Разум и революция [Гегель и становление социальной теории]

классы и представляют собой классовые условия, фокусирующиеся на фундаментальном делении на капитал и заработную плату.

Однако два основных класса не являются классами в одном и том же смысле. Пролетариат характеризуется тем, что он, как класс, означает отрицание всех остальных классов. Интересы всех прочих классов принципиально односторонни, тогда как интерес пролетариата имеет принципиально универсальный характер. У пролетариата нет ни собственности, ни прибыли, которые бы он защищал. Его единственное стремление — упразднить господствующий способ труда — представляет собой стремление всего общества как целого. Это выражается в том, что коммунистическая революция в противоположность всем предыдущим не может оставить в рабстве ни одну социальную группу, потому что нет класса, который занимал бы более низкое положение, чем пролетариат.

Универсальность пролетариата опять-таки негативна и указывает на то, что отчуждение труда достигло уровня тотального самоуничтожения. Труд пролета- ~ рия не оставляет никакой возможности самореализации; его работа отрицает все его существование. Тем не менее эта крайняя негативность принимает позитивный оборот. Сам факт того, что он лишен всяких активов господствующей системы, ставит его вне этой системы. Он — член класса, «который действительно оторван от всего старого мира и вместе с тем противостоит ему».69 «Универсальный характер» пролетариата является окончательной основой универсального характера коммунистической революции.

Пролетариат — это отрицание не только некоторых единичных потенциальных возможностей человека, но и самого человека как такового. Все характерные черты, различающие людей, утрачивают свою значимость. Собственность, культура, религия, национальность и т. д. — все, что отличает одного человека от другого — среди пролетариев не сохраняет своей различительной функции. Каждый из них живет в обществе лишь как носитель рабочей силы и, следовательно, каждый в своем классе может заменить всех прочих. Его стремление существовать не является стремлением какой-то группы, класса или народа, но предстает как поистине универсальное и «всемирно-историческое». «Пролетариат может существовать, следовательно, только во всемирно-историческом смысле...».[476] Поэтому коммунистическая революция, ее движение с необходимостью является мировой революцией.[477]

Господствующие общественные отношения, ниспровергаемые революцией, всюду негативны, ибо всюду проистекают из негативной организации трудового процесса, который их воспроизводит. Сам трудовой процесс есть жизнь пролетариата. Следовательно, упразднение негативной организации труда, труда отчужденного, как именует его Маркс, одновременно представляет собой упразднение пролетариата.

Но упразднение пролетариата перерастает в упразднение труда как такового. Маркс недвусмысленно говорит об этом, касаясь достижений революции. Классы должны быть упразднены «путем уничтожения частной собственности и самого труда».[478] В другом месте Маркс говорит то же самое: «Коммунистическая революция выступает против прежнего характера деятельности, устраняет труд».[479] И снова: «Дело теперь не в том, чтобы освободить труд, а в том, чтобы этот свободный труд уничтожить».[480] Речь идет не об освобождении труда, потому что труд уже был «освобожден» ; свободный труд — это достижение капиталистического общества. Коммунизм может упразднить «заботу» бюргера и «нужду» пролетария только «уничтожив причину той и другой», т. е. «уничтожив «труд».[481]

Во всех этих удивительных формулировках, содержащихся в самых ранних сочинениях Маркса, встречается гегелевский термин Aufhebung, так что упразднение, кроме прочего, означает восстановление содержания в его истинной форме. Тем не менее будущий способ труда представлялся Марксу настолько отличным от господствующего, что он не хотел одним и тем же термином «труд» обозначать материальный процесс капиталистического и коммунистического общества. Термин «труд» он использует для того, чтобы обозначить то, что, в конечном счете, подразумевается под ним при капитализме, то есть деятельность, которая при товарном производстве приводит к появлению прибавочной стоимости или которая «создает капитал».[482] Другие виды деятельности не являются «производительным трудом» и, следовательно, не есть труд в собственном смысле. Таким образом, наличие труда означает, что человеку, который трудится, отказано в свободном и универсальном развитии, и, стало быть, ясно, что при таком положении дел освобождение индивида в то же время является отрицанием труда.

Для Маркса «объединение свободных индивидов» представляет собой общество, в котором материальный процесс производства больше не определяет всю структуру жизни человека. Марксистская идея рационального общества предполагает порядок, в котором не всеобщий труд, а всеобщее удовлетворение всех индивидуальных потенциальных возможностей составляет принцип социальной организации. Он видит общество, которое каждому воздает не по труду, а по потребностям. Человечество становится свободным только тогда, когда материальное воспроизводство жизни связано с проявлением способностей свободных индивидов, которым оно приносит счастье.

Теперь мы видим, что теория Маркса развивается в полном противоречии с основной установкой идеалистической философии. На смену идее разума приходит идея счастья. В историческом плане первая была привнесена в общество, где интеллектуальные производительные силы отделены от материальных. Внутри этой структуры общественно-экономических беззаконий жизнь разума является жизнью высшего достоинства. Она повелевает индивиду жертвовать ради некоего высшего всеобщего, не зависящего от «низменных» порывов и устремлений индивидов.

Что касается идеи счастья, то она прочно коренится в требовании устроить общество так, чтобы его классовая структура была упразднена. Гегель решительно отвергал мысль о том, что прогресс разума может иметь что-то общее с удовлетворением индивидуального стремления к счастью. Мы показали, что даже самые прогрессивные понятия гегелевской философии сохраняют и в конечном счете оправдывают негативность существующей социальной системы. Разум может господствовать даже тогда, когда реальность вопиет от страданий индивида: идеалистическая культура и технологический прогресс гражданского общества свидетельствуют об этом. Со счастьем все обстоит иначе. Требование, согласно которому свободные индивиды должны обрести удовлетворение, противоречит всему укладу традиционной культуры. Марксистская теория последовательно отвергает даже прогрессивные идеи гегелевской схемы. Категория счастья являет положительное содержание материализма. Поначалу исторический материализм заявил о себе как осуждение материализма, господствовавшего в буржуазном обществе, и в этом отношении материалистический принцип был критическим орудием в разоблачении общества, отдававшего человека во власть слепым механизмам материального производства. Что касается идеи свободной и универсальной реализации счастья индивида, то она per contra означает позитивный материализм, то есть предполагает материальное удовлетворение человека.

Мы довольно подробно остановились на ранних сочинениях Маркса потому, что в них он сосредоточивает внимание на тех тенденциях, которые были ослаблены в послемарксистском развитии критики общества, а именно на элементах коммунистического индивидуализма, отрицании фетишизма, касающегося обобществления средств производства или развития производительных сил, на подчинении всех этих факторов идее свободной реализации индивида. Тем не менее во всех этих аспектах ранние сочинения представляют собой всего лишь предварительные этапы в развитии зрелой теории — этапы, которым не следует придавать чрезмерного значения.

Анализ трудового процесса

Теоретические положения Маркса основываются на предпосылке, согласно которой трудовой процесс определяет тотальность человеческого существования и, следовательно, закладывает структуру общества. Теперь ему остается дать точный анализ этого процесса. В ранних сочинениях труд осмысляется как общая форма борьбы человека с природой. «Труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой».[483] В' этом смысле труд присущ всем формам общества.

В ранних очерках капиталистический характер труда Маркс называет «отчуждением» и, следовательно, «неестественной», выродившейся его формой. Возникает вопрос: почему это вырождение стало возможным? Это нечто большее, чем просто quaestio facti, поскольку отчужденный труд предстает как факт только в свете его уничтожения. Анализ господствующей формы труда одновременно является анализом предпосылок его уничтожения.

Иными словами, существующие условия труда Маркс воспринимает в свете их отрицания в действительно свободном обществе. Его категории негативны и в то же время позитивны: они представляют негативное положение дел в свете его позитивного решения, раскрывающего истинную ситуацию существующего общества как прелюдию к его переходу в новую форму. Все марксистские понятия разворачиваются как бы в двух измерениях: первое представляет собой совокупность данных общественных отношений, а второе — совокупность элементов, присущих социальной реальности и способствующих ее переходу в свободный социальный порядок. Это двоякое содержание определяет весь анализ трудового процесса, предпринятый Марксом. Рассмотрим выводы, которые он делает.[484]

В господствующей социальной системе труд производит товары. Товары обладают потребительной стоимостью в рыночном обмене. Любой продукт труда, будучи товаром, подлежит обмену на любой другой продукт труда. Он имеет меновую стоимость, уравнивающую его со всеми прочими товарами. Эту универсальную однородность, благодаря которой все товары уравниваются между собой, нельзя объяснять их потребительной стоимостью, так как, будучи такой стоимостью, они подлежат обмену только в той мере, в какой отличаются друг от друга. С другой стороны, их меновая стоимость представляет собой «чисто количественное отношение». «Как меновая стоимость, одна потребительная стоимость стоит ровно столько, сколько и другая, если только они взяты в правильной пропорции. Меновая стоимость дворца может быть выражена в определенном количестве коробок сапожной ваксы. Наоборот, лондонские фабриканты сапожной ваксы выразили стоимость множества коробок своей ваксы в дворцах. Следовательно, товары совершенно независимо от формы своего естественного существования и от специфической природы тех потребностей, которые они удовлетворяют в качестве потребительных стоимостей, в определенных количествах равны друг другу, замещают друг друга при обмене, выступают как эквиваленты и, таким образом, несмотря на свою пеструю внешность, представляют собой одно и то же единство».[485] Причину такой однородности надо искать в природе труда.

