Помоги проекту - поделись книгой:
Контрастная двучленное™ позволила нам понять письмо Плиния как своего рода музыкальную пьесу с двумя темами, которые по-разному сталкиваются и сочетаются друг с другом, причем в третьей части благодаря наложению и взаимопроникновению создается центр тяжести599 пьесы.
Однородная двучленное™ показывает нам, на каких путях Плиний делает свои представления более конкретными и создает у читателя впечатление наглядности. Здесь пущена в ход фантазия, прошедшая риторическую школу; она заявляет о себе и тем, что письмо — такое маленькое! — состоит, как представляется, изprooemium (ridebis...), narratio (ad retia sedebam...), argumentatio (non est quod contemnas...) и peroratio (proinde сит venabere...). Важнее, чем это само собою разумеющееся указание (которое, тем не менее, отнимает у нас последние сомнения в литературном характере послания), тот факт, что адресат в начале, в середине и в конце живо вовлекается в разговор и что каждая часть письма завершается пуантой600. Особое обаяние письма заключается в том, что одни и те же слова и мысли появляются каждый раз в новом освещении: ridebis — объективная констатация, et licet rideas придает оттенок субъективного согласия. Ipse?— придуманный вопрос адресата, ipse — также и ответ автора. Рассказ Плиния об интеллектуальных занятиях в лесу отражается в сознании Тацита, без словесных повторов, в виде понятийного конспекта как hoc studendi genus.
Очень красноречиво и стремление к варьированию. Глагола venari он долгое время избегает (cepi; ad retia sedebam; venabulum; venationi). Он выговаривается только в конце, причем не о Плинии, а о Таците. Длительная коммуникация развивается в полный обмен ролями. Решительный опыт, который сделал Плиний, переносится на Тацита. Исходное переживание в грандиозной мифологической форме пересаживается в душу адресата. Разговор между отсутствующими? Более того: со-общение601 в высшем смысле слова, мастерское и при этом непретенциозное и полное юмора.
Глава X. Апулей (р. ок. 125 г. по P. X.)
Неудачная попытка избавления602
Так со мной обошлись и отправили в изгнание в одиночестве; я отступил в угол конюшни, и пока я задумываюсь о наглости моих коллег и размышляю над тем, как на следующий день с помощью роз снова смогу стать Луцием и отомщу коню-предателю, замечаю на среднем столбе, который поддерживал балки конюшни, почти посередине, изображение богини Эпоны, восседающее в ящичке, которое было любовно украшено веночками из еще совсем свежих роз. Наконец средство избавления перед глазами, — полный жадной надежды, я изо всех сил встал на дыбы и, насколько мог достать с распрямленными передними ногами, вытянул шею, вывернул губы как можно дальше и изо всех сил потянулся к веночкам. При этой попытке — она, к сожалению, была сделана под несчастной звездой — на меня внезапно взглянул мой парень, который постоянно заботился о моем коне, подпрыгнул, пылая от гнева, и сказал: «Как долго мы еще должны терпеть эту тварь, которая прежде набрасывалась на корм вьючных животных, а теперь еще и на изображение богини? Почему бы мне не искалечить этого богохульника? Сказано, сделано. В поисках оружия его взгляд упал на случайно оказавшуюся там связку дров; он выудил самую толстую и суковатую603 палку и не прекратил молотить меня, бедного, до тех пор, пока — когда распахнулись с громким грохотом и сильным треском двери и взволнованные соседи закричали «Разбойники, разбойники!» — он, испугавшись, не убежал.
