своим богам, ценить те же ценности, которые завоеватели несут с собой.

Несколько раз мне доводилось наблюдать, как западные миссионеры пытаются нести «свой устав» в чужой монастырь.

Во всем западном мире считается, что частная собственность священна и неприкосновенна. Что жизнь человеческая — высшая ценность. Что жен­щина — существо, если не выше, то уж, во всяком случае, равна мужчине. Произнесите эти слова в лагерях беженцев или в горских селениях той же Чеч­ни. Вас просто поднимут на смех... Если не убьют и не захватят в рабство...

Вопрос питания достаточно важен, но ведь мы едим для того, чтобы жить, а не живем для того, что­бы есть, не так ли? А если серьезно, то вопросы пи­тания и питья напрямую связаны с вопросами безо­пасности.

Никогда не забуду стоны раненого солдата, ко­торый в неурочное время пошел за водой с чайни­ком. Его командир решил побаловать чайком за­ехавших на блокпост журналистов. Воды, конечно, он набрал, но его подстрелил снайпер.

Любая попытка оказания помощи солдату пре­секалась выстрелами, и мальчишка до темноты ле­жал на берегу, спрятавшись под какую-то корягу. Ночью его вытащили и отправили в тыл, но ногу спасти не сумели... Такой получилась горькой це­на кружки чая на передовой. А чайник в итоге мы наполнили водой, прихваченной с собой в пласти­ковых бутылках...

Питаться, по возможности, нужно теми продук­тами, которые привезены с собой. Если желудок до­статочно крепкий, то можно встать «на довольст­вие» у военных. В условиях гражданской войны луч­ше не рисковать. В Таджикистане все бутерброды, заготовленные дома, как правило, отдавались го­лодным детишкам. После командировки не сразу удается вспомнить, чем питались все дни команди­ровки. Впрочем, иногда были просто счастливы, что уносили оттуда ноги. Если при этом удавалось что-то снять, то чувство радости перехлестывало всякие границы. Но ведь это, на самом деле, не главное?

Вообще два-три дня вынужденного поста еще никого не погубили.

Итак, страховка в кармане, командировочные получены и частично растрачены на сувениры, аппаратура и одежда соответствуют сезону и задачам, которые поставила перед вами редакция. Теперь продумываем, какими путями можно добраться до цели.

Самый простой — купить билет на самолет или поезд. А если самолеты в конфликтную точку не летают? Поездом добираться слишком долго. Ни одна редакция не примирится с отсутствием кор­респондента в зоне конфликта в то время, пока он «прохлаждается», пересекая страну по железной дороге.

Наиболее проверенный путь — военная, военно-транспортная авиация и аэродром Чкаловский. Что­бы пользоваться этим, хотя и не самым комфорт­ным, но самым надежным путем, необходимо, что­бы руководство газеты или канала всегда дружило с военными.

Достаточно пару раз слетать из Чкаловского, чтобы у вас с летчиками, диспетчерами, начальни­ками, которые отвечают за перелеты, установилась прочная мужская дружба, сцементированная неко­торым количеством распитого совместно кефира во время ожидания разрешения на вылет. Потом, во время долгого и тряского полета в чреве военного транспортника, выпитый кефир постепенно улету­чивался, а рядом обнаруживались знакомые по мно­гим командировкам коллеги...

Мне никогда не нравилась война. Не знаю, по­чему-то героические подвиги на фронтах Великой Отечественной войны меня не вдохновляли на их повторение. То ли их расписали недостаточно при­влекательно, с моей точки зрения, то ли природный скепсис брал свое, и вместо того, чтобы восхищать­ся и преклоняться перед подвигом Александра Матросова, закрывшего амбразуру пулемета своей гру­дью, я начинал прикидывать, а как бы поступил сам на его месте? Наверное, постарался бы, во-первых,сохранить себе жизнь, потому что таких амбразур много, а жизнь — одна.

Но ведь и задание тоже было необходимо выпол­нить? Можно было решить проблему амбразуры ме­нее эффектным, но более результативным путем. Например, пробравшись к этой амбразуре, раз ты все равно до нее добрался, и кинуть внутрь противо­танковую гранату, или завесить ее полой шинели, в конце концов... Вероятнее всего, Героем (посмерт­но) я бы не стал, но задание было бы выполнено.

Поэтому, прежде чем начинать какое-то дейст­вие — любое — полезно проиграть его в собственном мозгу, оценить пути подхода к цели, возможности выполнения и, самое главное, последствия.

Мы рассматриваем возможности и способы пе­редвижения в конфликтной точке. Если мы нахо­димся в расположении российских войск, то здесь альтернативы быть не может, всем транспортом на своей территории владеет армия. Это вертолеты, БТР - бронетранспортер, БМД - боевая машина десанта, БМП — боевая машина пехоты, командир­ские «уазики» — в любом случае выбор средства пе­редвижения лишь отчасти зависит от тебя, но лишь в том плане, едешь ты предложенным транспортом или не едешь. Если ты отказываешься, то командир с заметным облегчением занимает свое место, и ты остаешься, окруженный клубами пыли. Если ты со­глашаешься, то садись на предложенное тебе место без споров и пререканий.