Все товары суть продукты человеческого труда; они представляют собой «овеществленный (vergegenstaen- dliche) труд». Будучи воплощением общественного труда, «все товары суть кристаллизация одного и того же единства».60 Сначала этот труд выглядит так же разнообразно, как и потребительные стоимости, им созданные. Труд, потраченный на производство пшеницы, весьма отличен от труда, использованного на производство обуви или пушки. «То, что вещно выступает как различие потребительных стоимостей, выступает в процессе как различие деятельности, создающей эти потребительные стоимости».81 Если труд — это свойство, общее всем товарам, он должен быть лишен всех качественных различий. Тогда это просто количество рабочей силы, затраченной на производство какого-то товара. Это количество безразлично к «форме, содержанию и характеру» труда; поэтому оно доступно чисто количественному измерению, в равной мере применимому ко всем видам индивидуального труда. Нормой такого измерения является время. «Как количественное бытие движения есть время, точно так же количественное бытие труда есть рабочее время» Если отвлечься от всякой конкретики труда, получается, что одно трудовое действие отличается от другого только продолжительностью, В своей «абстрактной, универсальной» форме труд является общим свойством всех товаров, составляющим их меновую стоимость. «Труд, создающий меновую стоимость, есть труд абстрактно-всеобщий».82

Но даже временное измерение труда все еще остается индивидуальным фактором. Количество рабочего времени, затраченного различными работниками на производство одного и того же вида товара, разнится [486][487] в соответствии с их физическими и умственными способностями, а также в соответствии с технической оснащенностью. Эти индивидуальные различия стираются, если мы сделаем еще один шаг в направлении указанной редукции. Рабочее время высчитывается в соответствии со средней технической нормой, господствующей в производстве, и тогда время, определяющее меновую стоимость, становится «общественно необходимым рабочим временем». «Рабочее время, содержащееся в каком-нибудь товаре, есть время, необходимое для его производства, т. е. рабочее время, нужное для того, чтобы произвести новый экземпляр того же самого товара при данных общих условиях производства».[488]

Итак, Маркс приходит к выводу, что феномен труда вбирает в себя два совершенно разных вида труда: во- первых, конкретный и особенный труд, соотносимый с конкретными и особенными потребительными стоимостями (плотницкий труд, производство обуви, земледельческий труд и т. д.) и, во-вторых, абстрактно-всеобщий труд, выраженный в соответствующих меновых стоимостях товаров.[489] Любое отдельное трудовое действие в товарном производстве вбирает в себя как абстрактный, так и конкретный труд — так же, как любой продукт общественного труда представляет как меновую стоимость, так и потребительную. Однако, определяя стоимость товаров, общественный процесс производства упраздняет разнообразие конкретного труда и оставляет в качестве нормы измерения ту пропорцию необходимого абстрактного труда, которая содержится в товаре.

Вывод Маркса о том, что стоимость товаров определяется количеством абстрактного труда, общественно необходимого для их воспроизводства, представляет собой фундаментальное положение его трудовой теории стоимости. Он представляет его не как теорему, а как описание исторического процесса. Сведение конкретного труда к абстрактному «представляется абстракцией, однако это такая абстракция, которая в общественном процессе производства происходит ежедневно».[490] Будучи теоретической концепцией исторического процесса, трудовая теория стоимости не может быть изложена только как чистая теория.

Хорошо известно, что, выявив двойственный характер труда, Маркс считал это открытие своим самобытным вкладом в экономическую теорию, принципиально важным для ясного понимания политической экономии.[491] Различие между конкретным и абстрактным трудом позволяет ему заглянуть в ту область, по отношению к которой понятийный аппарат классической политэкономии страдал неизбежной слепотой. Усматривая в труде единственный источник всего общественного богатства, представители классической экономии не замечали того факта, что именно абстрактный всеобщий труд создает стоимость в обществе товарного производства, тогда как труд единичный и конкретный просто сохраняет и переносит уже существующие стоимости. Производя, например, хлопок, пряжу, отдельный рабочий, благодаря своей конкретной деятельности, просто переносит стоимость средств производства на продукт. Его конкретная деятельность не увеличивает стоимость этого продукта. Тем не менее на рынке продукт появляется с новой стоимостью в дополнение к стоимости средств производства. Эта новая стоимость возникает в результате того, что в процессе производства на предмет труда было перенесено некоторое дополнительное количество абстрактной рабочей силы, то есть рабочей силы, не имеющей отношения к конкретной форме. Поскольку рабочий не совершал двойную работу в одно и то же время, появление двойного результата (сохранение прежней стоимости и создание новой) можно объяснить только двойственным характером его труда. «Простым количественным присоединением труда присоединяется новая стоимость, вследствие же особого качества присоединяемого труда старые стоимости средств производства сохраняются в продукте».67

Процесс, в ходе которого рабочая сила становится абстрактной количественной величиной, характеризует «специфически общественную форму труда», отличающуюся от той, в которой «труд составляет естественное условие человеческого существования»,86 а точнее выступает как производительная деятельность, направленная на приспособление к природе. При капитализме господствует названная специфически общественная форма труда.

В условиях капитализма труд производит товары, то есть продукты труда предстают как меновые стоимости. Однако каким образом система всеобщего товарного производства, не будучи непосредственно ориентированной на удовлетворение индивидуальных потребностей, тяготеет к тому, чтобы их удовлетворять? Как независимые товаропроизводители узнают, что они производят действительные потребительные стоимости?

Потребительные стоимости представляют собой средства для удовлетворения человеческих нужд. Поскольку любая форма общества в какой-то мере должна удовлетворять потребности своих членов ради поддержания их жизни, необходимым условием товарного производства «остается чтобы товар представлял [492][493] собой потребительную стоимость». В условиях товарной системы потребность индивида представляет собой долю «общественной потребности», заявившей о себе на рынке. Распределение потребительных стоимостей совершается в соответствии с общественным распределением труда. Удовлетворение спроса предполагает, что потребительные стоимости наличествуют на рынке, а там они появятся только в том случае, если общество готово выделить часть своего рабочего времени для их производства. Для того, чтобы общество могло воспроизводиться и сохраняться на существующем уровне, необходимо наличие определенного объема товаров производства и потребления. «Общественная потребность, то есть потребительная стоимость в общественном масштабе, — вот что определяет здесь долю всего общественного рабочего времени, которая приходится на различные особые сферы производства».[494] Определенная часть рабочего времени расходуется на производство машин, зданий, дорог, текстиля, пшеницы, пушек, духов и так далее. Маркс говорит, что для их производства «общество» определяет необходимое рабочее время. Однако общество не является сознательным субъектом. Капиталистическое общество не создает никаких условий для полного объединения или планирования. Каким же образом оно распределяет рабочее время в соответствии с различными типами производства и общественными потребностями ?

Индивид «свободен». Никто не может определять, как ему поддерживать себя; каждый может сам решать, в какой области ему работать. Один может заниматься производством обуви, другой — книг, третий — оружия, четвертый — золотых пуговиц, однако то, что каждый из них производит, является товаром, то есть обладает потребительной стоимостью не для него самого, а для других. Для того, чтобы удовлетворить свои собственные нужды, каждый должен обменивать продукт своего труда на другие продукты, обладающие потребительной стоимостью. Другими словами, удовлетворение собственных потребностей индивида предполагает, что произведенные им продукты удовлетворяют общественную потребность. Однако, он не может знать об этом заранее. Только после того, как он принесет продукты своего труда на рынок, ему станет ясно, действительно ли он расходовал общественное рабочее время или нет. Меновая стоимость его товара покажет, удовлетворяет ли его товар общественную потребность. Если он сможет продать его по цене, равной цене его производства или превосходящей ее, значит общество было готово уделить какое-то количество своего рабочего времени на его производство; в противном случае получается, что производитель растратил впустую или вообще не расходовал общественно необходимого рабочего времени. Его социальная участь решается меновой стоимостью его товаров. «Форма, в которой прокладывает себе путь это пропорциональное распределение труда, при том состоянии общества, когда связь общественного труда существует в виде частного обмена индивидуальных продуктов труда, — эта форма и есть меновая стоимость этих продуктов».[495]

Механизм, с помощью которого общество товарного производства по своему усмотрению распределяет рабочее время среди различных отраслей производства, Маркс назвал законом стоимости. Эти области, ставшие независимыми в ходе развития современного общества, интегрируются благодаря рынку, где мено

вая стоимость произведенных товаров определяет меру общественных потребностей, которую они удовлетворяют.