Структура повествования
Превращенный в осла Луций должен пережить, что собственный верный конь и товарищ по ослиной доле отгоняют его от яслей с кормом. В начале нашего отрывка он дуется на них. Плюсквамперфект (concesseram, отступил) означает эту констатацию как фон для следующего. Размышления об испытанной несправедливости и план мести также не задуманы как главное действие, они предпосланы в придаточном времени в виде ретар- дирующего момента главному предложению, которое приносит самый большой сюрприз: respicio. Осел замечает украшенное розами изображение конской богини Эпоны. Еще внутри главного предложения последовательность предметов повышает напряжение: сначала видишь перед собой опорный столб, — его расположение и назначение объясняются, затем изображение богини и только в конце — венки из цветов, несущих избавление. В раздумьях Луция есть краткий намек на спасительную силу роз: так ретардация и подготовка к последующему взаимно уравновешивают друг друга. Знание о спасительной силе Апулей формулирует в предпосланном причастии, а в приложении подчеркивает надежду как побудительный аффект и затем в главном предложении (insurgo) очень наглядно показывает в аблативных дополнениях гротескные вихляния осла, жаждущего роз. Предложение оканчивается имперфектом — попытка не увенчалась успехом. Подвешенное состояние длится в причастии, выражающем одновременность: quod те... conantem; перспектива плохого конца — как и прежде заявленный мотив роз — оформляется в аблативе; затем новый субъект—раб — назван и (как было с описанием столба) представлен в придаточном предложении. После этих ретардирующих замечаний события развиваются стремительно: repente conspiciens indignatus exurgit et: «quo usque tandem», inquit, внезапно увидев, возмущенный вскакивает и говорит: «Доколе, наконец?». Драматизм усилен тем, что вводный глагол стоит позади первого словосочетания речи и таким образом изолирует патетическую цитату из Цицерона.
После речи, которую мы рассмотрим отдельно, заключительная фраза охватывает целый ряд действий. Трижды повторяется ритмика «причастие/финит- ный глагол», сначала в двух главных предложениях, потом в придаточном. С психологической ловкостью изыскание палки растянуто на полтора предложения (оглядывание вокруг в поисках оружия — обнаружение поленницы — отыскание самой мощной дубины); середина фразы — порка; конец процедуры искусно перенесен в придаточное предложение (non prius... quam... profugit), — часто применяемый прием зрелого повествовательного стиля, прежде всего в сочетании с donee604. Апулей, однако же, прибавляет к этому еще одну тонкость: внезапное, опрокидывающее ситуацию явление — вторжение разбойников — оттеснено в аблативную конструкцию придаточного; таким образом, читателю остается напряженно следить, затаив дыхание.
Ритм апулеевского рассказа определяется сменой напряжения, которое постепенно растет в предварительных причастных конструкциях и придаточных предложениях, и поспешным разрешением в главном. Эффектное перемещение заключительного аккорда в придаточное образует запланированную кульминацию. Стоит особенно выделить искусно вплетенные в аблативные конструкции предвосхищения тем и событий, которые впоследствии приобретут важность. Нужно обратить еще внимание на искусство, с которым подвешенное состояние, достигнутое в конце предложения, сохраняется в начале следующего благодаря причастию настоящего времени.
Полученный к настоящему моменту скорее эскизный образ апулеевского повествовательного стиля должен быть оживлен и углублен анализом перспективы и палитры.
Перспектива со стороны осла
Во всем тексте сохраняется точка зрения осла Луция. Вместе с ним читатель из перспективы стойла смотрит на столб и на изображение богини Эпоны на этом столбе. Социальные, моральные и юридические представления, привнесенные из человеческого прошлого, последовательно переносятся в новое окружение. Другие животные называются collegae; они «отправили в изгнание» героя от кормушки; до сих пор верный конь — только что vector meus probissimus605, мой честнейший возчик, — обернулся equus perjidus, конем-предателем. Луций размышляет о мести; в этом значении vindicta — поэтическое и тацитовское слово. Что за выражение по отношению к коню! Еще более возвышенным становится язык при виде спасительных роз — об этом позже; контраст ему создает непосредственно следующее потом реалистическое описание тщетных вихляний неуклюжего ослиного тела. Независимые аблативы привносят в описание элемент технической точности, напоминающей знаменитое изображение увековеченной в скульптуре боевой позы Хабрия у Корнелия Непота606 или описания стратегических маневров и боевых машин у Цезаря. Повтор quantum... adnitipoteram — quanto maxime nisu poteram, изо всех сил насколько мог, содержательно подчеркивает старание, формально, быть может, и ослиную неловкость. Какой контраст между поэтическим изображением душевного состояния и точным описанием стоящего на задних ногах животного! Но повествование от первого лица не прекращается и здесь, «автопортрет» осуществляется с гротескной последовательностью.