Во-первых, твоя склонность к дискуссиям под­рывает авторитет командира, во-вторых, этот спор может оказаться последним в этой части, так как командир вправе тебя попросту выгнать... Выполни все первоначальные его требования и, таким обра­зом, он становится в некоторой степени твоим должником. Если в дальнейшем ты потихонечку по­просишь его как бы об одолжении переместить тебя на другую точку, другое место, это обязательно будет выполнено...

Если ты работаешь в условиях «гражданской» войны, когда граждане одного государства убивают соотечественников в борьбе за непонятные тебе ценности, вопросы передвижения начинают играть первостепенную роль. Приходится нанимать ма­шину. К этому процессу нужно относиться со всей ответственностью. Во-первых, необходимо обра­тить внимание на номера и марку машины. Номера должны соответствовать тому региону, по которому вы собираетесь передвигаться, либо не соответст­вовать совершенно. Так, передвигаясь по Дагеста­ну и Чечне на машине с ленинградскими номера­ми, мы ставили б тупик и немое изумление всех нас проверяющих. Вместо того, чтобы задавать нам глупо привычные вопросы, всех почему-то страш­но занимало, каким образом наш раздолбанный «Москвич» оказался так далеко от места регистра­ции.

Во время развития диалога разговор переходил на достоинства и недостатки отечественной авто­техники, потом плавно переходил к мастерству вож­дения, а потом, в ходе беседы, как-то незаметно уле­тучивалась цель, с которой нас остановили. Следо­вало непременное приглашение на чашку чая, доставались напитки покрепче, и вскоре, так и не показав никаких документов, мы расставались луч­шими друзьями именно этого конкретного блокпо­ста. Иногда к нам в машину подсаживался какой-нибудь родственник командира следующего поста и ехал с нами, чтобы, во-первых, повидать родича, во-вторых, облегчить нам процедуру прохождения до­смотра.

Если в армии ты подвергаешься тем же опаснос­тям, что и окружающие тебя бойцы и командиры, то в условиях индивидуального передвижения забота о

сохранности транспорта, а следовательно, и твоей головы, ложатся на тебя самого...

В том, что война стала с некоторых пор как-то бесчеловечнее, подлее, что ли, сходятся многие на­блюдатели. Сейчас журналиста могут взять в плен и держать в мокром подвале, пока его не выкупит ре­дакция или добрый дядя-меценат. Перед команди­ровкой на эти темы как-то не думается. Но вот именно сейчас журналисту, который собрался ехать в командировку, следует иметь в виду следующее.

Он должен быть готов к тому, что на его жизнь и свободу может быть совершено покушение. Мотивы покушения — от убийства «на всякий случай», чтобы ни до чего не докопался, до убийства из корыстных побуждений, ради одежды и тех немногих команди­ровочных денег, которые у журналиста могут быть при себе. В силу своей открытости и общительности журналист сейчас становится лакомой добычей для преступников разного толка. Сходные истории бы­ли у меня и у Сергея Герасименко, когда мы в разное время посещали лагерь беженцев из Чечни. Глядя на журналистов, расхаживающих по лагерю без охра­ны, женщины-беженки на своем гортанном языке, не особенно стесняясь, рассуждали о том, что вот по лагерю ходят «живые деньги», но вот спрятать, что­бы потребовать за них выкуп, - негде...

Между первой и второй чеченскими войнами был такой небольшой промежуток относительного затишья, когда активных боевых действий вроде бы не велось, и на восстановление Чеченской Респуб­лики начали поступать огромные деньги, такие, ка­кие не снились другим регионам страны. Мне теле­компания поручила сделать репортаж о том, как идет восстановление разрушенного хозяйства.

Расслабленный и почти умиротворенный (вой­на-то кончилась, наступил, хоть Хасавюртский, но все-таки — мир!) я прилетел в Грозный нормальным рейсовым самолетом. С самого начала коман­дировка не заладилась — вокруг аэропорта Север­ный, насколько видел глаз, стояло войсковое оцеп­ление. Командировку нужно было отмечать у во­енного коменданта аэропорта. Когда я сказал, с каким заданием приехал, комендант посмотрел на меня как на тихопомешанного и покрутил паль­цем у виска:

— Твое начальство вообще соображает, куда оно тебя посылает? Ты что, один приехал?

Провожаемый его сочувственным взглядом, я вышел на площадь перед аэропортом и с большим трудом нашел «частника», который согласился до темноты «почелночить» со мной по городу.

- Почему до темноты?

Водитель старый чеченец, объяснил туманно:

- Шалят в городе... — И мы поехали. Грозный — город сравнительно небольшой и за

два-три часа его вполне можно проехать несколько раз из конца в конец. Если секторы частной заст­ройки были относительно целыми, пострадали лишь некоторые дома, то центр города напоминал фотографии Берлина в 1945 году. Жуткие руины, ос­тавшиеся от многоэтажных домов, казались нарисо­ванными на фоне темнеющего неба.