Таким образом, обеспечение общества потребительными стоимостями определяется законом стоимости, подавляющим свободу индивида. Удовлетворяя свои потребности, индивид зависит от рынка, так как средства для этого удовлетворения он покупает в виде меновых стоимостей. Кроме того, он обнаруживает, что меновая стоимость на товары, которые он хотел бы приобрести, представляет собой заданную величину, над которой он, как индивид, не имеет никакой власти.

Более того, общественная потребность, заявляющая о себе на рынке, не тождественна реальной потребности, но представляет собой только «платежеспособную потребность». Разнообразие спроса обусловлено покупательной способностью индивидов и поэтому «обусловливается, в основном, отношением различных классов к друг другу, их относительным экономическим положением».[496] Желание и потребности индивида формируются и в подавляющем большинстве ограничиваются ситуацией того класса, к которому он принадлежит, причем так, что своей реальной потребности он выразить не может. Резюмируя такое положение дел, Маркс говорит: «Представленная на рынке потребность в товарах — спрос — количественно отклоняется от действительной общественной потребности».[497] Однако даже если бы рынок являл действительную общественную потребность, закон стоимости по-прежнему действовал бы как слепой механизм, неподвластный сознательному контролю индивидов. Он по-прежнему оставался бы самодовлеющим «естественным законом» (МЦиг- дезе^),[498] который с необходимостью, почти неотвратимой, ввергал бы общество во власть случая. Может показаться, что система взаимоотношения независимых индивидов через необходимое рабочее время, содержащееся в товарах, которыми они обмениваются, представляет собой одну из самых рациональных, однако на самом деле такая система ведет лишь к неоправданным трудовым затратам и диспропорциям.

«Общество оплачивает эти товары тем, что употребляет на их производство часть находящегося в его распоряжении рабочего времени, следовательно, оно покупает их при помощи определенного количества рабочего времени, которым оно — это данное общество — может располагать. Та часть общества, которой благодаря разделению труда приходится употребить свой труд на производство данного определенного товара, должна получить эквивалент в общественном труде, воплощенном в товарах, удовлетворяющих ее потребности. Но не существует никакой необходимой связи, а наблюдается лишь случайная связь между всем количеством общественного труда, затраченного на данный общественный продукт, т. е. между той долей совокупной рабочей силы, которую общество употребляет на производство этого продукта, следовательно, между объемом, который производство этого продукта занимает во всем производстве, с одной стороны, и, с другой стороны, между тем объемом, в котором общество стремится удовлетворить потребность при помощи данного определенного продукта. Хотя каждый отдельный товар или каждое данное количество определенного вида товаров заключает в себе лишь общественный труд, необходимый для его производства, и с этой стороны рыночная стоимость всей массы товаров данного вида выражает только необходимый труд, тем не менее раз определенный товар произведен в количестве, превышающем наличную общественную потребность, часть общественного рабочего времени оказывается растраченной попусту, и вся масса товаров представляет тогда на рынке гораздо меньшее количество общественного труда, чем то, которое в ней действительно заключается».[499]

С точки зрения индивида закон стоимости утверждается только ex post ; неоправданные затраты труда неизбежны. Рынок корректирует деятельность свободного производителя и наказывает его; любое отклонение от количества общественно необходимого рабочего времени означает поражение в конкурентной борьбе, участвуя в которой люди поддерживают свою жизнь в данном социальном порядке.

Через весь анализ, предпринятый Марксом, красной нитью проходит вопрос: каким образом капиталистическое общество обеспечивает своих членов необходимыми потребительными стоимостями? Ответ гласит, что производство подчинено слепой необходимости, случаю, анархии и чревато крахом. Введя категорию потребительной стоимости, Маркс акцентирует внимание на забытом факторе, забытом классической политической экономией, которую занимал лишь феномен меновой стоимости. В теории Маркса этот фактор становится инструментом, с помощью которого он рассекает таинственную завесу овеществления, характерного для мира товаров. Дело в том, что когда потребительная стоимость снова занимает центральное место в экономическом анализе, возникает серьезный вопрос относительно того, удовлетворяет ли экономический процесс реальные потребности индивидов и если да, то как он это делает. Анализ показывает, что за меновыми отношениями капита-

лизма скрываются действительные человеческие отношения, искаженные до уровня «негативной тотальности» и подчиненные неконтролируемым экономическим законам.[500] Маркс пришел к выводу, что в существующей социальной системе закон стоимости представляет собой «всеобщую форму разума». Закон стоимости — это форма, в которой общий интерес (воспроизводство общества) утверждается через индивидуальную свободу. Несмотря на то, что этот закон проявляется на рынке, Маркс видит, что он берет начало в процессе производства (общественно необходимое рабочее время, лежащее в его основе, это время, затраченное на производство). Таким образом, только анализ процесса производства может дать утвердительный или отрицательный ответ на вопрос о том, может ли это общество когда-либо исполнить свое обещание и дать индивидуальную свободу в пределах рационального целого.

Марксистский анализ капиталистического производства предполагает, что капиталистическое общество действительно освобождает индивида, что люди вступают в производственный процесс свободными и равными и что этот процесс имеет свое внутреннее логическое обоснование. Маркс связывает наиболее благоприятные условия существования с гражданским обществом, не обращая внимания на все осложняющие ситуацию моменты. Абстракции, составляющие содержательную основу первого тома «Капитала» (например, мысль о том, что все товары подлежат обмену согласно их стоимостям, что внешняя торговля исключается и так далее), полагают реальность таким образам, что она «соответствует своему понятию».[501] Эта методологическая процедура согласуется с концепцией диалектики. Несовпадение существовования и сущности составляют саму суть реальности. Если мы ограничиваемся анализом форм, в которых реальность предстает перед нами, мы не сможем постичь ту сущностную структуру, из которой эти формы и их несоответствие сущности берут свое начало. Для того, чтобы раскрыть сущность капитализма, необходимо временно абстрагироваться от тех явлений, которые можно приписать его случайной и несовершенной форме.

В анализе Маркса капиталистическое производство с самого начало предстает как историческая тотальность. Капиталистический способ производства — это сугубо историческая форма товарного производства, возникшая в условиях первоначального накопления: поголовного изгнания крестьян с их земель, превращения пахотных угодий в пастбища с целью обеспечения шерстью формирующуюся текстильную промышленность, накопления огромных богатств за счет ограбления новых колоний, крушения цеховой системы, столкнувшейся с силою торговца и промышленника. В результате этого процесса сформировался современный рабочий, свободный от всякой зависимости, от феодальных владык и цеховых мастеров и в то же время лишенный средств и орудий, с помощью которых он мог бы использовать свою рабочую силу для своих же целей.[502] Он свободен продавать эту силу тому, кто располагает упомянутыми орудиями и средствами, кто имеет землю, необходимый материал и

средства производства. Рабочая сила и средства для ее материальной реализации становятся товарами, находящимися в руках различных собственников. Начавшись в XV—XVI веках, этот процесс вместе со всемирным развитием товарного производства привел к новому расслоению общества. Сформировались два основных класса: получатели дохода от первоначального накопления капитала и обнищавшие массы, лишенные прежних средств к существованию.

Они действительно стали свободными. «Естественная» и личная зависимость, характерная для феодального уклада, перестала существовать. «Сам обмен товаров не предполагает никаких других отношений зависимости, кроме тех, которые вытекают из его собственной природы».9® Каждый свободен обменивать товары, которыми он обладает. Первая группа осуществляет свою свободу, когда с помощью накопленного богатства присваивает и использует средства производства, а обнищавшие массы получают возможность свободно продавать единственный товар, который у них остался, а именно свою рабочую силу.

Таким образом, складываются изначальные условия капитализма: свободно оплачиваемый труд и частная собственность на средства товарного производства. С этого момента капиталистическое производство может развиваться, повинуясь только себе самому. Вступая в рыночные отношения, собственники своих товаров свободно, без какого-либо внешнего принуждения, обменивают их с радостным осознанием того, что они будут обмениваться на эквивалентном уровне, и справедливость восторжествует во всей своей полноте. Кроме того, меновая стоимость каждого товара определяется количеством рабочего времени, необходимого для его производства, а мера этого времени предстает как самтая справедливая социальная норма. Вдобавок нельзя Забывать, что производство начинается со свободного заключения договора. Одна сторона продает свою рабочую силу другой. Рабочее время, необходимое для производства этой рабочей силы, представляем собой время, расходуемое на производство товаров, необходимых для поддержания жизни рабочего. Покупатель платит за предлагаемый товар. Ничто не м ешает тому, чтобы трудовой договор был абсолютно справедливым; стороны выступают как равноправные и свободные собственники своего товара. Они « вступают между собой в отношения как равноправные товаровладельцы, различающиеся лишь тем, что один — покупатель, а другой — продавец, следовательно оба — юридически равные лица». Будучи основой капиталистического способа производства, трудовой договор кажется осуществлением свободы, равенства и справедливости.