Парадоксальная ситуация — в измененной форме продолжает существовать прежнее сознание — отражается во встрече хозяина и раба: servulus meus указывает на прежнее «я»; quod те... conantem в том же предложении — на новое. Таким образом комически подчеркивается перемена в расстановке сил: раб резко разговаривает со своим хозяином как с конченой клячей и потчует его ударами: бурлескный вариант ситуации, трагически оформленной у Овидия в рассказе об Актеоне607.
Может быть, поразительнее всего — удержание избранной точки зрения в конце нашего отрывка: вторжение разбойников в глазах нашего осла — изначально вовсе не главное событие, оно важно лишь в том отношении, что рабу приходится искать спасения в бегстве, так что животное освобождается от своего мучителя.
Прозрачность языка
Прилагательное го$апи$, в остальных случаях сохраняющее свое конкретное значение608, сохраняет и здесь свой «технический» характер, но благодаря контексту вырвано из сферы конкретного; сочетание технического языка и таинственного содержания создает специфическую атмосферу магии. АихШит, помощь> изначально военный термин609, также придает выражению трезвую едкость. Насколько точен язык, настолько же расплывчато представление. Прямое обозначение «розы» избегается. Абстрактная часть оборота означает что-то вроде действующего через розы или розообразного, в чем проявляется помощь: выражение, трансцендируя предметное содержание, указывает на мистическое избавление в одиннадцатой книге.
В том же направлении указывает словосочетание adgnito $а!иЬап ргае$1<Ио, узнав спасительную защиту. Вычурность при упоминании ощущений Луция перед лицом роз производит отчуждающий эффект. Хотя по отдельности все слова встречаются у Цицерона, благодаря сочетаниям они в своей религиозной тональности становятся апулеевскими. Точно так же, как и auxilium, praesidium изначально — военный термин; в нашем романе он по большей части употребляется в совершенно формальном смысле610; один раз он встречается в контексте молитвы: девочка, спасающаяся от разбойников, взывает к богам о помощи и обращается к ослу Луцию как «praesidium meae libertatis meaeque salutis», защите моей свободы и моего спасения. Не без претензий кинжал в 2,18, i8 обозначен как salutis meae praesidia, защита моего спасения. Технический термин, употребляемый практически в смысле «средства», в том месте, которое послужило нам отправной точкой, благодаря сочетанию с прилагательным salutare получает магиче- ски-религиозное звучание. Можно подтвердить это деталями. В одиннадцатой книге небесная царица Изида говорит: iam tibi providentia теа illucescit dies salutaris, уже для тебя промышлением моим рассветает спасительный день (il, s, 20)611.
Смысл зашифрованного praesidium salutare раскроется в той сцене одиннадцатой книги, в которой жрец протягивает ослу венок из рос и тем самым дает ему избавление. Следует при этом обратить внимание на смелое употребление слова salus:fata salutemque ipsam теат gerens sacerdos adpropinquat... mihi coronam612. Грамматическая конструкция дает почувствовать, что жрец приносит одновременно и salus, и coronam. Эта параллелизация, близкая уже к отождествлению, переигрывает выражение в рассматриваемом нами тексте и делает ясным; что скрывается за отвлеченностью и расплывчатостью.
На третьем месте объясним оборот pronus spei в его прозрачности. Прилагательное pronus — характерно его отсутствие в речах и письмах Цицерона — весьма стилистически притязательное слово613; семантически оно означает — в отличие от прямостояния человека — наклоненную вперед позу животного614 и вместе с тем его порывистую природу615. С синтаксической точки, зрения сочетание pronus spei — вычурная конструкция, распространившаяся — вслед за древней латынью и не без греческого влияния — в первую очередь в поэзии616. Луций, стало быть, «порывист в своей надежде»617. Изображение поднявшегося на задних ногах ослиного тела с вытянутой шеей и вывернутыми губами, — собственно, гротескный портрет жадности. Поучительный контраст — сознательная, «очеловеченная» поза того же самого осла при действительном избавлении в последней книге: Nec tarnen gaudio subita- rio commotus inclementi me cursu proripui, verens scilicet, ne repentino quadripedis impetu religionis quietus turbaretur ordo, sed placido ac prorsus humano gradu cunctabundus paulatim obliquato corpore, sane divinitus decedente populo, sensim inrepo, однако, взволнованный нечаянной радостью, я не бросился вперед безоглядным бегом, стало быть, опасаясь, что стремительный натиск четвероногого нарушит спокойный обряд, но спокойным, вполне человеческим шагом, медленно, постепенно, боком, — народ по внушению божества уступал мне дорогу, — не
заметно прокрадываюсь (п, 12). В то время как в тексте, которому мы даем интерпретацию, порывистость и животный облик подчеркнуты, в сцене избавления как таковой «человеческий» этос в движении подготавливает обратное превращение618. Только когда венок протянут, ослу дозволено проглотить его619.
Именно в этой сцене языковые средства намекают на преобразование spes. Место pronus spei занимает cupidus promissi, жаждущий [исполнения] обещанного. Между двумя событиями лежит откровение, которое подготовило перелом и обещанием превращает простую надежду в твердую уверенность; характерно, что явлению богини предшествовало чувство Луция, что его страдальческий путь скоро окончится: fato scilicet iam meis tot tantisque cladibus satiato et spem sa- lutis, licet tardam, subministrante620, судьба, значит, уже насытилась моими несчастьями — сколько и какие они были! — и дает мне надежду на спасение, хотя и позднюю (и, 1).
Даже и такая деталь нашей сцены, как богиня Эпо- на, указывает — через собственную голову — на Изиду последней книги. В то время как в раннем эпизоде осел пытается насильственно отнять у богини посвященные ей розы, в начале одиннадцатой книги он искренне молится, в ответ на что богиня милостиво является ему во сне: важный противовес «святотатству», за что Луция так жестоко проучил его собственный раб!
Обе сцены — и неудача, и мистическое избавление — отсутствуют у Псевдо-Лукиана, то есть в своей взаимосвязи, простирающейся вплоть до языковых элементов, в особой степени характерны для искусства Апулея621. Как содержание, так и язык нашей сцены единодушно высказываются за то, что между концовкой произведения и остальными его частями есть тесная внутренняя связь622.
Блестки
Словарь и стиль наглядны и красочны, и, безусловно, не только в «возвышенных» контекстах, но и — едва ли не больше — в сцене побоев. Засвидетельствованный в древней и поздней латыни quaeritans выразительнее, чем quaerens, ojffendit пластичнее, чем vidit, rimatusque красноречивее, чем quaerens, vastiorem более угрожающе, чем maiorem, и tundcre — благодаря связанному с этим глаголом представлению об интенсивности и ремесленной основательности — производит сильный драстический эффект.
Риторическим блеском отличается уже представленное ясное, по большей части двойное членение предложений, еще более подчеркнутое ритмическими средствами, как показывают клаузулы в концах фраз623. Забавна и игра цицероновыми реминисценциями в речи раба, к которой мы сейчас и приступим.
За quousque tandem следует — после маленькой артистической паузы — не имя Катилина, а начинающееся с тех же букв бранное слово cantherius. Характерный для Апулея рифмованный исоколон выстраивает связь между предшествующей и данной сценой (cibariis iumentorum... simulacris deorum)624. Прилагательное infestus удерживает стилистический уровень «Катили- нарий»625; упрек в оскорблении святыни заставляет вспомнить не менее знаменитые «Веррины»; ср. 1,18, 47: illine tu templo... tarn sancto, tarn religiöse manus impias ac sacrilegas adferre conatus es?626 на этот ли ты храм, такой священный, такой почитаемый, попытался наложить нечистые и святотатственные руки? До определенной степени у Апулея — как у Цицерона в корпусе «Веррин» — после обвинения de re frumentaria617 следует обвинение de signis (об изображениях богов). Это сопоставление в игровой форме подчеркивает важность лежащей перед нами сцены, новой и перекрывающей мотив «кормушки» греческого оригинала тематикой избавления628. Брутальная угроза образует концовку; используя прием, часто встречающийся у Тацита, Апулей облагораживает ходячее выражение перестановкой слов: в то время как в иных случаях629 claudus стоит перед debilis, Апулей располагает в конце двусложное слово, — жесткость, которую отчасти смягчает последующее -que.