Однако рабочая сила — особый вид товара. Это единственный товар, потребительная стоимость которого обладает свойством «быть источником стоимости, причем большей стоимости, чем имеет он сам».99 «Прибавочная стоимость», созданная абстрактным всеобщим трудом, скрытым за его конкретной формой, переходит к покупателю рабочей силы без какого-либо эквивалентного обмена, поскольку она не выступает как самостоятельный товар. Стоимость рабочей силы, проданной капиталисту, покрывается лишь частью того времени, которое уходит на работу; остальное время остается неоплаченным. Появление прибавочной стоимости можно резюмировать так: производство товара, рабочей силы, требует какой-то части рабочего дня, тогда как на самом деле рабочий трудится весь день. Стоимость, оплаченная капиталис

том, представляет собой часть стоимости используемой рабочей силы, в то время как оставшуюся часть капиталист просто присваивает без какой-либо оплаты. Однако если этот аргумент отъединить от всей концепции труда, разработанной Марксом, в нем сохранится элемент случайности. В действительности же анализ производства прибавочной стоимости тесно связан у Маркса с его анализом двойственного характера труда и должен истолковываться в свете этого явления.

Капиталист оплачивает меновую стоимость товара, рабочей силы, а покупает его потребительную стоимость, труд. «Следовательно, стоимость рабочей силы и стоимость, создаваемая в процессе ее потребления, суть две различные величины.[503] Купив рабочую силу, капиталист помещает ее в производство. Трудовой процесс содержит в себе объективный и субъективный факторы: средства производства и рабочую силу. Анализ двойственного характера труда показывает, что объективный фактор не создает никакой новой стоимости — стоимость средств производства только повторяет себя в продукте. «Иначе обстоит дело с субъективным фактором процесса труда, с проявляющейся в действии рабочей силой. В то время как труд благодаря его целесообразной форме (durch die zweck- maessige Form der Arbeit) переносит стоимость средств производства на продукты и тем самым сохраняет ее, каждый момент его движения создает добавочную стоимость, новую стоимость».[504] Сочетание старой и добавленной новой стоимости представляет собой качество, являющееся как бы «природным даром» рабочей силы, «который ничего не стоит рабочему, но много приносит капиталисту».[505] Будучи единственным источником новой стоимости, эта собственность, находящаяся во власти абстрактного всеобщего труда и сокрытая за его конкретной формой, сама не обладает никакой стоимостью. Следовательно, трудовой договор с необходимостью предполагает эксплуатацию.

Итак, двойственный характер труда является условием, при котором становится возможным возникновение прибавочной стоимости. В силу того, что труд имеет эту двойственную форму, частное присвоение рабочей силы неизбежно ведет к эксплуатации. Такой результат обусловливается самой природой труда каждый раз, когда рабочая сила становится товаром.

Однако для того, чтобы рабочая сила стала товаром, необходимо, чтобы труд был «свободным» : индивид должен свободно продавать свою рабочую силу тому, кто свободно может ее купить. Трудовой договор в концентрированном виде выражает эту свободу, равенство и справедливость в рамках гражданского общества. Таким образом, данная историческая форма свободы, равенства и справедливости является самим условием эксплуатации. Все это Маркс резюмирует в следующем замечательном отрывке:

«Сфера общения, или обмена товаров, в рамках которой осуществляется купля и продажа рабочей силы, есть настоящий эдем прирожденных прав человека. Здесь господствуют только свобода, равенство, собственность и Бентам. Свобода! Ибо покупатель и продавец товара, например, рабочей силы, подчиняются лишь велениям своей свободной воли. Они вступают в договор как свободные, юридически равноправные лица. Договор есть тот конечный результат, в котором их воля находит свое общее юридическое выражение. Равенство! Ибо они относятся друг к другу лишь как товаровладельцы и обменивают эквивалент на эквивалент. Собственность! Ибо каждый из

них располагает лишь тем, что ему принадлежит. Бен- там! Ибо каждый заботится лишь о себе самом. Единственная сила, связывающая их вместе, это — стремление каждого к своей собственной выгоде, своекорыстие, личный интерес. Но именно потому, что каждый заботится только о себе и никто не заботится о другом, все они в силу предустановленной гармонии вещей или благодаря всехитрейшему провидению осуществляют лишь дело взаимной выгоды, общей пользы, общего интереса».103

Трудовой договор, из которого Маркс выводит сущностную связь свободы и эксплуатации, представляет собой фундаментальный образец для всех отношений в гражданском обществе. Через труд люди развивают свои способности и потребности в борьбе с природой и историей, и социальная структура, наложившая на него свой отпечаток, является исторической формой жизни, которую человечество налагает на себя. Сокровенный смысл свободного трудового договора приводит Маркса к осознанию того, что труд производит и увековечивает свою собственную эксплуатацию. Иными словами, в продолжающемся движении капиталистического общества свобода производит и увековечивает свою собственную противоположность. Анализ выражается в углубленной имманентной критике индивидуальной свободы, рождающейся в капиталистическом обществе и развивающейся pari passu с развитием капитализма. Предоставленные своим механизмам, экономические силы капитализма приводят к порабощению, бедности и обострению классовых конфликтов. Таким образом, истина этой формы свободы заключается в ее отрицании.

«Живой» труд, рабочая сила — это единственный фактор, увеличивающий стоимость продукта труда в придачу к стоимости средств производства. Увеличение стоимости превращает продукты труда в слагаемые капитала. Поэтому труд производит не только свою собственную эксплуатацию, но и средства для этой эксплуатации, а именно капитал.[506]

С другой стороны, капитал требует, чтобы прибавочная стоимость была снова обращена в капитал. Если капиталист начнет расходовать ее вместо того, чтобы вкладывать в процесс производства, последний перестанет приносить прибыль, и стимул к продолжению товарного производства исчезнет. «Благодаря последовательному накоплению воспроизводство капитала постоянно увеличивается»,[507] и это становится возможным только через все большее использование рабочей силы, направляемой на производство товара. Рост капиталистического производства пропорционален возрастанию эксплуатации. Накопление капитала означает еще более сильное обнищание масс, «увеличение пролетариата».[508]

Несмотря на все эти отрицательные моменты капитализм довольно быстро осуществляет развитие производительных сил. Присущие капиталу законы требуют, чтобы прибавочная стоимость постоянно увеличивалась через увеличение производительности труда (рационализация и интенсификация). Однако технологический прогресс уменьшает количество живого труда (субъективный фактор), используемого в производственном процессе ровно настолько, насколько увеличивается количество средств производства (объективный фактор). Объективный фактор возрастает, а субъективный — уменьшается. Изменение в технической структуре капитала находит свое отражение в изменении его «стоимостной структуры»: по мере того, как стоимость средств производства возрастает, стоимость рабочей силы уменьшается. Конечный результат выражается в увеличении «органической структуры капитала». Прогресс производства приводит к тому, что в руках отдельных капиталистов скапливается все большее количество капитала. В ходе конкурентной борьбы сильный экспроприирует слабого, и круг капиталистов, где концентрируется капитал, сужается. Свободная индивидуальная конкуренция, основанная на либеральных началах, превращается в конкуренцию огромных монополий. С другой стороны разрастающаяся органическая структура капитала, тяготеет к уменьшению нормы капиталистической прибыли, поскольку использование рабочей силы, являющейся единственным источником прибавочной стоимости, уменьшается по отношению к использованию средств производства.

Опасность снижения нормы прибыли усугубляет как конкурентную, так и классовую борьбу: экономические методы эксплуатации начинают дополняться политическими и медленно достигают своего предела. Необходимость использования капитала и осуществления производства ради производства даже при идеальных условиях приводит к неизбежной диспропорции между двумя сферами производства: производством средств производства и производством предметов потребления, что приводит к постоянному перепроизводству.[509] Выгодное вложение капитала становится все более затруднительным. Борьба за новые рынки создает постоянную угрозу международной войны.