Трансцендирование и дистанция
По сравнению с Петронием язык у Апулея более однородный630; само повествование не отличается такой простотой, а язык диалогов не бывает настолько подчеркнуто вульгарным, как местами на пиру Трималь- хиона. Апулей пишет художественным языком, густо насыщенным поэтическими элементами; время от времени подобное бывало и в «Сатириконе» (например, в некоторых переходах от прозы к стихотворным партиям), но шкала стилистических различий уПетрония больше, хотя и у него можно говорить о единстве эстетической воли в произведении. Проза и поэзия взаимопроникают у Апулея так, что разделить их немыслимо. В отличие от Петрония, чей стиль в невульгарных и как раз в поэтических пассажах подкупает ясностью и остротой и релятивирует любые сантименты своей иронией, в «Золотом осле» царит мягкий юмор, погружающий рассказ в атмосферу сказочного — то игровыми, то возвышенно-притязательными формулировками. При всей свободе передвижений в романе есть цво$ и настроение, что-то вроде маски наивности, за которой полускрыто и полуоткрыто философско-религиозное мироощущение. У Апулея нет особого желания критически глядеть на мир и разоблачать пустоту и поверхностность, — скорее он хочет сделать человеческое существование во всей его широте проницаемым для связей с более высокими уровнями под знаком чудесного и неожиданного. Отсюда искусный и торжественный язык, который в своей вычурности и игре окутывает событие таинственным мерцанием. Но этот последний фон не должен заставить нас забыть о восприимчивой и всеохватной человечности Апулея. Художественное воздействие было бы ослаблено, если бы метафизическая основа его гуманности проявилась в романе более четко, чем это необходимо631.
Искусный язык Апулея производит — при всей своей индивидуальной окраске и при всем юморе — впечатление просветленного и дистанцированного. Но ни дар наблюдения, перед которым открыт весь мир, ни религиозно-философская настроенность не могут сами по себе вернуть языку спонтанность и наполненность; трансцендирующая речь скорее осуществляется в попытке перейти за грань внешнего события — в то обаятельном, то причудливом оформлении того, что на поверхности. Из этой языковой ситуации должна была исходить и христианская Церковь в латинской области. Правда, латынь все меньше и меньше была наивным родным языком, — уже для Апулея это язык заемный, «langue prêtée», — она продолжала свою жизнь в виде слова — носителя символического и сверхличного смысла, и не в последнюю очередь благодаря метаморфозе языкового поведения в ту позднюю эпоху, к которой принадлежит и Апулей.
ГЛАВА I
О понятии стиля теперь см. W. Ах,Sprachstil in der lateinischen Philologie, Beiträge zur Altertumswissenschaft: 1, Hildesheim / New York 1976.
Сборник «Ovid», Darmstadt 1968, 451-467. О «синтаксисе текста» : A. Scherer, Handbuch der lateinischen Syntax, Heidelberg 1975, 104-112.
Основательное рассмотрение некоторых глав данной книги и обильную библиографию можно найти у G. Calboli, Nota di aggiornamento a Eduard Norden, La prosa darte antica dal VI secolo alletà della rinascenza, Roma 1986, 971-1185.
Текст: M. Catonis, De agricultura rec. A. Mazzarino, Leipzig 1962. Теперь ср. также Caton, De l'agriculture, texte établi, traduit et commenté par R. Goujard, Paris 1975; M. Porcius Cato, Vom Landbau, Fragmente, Alle erhaltenen Schriften, лат.-нем., изд. О. Schönberger, München 1980. Монография F. Deila Corte, Catone censore. La vita e la fortuna, Torino 1949, Firenze21969.
О переводе ср. также Р. Thielscher, Des M. Cato Belehrung über die Landwirtschaft, Berlin 1963. F. Klingner, Römische Geisteswelt, München 19563, 56 (= 19655, 54; изначально в: Die Antike 10, 1934, 254 ca.). Estпонимается истолкователями в смысле est, ut.По моему мнению, здесь есть некоторый утвердительный нюанс («да, допустим»), в котором заключается скрытая уступка, чья функция — подготовить последующую противоположную мысль (сельское хозяйство — лучше). Аналогично Th. Birt, PhW 35, 1915, 922-928.
Относительно sic habuereср. Sail. lug. 114.
Так уже Birt (см. с. 277, прим. 6); см. также Kröner-Szantyr ThLL 7, 1, 13, 1962, 1994, 3; иначе Thielscher выше (по Фридриху: institutumкак генитив); еще иным образом K. Büchner; Beobachtungen über Vers und Gedankengang bei Lukrez, Hermes Einzelschriften 1, Berlin 1936, 34-38 (по Вюншу: супин); Klingner оставляет предложение без перевода.
Th. Mommsen,Römische Geschichte, 1, Berlin, 18746, 937. О De agricultura см. там же, 929 ca.
Die antike Kunstprosa 1 (1898), Leipzig/Berlin 19234,
164.
Cic. rep. 2, 1. Относительно правильного истолкования этого места никогда не было сомнений (ср., например, перевод К. Бюхнера: K. Büchner, Zürich I9602, 171: «жизнь, которая полностью согласовалась с речью». Толкование Нордена тем более удивительно, что он сам там же (с. 12) оспаривает применимость выражения «Le style с est Thomme» к античности.
Выше 165. Кроме того, Норден обращает внимание на стиль речей (стиль законов, греческая риторика, поэтический colorэкфрасисов). О различии между De agricultura и другими произведениями Катона вообще см.
также S. V. F. Waite, A Computer Assisted Study of the Style of Cato the Elder with Reference to Sallust and Livy, Harvard Studies in Classical Philology 74,1970,348 сл. Ср. также S. V. F. Waite, Approaches to the Analysis of Latin Prose applied to Cato, Sallust, and Livy, Revue de TOrganisation internationale pour letude des langues anciennes par ordinateur2, 1970,91-120.
Leo, Geschichte der römischen Literatur 1, Berlin 1913,274.
Kappelmacher, Zum Stil Catos in De re rustica, Wiener Studien 43, 1922/23, 168-172. Каппельмахер оставляет открытым вопрос, была ли эта форма придана отрывку сознательно (171).
Orationis ratio, 1, Amsterdam 1963,21-24, особенно 22 сл.
Мы цитировали выше, прим. 8 на с. 277.
Для иллюстрации такого архаического хода мысли можно привлечь графический образ ранних надписей, ср. E. Zinn, Schlangenschrift (1950/51). Теперь в: Das Alphabet, изд. E. Pfohl, Darmstadt 1968, 293-320.
М. Fuhrmann, Gnomon 38, 1966, 356-364, особенно 360. Ср. его же, Das systematische Lehrbuch. Ein Beitrag zur Geschichte der Wissenschaften in der Antike, Göttingen 1960, 157-159.
T. Janson, Latin Prose Prefaces, Acta Universitatis Stock- holmiensis, Studia Latina Stockholmiensia 13, 1964, 84, прим. 2.
О влиянии греческой риторики ср. также Norden, цит. выше, прим. 10 на с. 277. Но, напр., дитрохей в клаузуле может восходить и к римской традиции сакрального языка (A. Kappelmacher, цит. выше, прим. 14 на с. 278).
F. Klingner, op. cit., 1956 3, 56; 1965s, 54 (изначально в: Die Antike 10, 1934, 254 ca.):«Катон потому рекомендует и за то хвалит сельское хозяйство, что оно отличается от других способов заработка, — этот оборот мысли встречается также у Панетия и Мусония, да и вообще он родствен тем греческим введениям, где содержится рекомендация ценности того или иного учения».
R. Till, Die Sprache Catos, Philologus Supplementband 28, Heft 2, Leipzig 1935.
Till 7. Об архаическом «нанизывающем» стиле ср. H. Fränkelf Eine Stileigentümlichkeit der frühgriechischen Literatur, NGG 1924,63-103 и 105-127, теперь в: H. Fränkelf Wege und Formen frühgriechischen Denkens, München 1955, 40-96.
Об удвоении слов у Катона с многочисленными примерами Till 27 сл.
Ср. Till 26 об анафоре.
Ср. Till 25.
См. прим. 20.
Cato agr. 12-13; 18-22. Об этом Т. Frank,Rome and Italy of the Republic (т. 1 из: An Economic Survey of Ancient Rome) Paterson, New Jersey 1933; перепечатка 1959, 171 сл. Правда, к ясно представленным текстам Френк дает очень сжатые пояснения.
Ср. Cato 2,1 ; в пятой главе (в другом исчислении 3,2) собственнику предписывается воздвигнуть на своем участке сельский дом, villa rustica; безусловно, это делается для того, чтобы чаще возникал повод прибыть в поместье.