Мы вкратце изложили несколько основных выводов, вытекающих из Марксова анализа законов капитализма. Они рисуют картину социального уклада, развитие которого обусловливается развитием присущих ему противоречий. Так или иначе, но он развивается, и сами эти противоречия способствуют огромному увеличению производительности труда, всеобъемлющему использованию природных ресурсов и высвобождению доселе неведомых способностей и потребностей человека. Капиталистическое общество представляет собой единение противоречий. Оно обретает свободу через эксплуатацию, богатство через обнищание, прогресс в производстве через ограничение потребления. Диалектична сама структура капитализма: любая форма и институт экономического процесса порождает свое недвусмысленное отрицание, и крайним проявлением противоречий является кризис. Закон стоимости, регулирующий социальные противоречия, имеет силу природной необходимости. «Лишь как внутренний закон, противостоящий отдельным агентам, как слепой закон природы выступает здесь закон стоимости и прокладывает путь общественному равновесию производства среди его случайных колебаний».[510] Результаты оказываются такими же слепыми. Падение нормы прибыли, присущее капиталистическому механизму, подрывает сами основы системы и возводит преграду, за которую капиталистическое производство не может перешагнуть. Постоянно усугубляется контраст между немногими, обладающими чрезмерным богатством и властью, и массой, которая никогда не сможет выбраться из нищеты. Наивысшее развитие производительных сил совпадает с максимальным угнетением и бедностью. Реальная возможность всеобщего счастья отрицается теми общественными отношениями, которые утверждает сам человек. Единственной перспективой освобождения становится отрицание этого общества и его преобразование.

Марксистская диалектика

А теперь мы попытаемся кратко охарактеризовать те особенности, которые отличают диалектику Маркса от диалектики Гегеля. Мы уже подчеркивали, что поначалу диалектика Маркса вдохновлялась той же посылкой, какая двигала диалектикой Гегеля, а именно признанием негативного характера реальности. В социальном мире эта негативность приводила в движение противоречия классового общества и, таким образом, оставалась двигателем социального процесса. Любой отдельный факт или условие вовлекаются в этот процесс, и, таким образом, его значение можно понять только в том случае, если рассматривать его в той тотальности, которой он принадлежит. Для Маркса, как и для Гегеля, «истина» заключается только в целом, в «негативной тотальности».

Однако социальный мир становится негативной тотальностью только в процессе абстрагирования, которое налагается на диалектический метод структурой его предмета, капиталистического общества. Мы даже можем сказать, что абстрагирование осуществляется самим капитализмом и что метод Маркса просто следует этому процессу. Его анализ показывает, что капиталистическая экономия основывается на постоянном сведении конкретного труда к абстрактному и им увековечивается. Эта экономия шаг за шагом отступает от конкретной человеческой деятельности и потребностей и достигает интеграции отдельных видов деятельности только через комплекс абстрактных отношений, в которых индивидуальная работа учитывается лишь в той мере, в какой она представляет общественно необходимое рабочее время, и в которых отношения между людьми предстают как отношения между вещами (товарами). Товарный мир — мир «фальсифицированный» и «мистифицированный», и критический анализ этого мира сначала должен следовать тем абстракциям, которые его составляют, а затем уходить от них, чтобы достичь их реального содержания. Таким образом, второй шаг представляет собой абстрагирование от абстракции или расставание с ложной конкретностью ради восстановления конкретности истинной. В соответствии с этим теория Маркса сначала разрабатывает абстрактные отношения, определяющие товарный мир (товар, меновая стоимость, деньги, заработная плата), а потом возвращается от них к полностью раскрытому содержанию капитализма (структурные тенденции капиталистического мира, ведущие к его гибели).

Мы говорили, что для Маркса, как и для Гегеля, истина заключается только в негативной тотальности. Однако, тотальность, в которой движется теория Маркса, отличается от тотальности гегелевской философии, и это различие указывает на серьезные расхождения между диалектикой Гегеля и Маркса. Для Гегеля тотальность представляет собой тотальность разума, замкнутую онтологическую систему, в конечном счете тождественную рациональной системе истории. Диалектический процесс, который рисует Гегель, — это всеобщий онтологический процесс, в котором история сообразуется с метафизическим движением бытия. Что касается Маркса, то он отъединяет диалектику от этой онтологической основы. У него негативность реальности становится историческим условием, которое нельзя гипостазировать как метафизическую структуру. Иными словами, она превращается в социальное условие, связанное с конкретной исторической формой общества. Тотальность, к которой приходит марксистская диалектика, представляет собой тотальность классового общества, а негативность, лежащая в основе его противоречий и формирующая само его содержание, предстает как негативность классовых отношений. Такая диалектическая тотальность снова включает в себя природу, но только в той мере, в какой последняя вступает в исторический процесс общественного воспроизводства и обусловливает его. В движении классового общества это воспроизводство принимает различные формы на различных уровнях его развития, и они представляют собой структуру всех диалектических понятий.

Таким образом, диалектический метод по самой своей природе становится методом историческим. Диалектический принцип не является всеобщим принципом, в равной мере применимым к любому объекту. Конечно, любой факт можно подвергнуть диалектическому анализу, например, стакан воды, как это было в знаменитой дискуссии Ленина.[511] Однако любой такой анализ приводит к рассмотрению структуры общественно-исторического процесса и показывает, что этот процесс является определяющим для тех фактов, которые анализируются. Диалектика воспринимает факты как элементы определенной исторической тотальности, от которой они не могут быть изолированы. Ссылаясь на пример со стаканом воды, Ленин подчеркивает, что «вся человеческая практика должна войти в «определение» объекта» ; следовательно, независимая объективность стакана с водой исчезает. Любой факт можно подвергнуть диалектическому анализу только в той мере, в какой этот факт испытывает на себе влияние антагонизмов социального процесса.

В силу своего исторического характера марксистская диалектика вбирает в себя как господствующую негативность, так и ее отрицание. Наличная данность негативна и может стать позитивной только через освобождение имманентно присущих ей возможностей. Это последнее, то есть, отрицание отрицания, совершается через утверждение нового порядка вещей. Негативность и ее отрицание представляют собой две различных фазы одного и того же исторического процесса, которым человек овладевает благодаря своему историческому действию. «Новое» состояние есть истина старого, однако оно не вырастает из него непроизвольно и непреложно; его можно высвободить только благодаря независимому действию со стороны людей, которые упразднят существующее негативное состояние во всей его полноте. Короче говоря, истина не является какой-то сферой, отъединенной от исторической реальности, не представляет собой область вечно действенных идей. Конечно, она выходит за пределы данной исторической реальности, однако лишь настолько, насколько переходит из одного исторического периода в другой. Негативное состояние и его отрицание представляет собой конкретное событие в пределах той же самой тотальности.

Марксистская диалектика представляет собой исторический метод и в другом отношении: она имеет дело с особым этапом исторического процесса. Маркс критикует Гегеля за то, что он превращает диалектическое движение в движение всякого бытия вообще, бытия-как-такового, и поэтому находит лишь «абстрактное, логическое, спекулятивное выражение для движения... истории»."0 Кроме того, движение, которому Гегель дает такое абстрактное выражение и которое ему кажется всеобщим, на самом деле характеризует только особую фазу человеческой истории, а именно «историю возникновения человека» (Entstehungsgeschichte).'" Различие между историей этого возникновения и «действительной историей» челове- [512][513] чества, которое проводит Маркс, перерастает в определение границ диалектики. Entstehungsgeschichte человечества, которую Маркс называет его предысторией, является историей классового общества. Действительная история человека начнется, когда это общество будет упразднено. Если гегелевская диалектика выражает эту предысторию в абстрактно-логической форме, то диалектика Маркса выражает ее реальное конкретное движение. Таким образом, диалектика Маркса остается связанной с этой предысто- рической фазой.

Негативность, с которой начинается диалектика Маркса, — это негативность, характеризующая состояние человека в классовом обществе; антагонизмы, которые усиливают эту негативность и в конце концов упраздняют ее, — это антагонизмы классового общества. По самой своей сути марксистская диалектика предполагает, что с переходом от предыстории, представленной классовым обществом, к истории общества бесклассового, вся структура исторического движения изменится. Как только человечество станет сознательным субъектом своего развития, его историю больше нельзя будет описывать в формах, соотносимых с фазой предыстории.

Диалектический метод Маркса по-прежнему отражает влияние слепых экономических сил на ход общественного развития. Диалектический анализ социальной реальности, осуществляемый в свете присущих этой реальности внутренних противоречий и их разрешения, показывает, что она находится во власти объективных механизмов, которые действуют с необходимостью «естественных» (физических) законов, — только в таком случае противоречие может быть окончательной силой, заставляющей общество двигаться вперед. Это движение диалектично в самом себе настолько, насколько оно еще не направляется самосознающей деятельностью свободно объединившихся индивидов. Законы диалектики представляют собой углубленное познание «естественных» законов общества и, следовательно, являются шагом вперед на пути к их упразднению, однако пока выступают как познание законов естественных. Конечно, борьба с «царством необходимости» будет продолжаться и тогда, когда человек подойдет к стадии своей «действительной истории», где негативность и противоречие никуда не исчезнут; однако, когда общество станет свободным субъектом этой борьбы, она будет вестись в совершенно иных формах, и поэтому недопустимо налагать диалектическую структуру предыстории на будущую историю человечества.