D. Kienast, Cato der Zensor, Heidelberg 1954, 88; 116; 134 и чаще. Теперь ср. также K. D. White, Roman Agricultural Writers I: Varro and his Predecessors, Aufstieg und Niedergang der römischen Welt 1,4,1973,439-497. Значительные познания в греческом языке и в греческой науке:
S.Boscherini, Lingua е scienza greca nel «De argri cultura» di Catone, Roma 1970.
Цит. выше, прим. 6на с. 276.
Janson 87, прим. 12.
Ср. об этом A. Kappelmacher (цит. на прим. 14 на с. 278).
E. Lindholm, Stilistische Studien zur Erweiterung der Satzglieder im Lateinischen, Lund 1931, 52 наблюдает у Катона только два примера «риторического сокращения»: Orig. 4, 3 Jordan (= 79 Р.) и 7, 1 Jordan (= 108 Р.). Но от его внимания укрылось значение этого стилистического средства в de agr. («В de agr. указать таких нельзя»).
О стилистических оттенках глагола existimare В. Axelson, Unpoetische Wörter, Lund 1945, 64; выбор синонимов в этом случае был вообще не столь богат, как думают. О «бедности» латыни /. Marouzeau:Quelques aspects de la formation du latin littéraire, Paris 1949, 109 сл. «Зато чтение такого произведения, как катоново, обнажает языковую бедность там, где нужно высказать суждения или даже только выразить типы сущностей: все, что замечательно своей величиной, квалифицируется эпитетом magnus; качеством — bonus: можно насчитать добрых два десятка примеров употребления bonusи beneтолько в главах 1-4 De agricultura». (Ср. там же с. 96 о скудости (indigence)катоновского языка, и с. 93 слл. об изначальной скудости (indigence originelle)со ссылкой на Marouzeau,Patrii sermonis egestas. Eranos 45,1947,22-24. Essai sur la distinction des Styles. RPh 45, 1921, 149-193.)
Аристотель, rhet. 3,1 (1403b 15-18) утверждает противоположное катоновскому: важно не только что, но в высокой степени и как.
Алкидамант, тс. cro<p. 18 Leo (цит. выше прим. 13 на с. 278) 280.
В бюрократическом языке перед синонимами ставится задача «исчерпать» все возможности истолкования и применения. H. Kronassetf Nugae Catonianae, WSt. 79, 1966, 298-304, проводит различение между скупым языком законов (для специалистов) и обильным — для курии (напр., SC de Bacch.), чьи документы получали широкое распространение благодаря сенатским постановлениям (fixum aes).О литературных предпосылках к нагромождению синонимов см. ниже, в примечаниях к речи о родосцах (с. 283-284).
Текст: fr. 163-171, Malcovati (Oratorum Romanorum Fragmenta, Torino 19532). Два последних фрагмента (170 сл.) не представляют собой дословной цитаты и потому неприменимы для стилистического анализа. Новейшее издание текста (М. Porci, Catonis orationum reliquiae, Introduzione, testo critico e commento filologico a cura di
М. Т. Sblendorio Cugusi, Torino 1982) читает в 167 imputte (вместо impoene)и в 168 Rodiensibus пипс aberit.Издание содержит подробный комментарий.
Сверены следующие переводы и парафразы: D. Kienast, цит. выше, 119-122; О. Ribbeck, Neues Schweizer Museum, 1,1861, 15-17; F. Leo, цит. выше, 475 сл.
Профессиональное выражение, ср. ThLL 3, 4, 1909, 792- 796 (Hoppe); так еще у Сенеки, apocol. 11,4.
Ср. R. Hakamies, Homo dans la langue de Caton. Neuphilol. Mitteilungen (Bull. Soc. Neophilol.) (Helsinki) 49, 1948, 194-196. «Плеонастическое» использование у Катона: homini ieiuno(голодному, agr. 157,8); использование единственного числа для родового обозначения: ubi subtus homo(нем. «man», фр. «on») ambulare possit(где внизу можно было бы гулять,agr. 48, 1-2).
Ссылки в заключительном разделе этой главы, ниже с. 42 сл.
H. Fankhänel, Verb und Satz in der lateinischen Prosa bis Sallust. Neue deutsche Forschungen 8, Berlin 1938.
Gell. 6,3.