Понятие, которое четко связывает диалектику Маркса с историей классового общества — это понятие необходимости. Законы диалектики — необходимые законы; различные формы классового общества с необходимостью погибают от своих внутренних противоречий. Маркс говорит, что законы капитализма действуют с железной необходимостью, ведущей к неизбежным результатам.

Однако эта необходимость неприменима к позитивному преобразованию капиталистического общества. Да, Маркс действительно считает, что те же самые механизмы, которые приводят к концентрации и централизации капитала, создают и «обобществление труда». «Капиталистическое общество порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание» — собственность, основанную на «кооперации и общим владением землей и произведенными самим трудом средствами производства».[514] Тем не менее мы бы исказили весь смысл теории Маркса, если бы, памятуя о неумолимой необходимости, направляющей капиталистическое развитие, стали бы говорить о такой же необходимости в деле преобразования капиталистического общества в социалистическое. Когда капитализм упраздняется, процессы социалистического развития уже не находятся под властью слепых естественных законов. Именно это отличает природу нового от старого. После неизбежной смерти капитализма совершится переход к социализму, однако лишь в том смысле, что необходимым станет всестороннее развитие индивида. Необходимой природой обладает и новое общественное единение индивидов, однако лишь в том смысле, что для всеобщего удовлетворения их потребностей необходимым становится использование имеющихся производительных сил. Именно осуществление свободы и счастья делает необходимым установление порядка, в рамках которого объединившиеся индивиды будут организовывать свою жизнь. Мы уже подчеркивали, что характерные особенности будущего общества находят свое отражение в тех силах, которые в данный момент способствуют его приближению. В тех тенденциях, которые завершаются формированием свободного, осознающего себя общества, не может быть никакой слепой необходимости. Отрицание капитализма начинается в самих его недрах, однако даже в тех фазах, которые предшествуют революции, действует рациональная спонтанность, которая потом будет оживлять этапы послереволюционного развития. Наступление революции действительно зависит от совокупности объективных условий: определенного уровня развития материальной и интеллектуальной культуры, сознательного рабочего класса, организованного на международном уровне, острой классовой борьбы. Однако все эти условия становятся революционными только в том случае, если они улавливаются и направляются сознательной деятельностью, направленной на социалистическое преобразование. Нет даже самой незначительной природной необходимости или механической неизбежности, которые гарантировали бы переход от капитализма к социализму.

Капитализм сам в значительной мере расширяет пределы и увеличивает эффективность рациональных форм хозяйствования. «Природным законам», заставляющим капитализм функционировать, противостоят тенденции иного рода, которые замедляют действие необходимых процессов и тем самым продлевают существование капиталистического порядка."3 В некоторых областях капиталистическое развитие подвергается широкомасштабному политическому и административному регулированию. Планирование, например, не является отличительной особенностью социалистического общества.[515] Естественная необходимость социальных законов, раскрываемых Марксом, предполагает возможность такого капиталистического планирования, когда речь идет о взаимосвязи упорядоченности и случая, осознанного действия и влияния слепых механизмов. Однако возможность социального планирования в условиях капитализма, конечно же, не умаляет значимости фундаментальных законов, раскрытых Марксом в этой системе — системе, которую эти законы обрекают на гибель. Тем не менее этот процесс может предполагать долгий период варварства, который можно предотвратить только свободным действием. Революция требует зрелого состояния многих сил, однако самая величайшая из них — субъективная сила, сам революционный класс.[516] Реализация свободы и разума требует свободной рациональной деятельности тех, кто ее достигает.

Таким образом, теория Маркса несовместима с фаталистическим детерминизмом. Да, исторический материализм включает в себя принцип детерминизма, согласно которому сознание обусловливается социальным существованием, однако мы попытались показать, что зависимость от необходимости, возвещаемая этим принципом, относится к предыстории, а именно, к жизни классового общества. Производственные отношения, ограничивающие и искажающие потенциальные возможности человека, неизбежно определяют его сознание — именно потому, что общество не является свободным и сознательным субъектом. До тех пор, пока человек не сможет овладеть этими отношениями и направить их на удовлетворение потребностей и желаний целого, они будут принимать форму объективной независимой данности. Сознание, ввергнутое во власть этих отношений, с необходимостью становится идеологическим.

Конечно, даже тогда, когда люди научатся регулировать общественные отношения и заставят их наилучшим образом содействовать свободному развитию всех, их сознание по-прежнему будут определять материальные процессы, воспроизводящие общество. Однако, когда эти процессы будут рационализированы и станут их осознанной деятельностью, слепая зависимость сознания от социальных условий перестанет существовать. Если разум определяется рациональными социальными условиями, значит он определяет сам себя. При социализме свобода вбирает в себя оба аспекта взаимоотношений между сознанием и социальным существованием. Принцип исторического материализма ведет к его самоотрицанию.

Трудовой процесс, который в марксистском анализе природы капитализма и его происхождения занимает первостепенное место, представляет собой ту основу, на которой разворачивается деятельность различных аспектов теории и практики в капиталистическом обществе. Таким образом, осмысляя трудовой процесс, мы в то же время осмысляем причину разделения теории и практики, а также постигаем тот элемент, который восстанавливает их взаимосвязь. Теория Маркса по самой своей природе является интегральной и интегрирующей теорией общества. Экономический процесс капитализму оказывает всеобъемлющее воздействие на любую теорию и практику, и экономический анализ, срываюцщй с капитализма его камуфляж и прорывающийся через его «овеществление», нащупывает глубинную основу, общую для теории и практики в этом обществе.

Марксистская экономика не оставляет места для существования независимой философии, психологии или социологии. «Мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности.... Изображение действительности лишает самостоятельную философию ее жизненной среды. В лучшем случае ее может заменить сведение воедино наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения исторического развития людей».[517]

В результате отделения теории от практики философия стала прибежищем истинной теории. Что касается науки, то она была вынуждена или пойти «на службу капиталу»,[518] или превратиться в праздное времяпрепровождение, лишенное всякого интереса к действительным борениям человечества; философия же с'помощью абстрактной мысли пыталась хранить решения проблем, касающихся человеческих страхов, желаний и потребностей. «Чистый разум», очищенный от эмпирических случайностей, стал собственной сферой истины.

Завершая свою «Критику чистого разума», Кант ставит три вопроса, принципиально важных для человеческого разума: как я могу знать? что я должен делать? на что я могу надеяться? Эти вопросы и попытки их разрешения составляют само ядро философии, ее обращенность к основным потенциальным возможностям человека среди лишений, которыми полна реальность. Гегель соотнес этот философский интерес с историческим контекстом своего времени, и таким образом стало очевидно, что вопросы, поставленные Кантом, ведут к действительному историческому процессу. Познание, деятельность и надежда человека были ориентированы в направлении создания рационального общества. Маркс решил выявить основные силы и тенденции, препятствующие и содействующие достижению этой цели. Материальная связь его теории с определенной исторической формой практики отвергает не .только философию, но и социологию. Социальные факты, анализируемые Марксом, (например, отчуждение труда, фетишизм товарного мира, прибавочная стоимость, эксплуатация), не родственны социологическим фактам, таким, например, как разводы, преступления, демографические изменения и предпринимательские циклы, фундаментальным отношениям марксистских категорий нет места в рамках социологии или какой-либо другой науки, занятой описанием и организацией объективных общественных явлений. Они станут фактами только в той теории, которая осмысляет их в ракурсе их отрицания. Согласно Марксу, правильная теория — это осознанная практика, направленная на преобразование мира. Однако марксистское понятие истины далеко от релятивизма. Существует лишь одна истина и одна практика, способная ее осуществить.

Теория обнаруживает тенденции, которые способствуют достижению рационального жизненного уклада, условий, необходимых для его создания и первых шагов, которые надо предпринять. Окончательная цель новой социальной практики такова: упразднение труда и использование обобществленных средств производства для свободного развития всех индивидов. Остальное зависит от свободной деятельности человека. Теория постоянно сопутствует практике, анализируя изменчивую ситуацию и в соответствии с нею формулируя свои понятия. Конкретные условия реализации истины, могут изменяться, однако истина остается одной и той же, а теория — ее верховным хранителем. Теория будет хранить истину, даже если революционная практика отклонится от своего правильного пути. Практика следует за истиной, а не наоборот.

Этот абсолютизм истины венчает философское наследие марксистской теории и раз и навсегда отъединяет диалектику от последующих форм позитивизма и релятивизма.

ОСНОВЫ ПОЗИТИВИЗМА И СТАНОВЛЕНИЕ

СОЦИОЛОГИИ

Позитивная и негативная философия

В десятилетие, последовавшее после смерти Гегеля, европейская мысль вступила в эпоху «позитивизма». Он заявил о себе как о системе позитивной философии, обретшей форму, совершенно отличную от той, которую усвоил позднейший позитивизм. В промежутке между 1830 и 1842 годами был опубликован «Курс позитивной философии» Огюста Конта. В период между 1830 и 1837 годами увидела свет «Позитивная философия государства» Фридриха Шталя, а в 1841 году Шеллинг начал читать в Берлине лекции по позитивной философии, над которыми работал с 1826 года.

Нет никакого сомнения в том, что Конт способствовал развитию позитивизма (он сам вывел позитивистский метод из основ позитивной философии). Однако нелепо, казалось бы, связывать с этим движением позитивную философию Шеллинга и Шталя. Разве Шеллинг не был представителем метафизического направления в его наиболее трансцендентной форме? Разве Шталь не излагал религиозную теорию государства? Да, Шталя действительно считают представителем позитивизма в философии права, но разве у Шеллинга есть что-нибудь общее с этим направлением — у Шеллинга с его философией мифологии и откровения, откуда Шталь заимствовал некоторые основополагающие понятия своего учения?

Тем не менее в «Философии откровения» Шеллинг говорит, что, поскольку традиционная метафизика акцентирует внимание лишь на понятии вещей и их чистой сущности, она не может раскрыть их действительного существования и, следовательно, не может дать реального знания. В отличие от нее философия Шеллинга обращена к истинно существующему и подлинно действительному и по этой причине может называться «позитивной». Он ставит вопрос о том, не является ли рационалистическая метафизика чисто «негативной» философией и не должна ли позитивная, следуя кантовскому описанию этой метафизики, «свободно и независимо от первой организоваться в самостоятельную науку»?1 Более того, в 1827 году, завершая курс лекций по истории современной философии, Шеллинг попытался оправдать английских и французских философов, акцентировавших внимание на опыте, и защитить их эмпиризм от его немецких врагов. Он заходит весьма далеко и заявляет, что «при необходимости выбора между эмпиризмом и все подавляющей мыслительной необходимостью (Denk- notwendigkeiten) доведенного до крайнего предела рационализма каждый человек свободного духа, без сомнения, предпочел бы эмпиризм».[519][520] Заканчивает он утверждением о том, что великая задача немецкой философии заключается в преодолении основанной на априоризме метафизики — преодоления с помощью «позитивной системы, которая, в конечном счете, превратит философию в истинную «опытную науку».

В своих фундаментальных аспектах позитивная философия Шеллинга, конечно же, весьма отличается от философии Конта. Для последнего «позитивными» являются наблюдаемые факты, в то время как Шеллинг подчеркивает, что «опыт» не ограничивается фактами внешнего или внутреннего свойства. Конт ориентирован на физическую науку и законы, которые с необходимостью управляют всякой реальностью, тогда как Шеллинг пытается изложить «философию свободы» и утверждает, что конечным фактом опыта является свободная творческая деятельность. Однако, несмотря на эти существенные различия, обе философии объединяет стремление противостоять влиянию априоризма и восстановить авторитет опыта.[521]

Мы лучше всего поймем эту общую тенденцию, если рассмотрим, против чего, собственно, была направлена новая позитивная философия. Она представляла собой осознанную реакцию на критические и деструктивные тенденции французского и немецкого рационализма, реакцию, которая в Германии была особенно сильной. В силу своей критической направленности система Гегеля именовалась «негативной философией». Его современники признавали, что принципы, которые он провозгласил в своей философии, привели его к «критике всего того, что прежде считалось объективной истиной».[522] Его философия «отрицала», отвергала любую иррациональную, неразумную реальность. В стремлении Гегеля расценивать реальность с точки зрения норм автономного разума усматривали вызов существующему порядку. Утверждалось, что негативная философия, стремясь раскрыть потенциальные возможности вещей, на самом деле не способна постичь их реальность. Она останавливается на их «логических формах» и никогда не достигает действительного их содержания, которое не выводимо из этих форм. В результате, как считали критики Гегеля, негативная философия не может ни объяснить, ни оправдать существование вещей как они есть. Это приводило к самому серьезному возражению, согласно которому негативная философия в силу своей понятийной структуры «отрицает» вещи в том виде, в каком они существуют. Рассмотренные в свете разума факты, составляющие структуру наличной данности, становятся негативными, ограниченными, преходящими — они превращаются в некие исчезающие формы во всеобъемлющем процессе, который ведет за их пределы. Гегелевская диалектика воспринималась как прототип любых деструктивных отрицаний данного, так как в ней любая непосредственно данная форма переходит в свою противоположность и только таким образом обретает свое истинное содержание. Критики говорили, что такая философия отказывает данному в реальности; она (по словам Шталя) содержит в себе «принцип революции». Утверждение Гегеля о том, что действительное разумно понималось в том смысле, что только разумное действительно.

Атаку против критического рационализма позитивная философия вела на двух фронтах. Конт сражался против французского варианта негативной философии, против наследия Декарта и Просвещения. В Германии борьба велась против системы Гегеля. Фридрих Вильгельм IV срочно поручил Шеллингу «уничтожить драконово семя» гегельянства, тогда как Шталь, другой антигегельянец, стал в 1840-м году философским выразителем идеалов прусской монархии. Германские политические лидеры недвусмысленно признавали, что философия Гегеля, будучи весьма далекой от того, чтобы оправдывать существование государства в его конкретной форме, какую оно в ту пору имело, заключало в себе орудие его уничтожения. В такой ситуации позитивная философия предлагала себя в качестве соответствующего идеологического спасителя.

История мысли после Гегеля характеризуется двойной направленностью позитивной философии, которую мы только что вкратце изложили.[523] Предполагалось, что позитивная философия должна преодолеть негативную во всей ее полноте, то есть упразднить любое подчинение реальности трансцендентальному разуму. Более того, она должна была учить людей рассматривать и исследовать явления окружающего их мира как нейтральные объекты, управляемые законами, имеющими общезначимую силу. Эта тенденция стала особенно важной в социальной и политической философии. Гегель рассматривал общество и государство как продукт исторической деятельности человека и истолковывал их с точки зрения свободы; что касается позитивной философии, то она исследовала социальные реалии по образцу природы и в ракурсе объективной необходимости. Надлежало сохранить независимость фактов и направить мысль на принятие наличной данности. Поступая таким образом, позитивная философия стремилась противостоять тому критическому процессу, который предполагался философским «отрицанием» данного, и вернуть фактам их позитивность.

Здесь становится очевидной связь между позитивной философией и позитивизмом (в современном смысле слова). Кроме совместной борьбы против метафизического априоризма их объединяет обращенность мысли к фактам и возвеличение опыта до уровня верховного знания.

Нет сомнения в том, что позитивистский метод уничтожил многие богословские и метафизические иллюзии и способствовал развитию свободной мысли, особенно в области естественных наук. Позитивистская атака на философию трансцендентного подкреплялась большими успехами, достигнутыми в этих науках в первой половине прошлого века. Под влиянием нового научного настроя позитивизм, как считал Конт, мог притязать на то, чтобы стать философской интеграцией человеческого знания. Эта интеграция должна была осуществляться с помощью всеобщего применения научного метода и исключения из рассмотрения всех объектов, существование которых не подтверждалось наблюдением.

Однако позитивистское противостояние принципу, согласно которому опытные данные должны предстать на суд разума, препятствовало истолкованию этих данных в свете всеобъемлющей критики самой данности. Такая критика больше не наблюдалась в науке. В конце концов позитивная философия способствовала капитуляции мысли перед всем, что существует и имеет силу сохраняться в опыте. Конт недвусмысленно заявлял, что термин «позитивный», который он соотносил со своей философией, предполагает выработку в людях позитивной установки по отношению к существующему положению вещей. Позитивная философия намеревалась утверждать существующий порядок в противоположность тем, кто утверждал необходимость его отрицания. Мы увидим, что Конт и Шталь решительно настаивали на этом выводе. Таким образом, политические устремления свидетельствовали о связи позитивной философии с учениями французской контрреволюции: Конт находился под влиянием Жозефа де Местра, а Шталь — под влиянием Берка.

Современная теория общества получила самый мощный импульс от позитивизма XIX века, В нем зародилась социология, которая благодаря его влиянию развилась в самостоятельную эмпирическую науку. Однако прежде, чем продолжать анализ в этом направлении, мы должны вкратце рассмотреть ту тенденцию в социальной теории, которая представлена так называемыми ранними французскими социалистами, имевшими иные корни в сравнении с позитивистами и двигавшимися в ином направлении, хотя изначально они связывали себя с позитивистской позицией.

Решающий стимул для разработки своих учений ранние французские социалисты черпали в классовых конфликтах, обусловивших послереволюционное развитие страны. Промышленность делала большие успехи, давали о себе знать первые социалистические движения, пролетариат начинал консолидироваться. Эти мыслители считали, что господствующие социально-экономические условия составляют реальную основу исторического процесса. Использовав свой теоретический инструментарий в анализе всех совокупностей этих условий, Сен-Симон и Фурье сделали общество, в современном смысле слова, объектом своего теоретического рассмотрения. Сисмонди пришел к выводу, что экономические антагонизмы капитализма представляют собой структурные законы современного общества. Прудон рассматривал общество как систему противоречий. Начиная с 1821-го года несколько английских писателей зашли в своем анализе капитализма так далеко, что начали усматривать в классовых битвах движущуюся силу общественного развития.[524]

Все эти учения были направлены на критику существующих социальных форм, а их фундаменталь

ные понятия служили орудием преобразования данного порядка, а не его упрочения или оправдания.

Однако позитивистское и критическое направления связывала одна вещь: они систематически пытались соединить принцип классовой борьбы с идеей формирования объективной научной социологии. Примером такой попытки может служить работа Штейна «История социального движения во Франции с 1789 г. до наших дней» (Geschichte der sozialen Bewegung in Frankreich von 1789 bis auf unsere Tage), вышедшая в 1850 году. Социальные антагонизмы он осмысляет в свете диалектики: классовая борьба предстает как негативный принцип, благодаря которому общество движется от одной исторической формы к другой. Штейн считал себя ортодоксальным гегельянцем. Основываясь на гегелевском разделении государства и общества, он обнаруживает, что действительное содержание исторического прогресса составляет изменение в социальной структуре и что цель сражающихся между собой классов заключается в овладении государственной властью. Однако эти тенденции он истолковывает как общие законы социологии, полагая, что именно в силу некоего «природного» механизма классовые конфликты приводят к утверждению социального порядка и выходу на более высокий уровень развития. Таким образом, диалектика утрачивала свою остроту и становилась частью социологической системы, в которой социальные антагонизмы представляли собой всего лишь средства для утверждения социальной гармонии. В конечном счете, доктрина Штейна не слишком далеко уходит от той социальной теории, которую предлагает позитивная философия.

Анализ развития послегегелевской социальной мысли мы начнем с краткого обзора основных тенденций, заявивших о себе в работе Сен-Симона и в критической социальной теории, развившейся во

Франции, затем рассмотрим два самых влиятельных сочинения социальной школы позитивизма — «Социологию» Конта и «Философию права» Шталя — а завершим наш обзор анализом доктрины Штейна, который примиряет диалектические идеи Гегеля с системой позитивной философии.

Сен-Симон

Сен-Симон, как и Гегель, начинает с утверждения, согласно которому социальный порядок, рожденный Французской революцией, доказывает, что человечество достигло зрелости.1 Однако в противоположность Гегелю этот период он описывает прежде всего в категориях характерной для его экономии; в новом социальном порядке промышленное развитие оказывается единственным интегрирующим фактором. Сен-Симон, опять же как Гегель, убежден, что в этом новом порядке возможно примирение идеи и реальности. Отныне потенциальные возможности человека не являются предметом рассмотрения одной только теории, отъединенной от практики; содержание теории переносится в плоскость рациональной деятельности, которую совершают индивиды, находящиеся в непосредственном объединении. «Вместо того, чтобы кончить праздным созерцанием, оторванным от практики, политика, мораль и философия наконец-то нашли свое настоящее дело — созидать общественное счастье. Одним словом, они готовы понять, что свобода больше не является абстракцией, а общество — выдумкой».[525][526] Процесс этого осознания — экономический процесс. Наступает новая эра — эра индустриализации, являющаяся залогом того, что она может реализовать все потенциальные возможности человека. «Все общество в целом основано на индустрии. Индустрия — единственный гарант его существования и единственный источник всякого богатства и процветания. Поэтому положение дел, наиболее благоприятное для индустрии, является самым благоприятным и для общества. Это исходная точка и цель всех наших усилий».[527][528] Совершенствование экономических условий влечет за собой превращение философии в социальную теорию, а она в свою очередь представляет собой не что иное, как политическую экономию или «науку о производстве».

Сначала Сен-Симон довольствуется провозглашением принципов радикального либерализма. Индивиды освобождаются для того, чтобы получить возможность работать, тогда как общество представляет собой естественное единство, объединяющее их независимые усилия в гармоническое целое. Правительство является необходимым злом, поскольку умаляет опасность анархии и революции, скрывающихся за механизмами промышленного капитализма. Поначалу Сен-Симон смотрит на индустриальное общество весьма оптимистично: он считает, что быстрое развитие всех производительных сил скоро сведет на нет растущие антагонизмы и революционные перевороты внутри данной социальной системы. Новый индустриальный порядок прежде всего является позитивным, утверждающим и осуществляющим любое человеческое стремление к счастливой и полноценной жизни. Нет необходимости выходить за пределы данного; задача философии и социальной теории заключается только в том, чтобы осмыслить и организовать факты.

Истину надо выводить из фактов и только из них. Таким образом, Сен-Симон становится основателем современного позитивизма.[529] Сен-Симон утверждает, что социальная теория будет использовать «тот же метод, который применяется в других науках, основанных на наблюдении. Иными словами, мышление должно основываться на наблюдаемых и обсуждаемых фактах и не следовать методу, принятому в спекулятивных науках, которые соотносят все факты с мышлением».[530] Астрономия, физика и химия уже утвердились на этой «позитивной основе», теперь пришло время для философии присоединиться к этим специальным наукам и стать полностью позитивной.

Этот позитивизм Сен-Симон провозглашает как окончательный принцип своей философии: «Во всех разделах моей работы я буду стремиться к тому, чтобы утвердить перечень фактов, ибо я убежден, что это единственно прочная часть нашего знания».[531] Теология, метафизика и вообще все трансцендентные понятия и ценности должны пройти проверку позитивистским методом точной науки. «Как только все наше знание единообразно утвердится на наблюдениях, выбор направления в наших духовных делах должен быть вверен (conferee à) силе позитивной науки».[532]

Таким образом, «наука о человеке», как иначе называлась социальная теория, формировалась по образцу естественной науки; ее должен был отличать «позитивный характер, возникающий в результате того, что она основывается на наблюдении и трактуется с помощью метода, используемого в других областях (!) физики».[533] Общество надо трактовать как природу. Такая установка предполагала радикальное расхождение с гегелевской философской теорией и противопоставление ей. Обращенность к свободе устранялась из области индивидуальной рациональной воли и ей на смену приходили объективные законы общественно-экономического развития. Маркс считал, что общество остается иррациональным и, следовательно, содержит в себе зло до тех пор, пока им управляют неумолимые объективные законы. Для него прогресс был равнозначен упразднению этих законов, которое должен совершить человек в своем свободном развитии. Позитивистская теория общества развивалась в противоположном направлении: законы общества все больше принимали форму естественных объективных законов. «Люди — это просто орудия» перед лицом всемогущего закона развития, неспособные изменить или проследить его ход.[534][535] Возведение идеи прогресса до уровня автономного естественного закона совершилось в позитивной философии Конта.

Что касается Сен-Симона, то в его работе содержались элементы, противоречившие тенденциям промышленного капитализма. Он считал, что развитие промышленной системы предполагает ситуацию, в которой борьба между классами превратится в борьбу с природой, в которой объединятся все общественные классы." Он представлял такую форму правления, в которой правители не повелевают подчиненными, а осуществляют специальное управление той работой, которую необходимо сделать.[536] Можно сказать, что философия Сен-Симона развивалась в прямо противоположном направлении по отношению к философии Гегеля. Она начиналась с примирения идеи и реальности, а заканчивалась усмотрением в них двух непримиримых начал.

По мере приближения революции 1830 г. во Франции стали усиливаться экономические кризисы и классовые стычки. «К 1826 г. стало очевидно, что народ и монархия движутся в противоположных направлениях; монарх готовился к утверждению деспотизма, тогда как народ двигался в сторону революции».'3 В лекциях ученика Сен-Симона С. Базара, читанных в эти годы, доктрина его учителя превращается в радикальную критику существующего социального порядка.

Базар исходит из основополагающей предпосылки, согласно которой философия должна быть тождественна социальной теории, общество определяется структурой его экономического развития и только рациональная социальная практика в конечном счете создаст подлинную общественную форму, ориентированную на удовлетворение человеческих потребностей. С точки зрения Базара существующая форма общества больше не соответствует прогрессу и гармонии. Он клеймит промышленную систему как эксплуататорскую, как последний по порядку, но далеко не по значимости пример «эксплуатации человека человеком», проявляющейся во всей истории цивилизации. Промышленная система во всех своих отношениях сформирована неизбежной борьбой между пролетариатом и собственниками средств и орудий производства.