Геллий обязан катоновскими цитатами по большей части Тирону, но у него есть текст перед глазами, как, напр., показывает дополнение 6, 3, 49 сл.: Verba adeo ipsa ponemus Catonis, quoniam Tiro ea praetermisit, мы потому поставим собственные слова Катона, что Тирон их пропустил (может быть, однако, что и эта цитата восходит к иному промежуточному источнику?).
Ср. по этому поводу F. Klingner, цит. выше, 19563, 66, 19655, 64: «Катон действует здесь с бесцеремонной трезвостью и вместе с тем с необычайной психологической проницательностью» (= Die Antike 10, 1934, 262).
О знаменитейшем высказывании Катона: S. Chabert, Le delenda Carthago, Annales de l’Univ. de Grenoble 25,1913, 49-61. Diod. 34, fr. 32, 3; App. Lib. 69; Plut. Cato 27; Vell. 1,13; Plin. nat. 15,74; Tertull. ad nat. 2,16; Flor. 2,15,4; Ps. Aur. Vict. vir. ill. 47, 8.
Gell. 6, 3,47.
Cp. Gell. 6, 3, 52. Cp. R. Marache, La critique littéraire de langue latine et le développement du goût archaïsant au IIe siècle de notre ère, Rennes 1952,286: «он делает стрелу из любой древесины».
О таких нагромождениях синонимов см. Till 27 сл. (подтверждающие примеры), 69-72 (с особым вниманием к словесным новообразованиям, возникающим в результате нагромождения синонимов. Старолатинские примеры — О. Altenburg,De sermone pedestri Italo- rum vetustissimo, Jahrbücher für classische Philologie, Supplementband 24, Leipzig 1898,485-534, в особенности гл. 1: De copia verborum, 487-495 (сборник материалов, в котором более тонкое деление предоставляется самому читателю). Тилль (с. 22) с полным правом подчеркивает, что нагромождение синонимов нужно возводить не столько к греческому влиянию (как полагали Норден, Kunstprosa 1, 167, и Гофманн, Syntax, 825), но к староиталийской сакральной прозе; ср. E. Lindholm 54 (осторожно и взвешенно); особенно 59 (подчеркивание сакрального стиля как предпосылки возникновения римской художественной прозы). Современные знания о значимости сакрального языка для нагромождений синонимов принимает в расчет A. Szantyr; Lateinische Syntax und Stilistik (переработка труда Й. Б. Гофман- на), München 1965, 786-790. О стиле речей (в сопоставлении с agr. и orig.) см. М. T. Sblendorio,Note sullo stile delloratoria catoniana, Annali della Facoltà di Lettere e Filosofia deirUniversità di Cagliari 34,1971, 5-32.
Ср. фрагменты 164-169; в особенности 168 honorem... haberi; 169 idne irascimini.
Повторение слова laetitia, веселье, уравновешено синонимом gaudio, радость, в конце и близкими понятиями superbiam atque jегоciam, высокомерие и своенравие, с их более сильным обесценивающим эффектом, — в начале.
59 Н. С. Elmer; Qwe, et, atqwe in the Inscriptions of the Republic, in Terence, and in Cato (AJPh 8, 1887, 292-328). В De agricultura доминирует et(Elmer 307 сл.). О atqueу Катона О. Schoendoerffer; De genuina Catonis de agricultura libri forma, I: De syntaxi Catonis. Диссертация, Königsberg 1885, 51.0 принадлежности atqueк высокому стилистическому регистру Löfstedt, Syntactica 2, Lund 1933, 341: atque как раз часто употребляется в речах Катона; уважительная ирония в адрес этого стилистического приема: Fronto р. 34 van den Hout. Ср. Leo 286, где есть указание на значимость atqueдля жанровых различий.
во Исключение — multos populos atque multas nationes(начало фрагмента 164, важное место).
Ср. также повтор facereво фрагменте 165, причем в каждом случае подчеркиваются соседние слова — voluisse и occupabimus,благодаря начальному или конечному положению. Во фрагменте 168 инфинитивы (facere)не имеют эмфазы, а индикативы (fecit, fecerunt),напротив, подчеркнуты.
Ср. выше, с. 21.
Поделиться книгой: