Помоги проекту - поделись книгой:
это разительный пример, но от писателя с риторической выучкой скорее ожидаемый, чем от политика. В порядке исключения в этом месте Тацит делает более дальнюю историческую вылазку, чем Клавдий; но он делает это с целью более четко выделить основную идею контрпримером. Таким способом он интерпретирует императорский образ действий, противопоставляя ему противоположный тип поведения: в основе своей это историко-морфологическое и моральное истолкование, которое в первую очередь не спрашивает об исторической достоверности, а дает «антропологическую» абстракцию. Референтная сфера для Клавдия — римское государственное устройство во всей его совокупности и история его развития, для Тацита — возможности человеческого поведения545.
Когда Тацит после упоминания афинян и спартанцев в качестве контраста вводит Ромула, который бывших врагов в самый день победы превращает в граждан, это соответствует — как в большом, так и в малом — его манере располагать противоположные вещи друг рядом с другом.
Галлы не просто были противниками Рима, они завоевали Рим. Тацит сильнее апеллирует к силе воображения; опровержение содержит не менее яркий образ (щит зиЬитш, мы подпали под ярмо) — это пример такого его принципа оформления, как разительная наглядность в «мыслительных образах»546.
Историк использует два аргумента, которые были бы не слишком уместны в надписи, обнародованной в Галлии: военные и финансовые возможности провинции теперь должны пойти на благо Риму. Как обычно и бывает с речами в античных исторических сочинениях, истолкование стоит над подобного рода сугубо временными соображениями.
Если Тацит исходит из иностранного происхождения важнейших патрицианских родов, к которым относятся и Клавдии, это указание могло быть и в утраченной начальной части оригинальной речи. Но несомненно, что историк, как мы видели, добавил от себя упоминание молодых сенаторов из Испании: если в речи нужно добиваться цели примерами, Тацит тоже не будет скуп. — С другой стороны, примечательно, что сенатор обходит молчанием характерную для Клавдия ссылку на «двоюродного дедушку» Августа и «дядю» Тиберия; это заслон перед династическим мышлением, а не перед древнеримским клановым обращением к maiores. Значимый сдвиг акцента!
Как соответствует прецедентному мышлению, Тацит дистанцирующе включает актуальный процесс в рамки более широкого исторического (inveterascet hoc quoque, и это тоже станет старым) и подчеркивает, что шаг будет иметь характер примера для будущего. Правда, эта общая точка зрения появляется только в конце речи.
Таким образом, писательский тип мышления и изобразительная манера лишили речь того, что в ней об- условнено моментом, и в тацитовском духе возвели ее в ранг общечеловеческого и типического.
с) О диспозиции
Клавдий с самого начала высказывает мысль, что запланированный шаг — новшество. Тацит приберегает ее к концу и делает ее само собой разумеющейся рядом примеров; он ловко связывает ее в заключении с беглым обзором расширения ius honorum.
Тацит резко вступает в игру с примером и уже в первом предложении — дополнением в виде стоящего в аблативе герундия — проясняет основную мысль. Как в отдельном, так и в целом у него общее вырастает из отдельного.
Конечно, его способ действия можно охарактеризовать как угодно, но не как неразборчивый. В оригинальной речи император хронологически нанизывает исторические события, не проводя четкой линии между различными аспектами. У Тацита группировка exempla, напротив, определяется их ролью в рамках аргументации: иностранцы становились в Риме царями. Благодаря своему лапидарному положению в середине речи это предложение эффектнее, чем многочисленные имена и подробности во введении к оригиналу. Широкую историческую панораму Клавдия Тацит замещает одним лишь целесообразным разделом в конце547.
О писательской манере Клавдия Светоний сказал: scripsit magis inepte quam ineleganterон писал скорее нелепо, чем неизящноS48. Под inepte подразумевается не «отсутствие ума», еще менее того «отсутствие ловкости», но определенное «mal à propos», противоположность aptum, уместному. В то время как Тацит
приспособляет свой ход мысли во всех подробностях к теме, к типу ситуации и к достоинству лиц, Клавдий упоенно погружается в отступления и иногда — не обращая чрезмерного внимания на dignitas — не прячет блесток своего юмора.
О содержательной ineptia Клавдия и о тацитовском вкусе к aptum довольно549. Но в какой мере император нашел, может быть, тон, уместный в данной ситуации, покажет следующий раздел, который должен также прояснить, как обстоит дело с elegantia Клавдия и какие качества соответствуют ей у Тацита.
2. Язык И СТИЛЬ
КЛАВДИЙ
Характеристика языка и стиля речи Клавдия определяется двумя противоположными полюсами550.
а) конвенциональный стиль
В словаре речи бросаются в глаза определенные политические клише императорской эпохи, такие, как quies, покой, и рах, мир {г, 36 сл.) в качестве высоких ценностей и гражданских добродетелей, boni, порядочные, и locupletes, состоятельные, как квалификация для допуска в сенат (2, 5). Типичны и шаблонные суперлативы (в элативной функции) для характеристики лиц и общин, которым император выказывает благосклонность: ornatissima551 ессе colonia valentissimaque, сиятельную и цветущую колонию (г, 10); L. Vestinum familiarissime diligo552, Л.Вестин, к которому я испытываю самые
дружеские чувства (г, 12); defratre... miserabili quidem indignissimoque hoc casu, о брате... несчастном и в высшей степени недостойном от этого случая (г, 17 сл.); nobilissimum virum, благороднейшего мужа (г, 25); точно так же лишь кажутся аффективными такие обозначения, как insignes iuvenes, выдающиеся молодые люди {г, 24); amicum теит, моего друга (г, 25). Конвенциональна и брань в адрес политического соперника как «разбойника» и «чудовища из бойцовской школы» (г, 15); нужно не усматривать за этими словами необузданный темперамент тирана553; но отдавать себе отчет в том, что такой речевой оборот, известный нам и по Цицерону, представляет собой не вспышку страсти, а клише.
К стилю политической речи относятся также определенная осмотрительность и сдержанность. Они выражаются, например, в отборе глаголов: субъективирующий puto (2, 9) и просительный quaeso (2,13) — формулы скромности; такие обороты также относятся к обязательному арсеналу сенатских речей и предложений554; аналогичная тенденция сказывается и в vereor ne... videar, опасаюсь, что... покажусь (1,39 сл.), к timide quidem, с робостью {г, 30). Осторожность заявляет о себе и в косвенной форме полемики и возражения: si quis hoc intuetur... idem opponat, если кто будет смотреть... он же пусть противопоставит (2, 32-34). О дипломатическом understatement свидетельствует, с другой стороны, многократное употребление non paenitet, [мы] не раскаиваемся, в смысле «мы рады тому, что... ».
Тональность речи определяет ее синтаксис и стиль, как, в частности, на первый взгляд, «плеонастические» элементы, например, Equidem primam omnium illam cogi- tationem hominum quam maxime primam occursuram mihi provideo: «что мне в качестве первого предстоит столкнуться с тем, что люди всегда думают в самый первый [момент]». Повтор слова служит здесь средством обобщения, предназначенным сразу же лишить возражение веса.
В том же стиле курии и определенные формы tra- ductio (itXoKrj); старый тип diem, quo die напоминает, например, такая реплика Клавдия: non magis sunt paenitendi senatores, quam paenitet (2, 23 сл.; ср. также г, 29 non paenitet).
в) ИЗБРАННЫЙ СПОСОБ ВЫРАЖЕНИЯ И СТИЛЬ ИСТОРИОГРАФИИ
Наряду с конвенциональными чертами стиля курии речь обладает, однако же, и иными; уже при употреблении удвоений сказывается тенденция придать им новый блеск дополнительными средствами: сочетание fidem obsequiumque производит столь живое впечатление потому, что расположение по краям относящихся к каждому уточнений порождает хиастическую форму. Процитированная выше traductio получает пуанту благодаря антитезе; между родственными по смыслу прилагательными часто вставляются другие слова (выше, г, 4 и 2, 9) или же в каждом случае вторая частица фразы увеличивается (выше, 2, и сл.; 2,18).
В то время как большинство элементов стиля курии сосредоточено во втором столбце и в начальных строках первого, главная часть первого столбца имеет иной облик.
Словами quondam reges hanc tenuere urbem Клавдий и с содержательной, и со стилистической точки зрения вступает в область историографии556. Достаточно сравнить начало «Анналов» Тацита: urbem Romam aprincipio reges habuere, городом Римом изначально владели цари. У Клавдия то же самое «благородно» звучащее окончание -ere, которое сохранится и в следующем предложении (supervenere 1, 9)557. Равным образом характерны для исторического стиля объясняющие вставки с nam (1, 16 и 22). Интенсивное образование appellitosss подходит к архаической окраске исторических пассажей речи.
Иногда в распределении основных мыслей по второстепенным частям предложений сказывается стремление к асимметрии. Вообще довольно изысканные причастные конструкции559, относительно редкие еще у Цицерона, играют определенную роль; но нет никакой строгости в проведении этих принципов, которые свойственны и Тациту; то, что придает отпечаток речи Клавдия, — не вышколенная асимметрия и не деланность, но достаточно тесно связанный с предметом способ выражения, который Светоний без особых похвал охарактеризовал словами «поп ineleganter»560.
с) рыхлый стиль
Еще одна группа элементов, как представляется, указывает на стилистическую связь с практикой устной речи — отчасти напоминающей импровизаторскую. К таковым относятся назойливые повторения, такие, как ornare — ornatissima — ornamentum (в тесном пространстве 2, 9-и и без видимой стилистической цели, при том что в отношении мысли предложения связаны друг с другом не слишком тесно); ср. также it а appellitavit — ita appellatus est (i, 22 сл.).
Слова et quidem вводят задним числом описание обстоятельств, после которого предложение могло бы считаться законченным (urbis nostrae), но из этого до
полнения развивается отдельное предложение, со своим подлежащим и сказуемым.
Рыхлый стиль, позволяющий мысли развиваться постепенно, вместе с фразой, отражается и в исторической части нашей речи; из этого возникает в высшей степени своеобразная смесь исторической торжественности и стиля «высказываний задним числом», близкого к стихии устной речи. При этом одна мысль влечет за собой другую, поясняющую первую: констатация propter temeratum sanguinem, в силу оскверненной крови, впоследствии конкретизируется в придаточном с quod, а упоминание в этом последнем бедности матери, в свою очередь, подробнее объясняется в еще одном предложении. Однако при всем при том Клавдий не упустил цель из вида, он веще двух придаточных предложениях целенаправленно держит курс к концу, где выдвигает главную мысль: cum domi repelleretur â gerendis honoribus, postquam Romam migravit, regnum adeptus est, когда уж дома его не допускали к отправлению почетных должностей, после того как он переселился в Рим, стяжал царскую власть. Хотя император вначале поддался склонности в тоне непринужденной болтовни попотчевать присутствующих несколькими подробностями из богатой кладовой своих исторических познаний, он, однако же, вовсе не теряет нить: во внешне неуправляемой диастоле уже запрограммирована последующая— решительная и целесообразная — систола. То же самое можно наблюдать и в следующем предложении: главная мысль, «между ним и его сыном вкрался Сервий Туллий», распространяется дополнением к слову filio: «или его внуком»; к этому комментарию примыкает еще один, освещающий вопрос о состоянии источников: «поскольку и в этом авторы не единодушны». Все эти примечания появляются не в конце фразы, но в середине; почетное заключительное место отводится грамматическому подлежащему Сервию Туллию. (Нужно обратить внимание на тот факт, что глагол уступает здесь свою традиционную позицию562, чтоб сообщить большую весомость имени собственному.) К имени примыкают два замечания: i) если верить римской традиции, Сервий — сын пленницы (captiva natus Ocresiâ: расстановка по краям более важных слов!), 2) по сведениям этрусков, он приверженец Целия (Caeles) Вивенны. Если бы предложение на этом оканчивалось, никто не подозревал бы, что чего-то не хватает; insertus было бы тогда эллиптической формой сказуемого. Но теперь Клавдий расширяет реферат этрускской традиции и в то же время постепенно продвигается к собственной цели предложения: postquam... Etruria excessif, после того как ... ушел из Этрурии, имеет функцию, сходную с исполняемой в предыдущей фразе словами сит domi repelleretur a gerendîs honoribus. Правда, перед принятием царского достоинства сообщается об овладении Целиевым холмом, так же, как и о его переименовании в честь Вивенны. При этом не обходится без вставок и излишне подробных описаний и повторений. В целом же, рассмотренное последним предложение выстроено по тому же самому принципу, что и предыдущее, только в более широкой форме: начало — примечания — главная тема — примечания — постепенное возвращение к теме во временном придаточном — примечания — главная тема. В следующем мы снова наблюдаем тенденцию сдвигать примечания к середине (qua ipsius quafiliorum eius, как его> так и его сыновей); решающая политическая перемена опять отложена до конца563.
В отрывке, которым мы занимались до сих пор, можно было в обилии наблюдать рыхлые структуры, близкие к стихии устной речи, но было бы ошибочно интерпретировать на этом основании стиль Клавдия как ассоциативный, скачкообразный или даже как симптоматичный для его слабоволия; было бы воистину достопримечательно, если бы личность императора каждый раз, двигаясь от середины фразы, вновь обретала силу воли и целеустремленно вела к тематически релевантному завершению.
Тем самым, в этом сознательно избранном стиле мышления есть эстетическая и практико-психологи- ческая компоненты. Эстетическая — стремление, разрыхляя поверхность, добиться большей красочности и живости; это та художественная воля, которая в Porta Maggiore, воздвигнутой как раз во время Клавдия, оставляет стены и колонны в состоянии полуокончен- ной rustica564 и таким образом отнимает жесткость у падающего света. Психологическую компоненту трудно отделить от эстетической: насколько более мягко воздействует аргументация, которая не рвется к своей цели прямолинейно, не обращая внимания на слушателя, а сначала со всей любезностью ведет его на первый взгляд сторонними путями через раннюю римскую историю! Уютная атмосфера устной речи и ученая рассеянность «доброго императора Клавдия» для него — также дипломатическое средство влияния на слушателей.
ТАЦИТ
Наше описание следует за текстом; при этом заголовки в каждом случае указывают на тот стилистический прием, который можно с наибольшей четкостью усмотреть в соответствующем предложении. Однако мы не оставим без упоминания и остальные повторно употребленные стилистические средства, чтобы у читателя возник общий образ нашего текста.
а) главная мысль в ПОДЧИНЕННОЙ ЧАСТИ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Уже в первом предложении есть одна особенность — главная мысль сформулирована не собственно в главном предложении, а в его шлейфе с аблативом: trans- ferendo565 hue quod usquam egregium fuerit, перенося сюда все такое, что было превосходно где бы то ни было. Это не способ обесценить или ослабить мысль, поскольку финальное положение как таковое придает ей достаточную весомость. Но аблативная форма вносит элемент объективности у округленности, что
принадлежит к свойствам монументального стиля Тацита.
Во втором предложении — двукратный эллипс esse; снова характерное уплотнение. Равным образом Тацит доказывает свой вкус к crescendo: дважды возрастающий ряд — и затем через non modo... sed фраза взгромоздилась на новую вершину. Концовка этого предложения тоже значима и по содержанию, и по форме: превосходя и развивая идею первой фразы, на место перемещения самых доблестных чужаков в Рим выходит более обширная мысль о всеобщей романизации. Важнейшая заключительная мысль вновь оказывается в подчиненной конструкции. В следующих предложениях это повторится неоднократно; «исключение» становится у Тацита едва ли не правилом.
в) НАСЛОЕНИЕ ДВУХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ
Форма, в которой выражается процесс романизации, характерна для Тацита: in nomen nostrum coalescerent. Своеобразное очарование этого сочетания слов заключается в том, что предлог и глагольная приставка не совпадают: с одной стороны in- указывает на врастание
в римское имя, с другой со на совместный рост.
Переводчик и интерпретатор вынуждены разрушить «хомут», которым писатель связал друг с другом две не до конца конгруэнтные мысли, — с этим затруднением тот, кто занимается стилем Тацита, сталкивается на каждом шагу. Аналогичное явление обнаружится в нашем тексте еще раз позднее (см. раздел/).
Едва ли еще хоть у одного писателя зевгма как форма мысли столь ярко выражена, как у Тацита566. Римлянин также почувствует легкую коллизию между предлогом и приставкой; именно искомая двуслойность придает выражению особую густоту. Тацит как бы налагает два тона друг на друга, вместо того чтобы давать им звучать последовательно.
с)АСИММЕТРИЯ
Третье предложение опять-таки содержит два эллипсиса; и здесь тоже основная мысль стоит в конце и не в главном предложении. Но прежде всего в рассматриваемом предложении типична асимметрия: solida domi quies, дома прочный покой — выражение безличное; к этой конструкции присоединена с помощью простого et конструкция с глаголом в первом лице adversus externa floruimus, мы были в цветущих силах против внешних [врагов]} из двух примыкающих предложений с сит — в обратном порядке — первое с финитным глаголом, второе сконструировано безлично.
Четвертое предложение благодаря своему эллиптическому характеру едва ли не двусмысленно: что пит paenitet значит пит vos paenitet, нужно догадаться по содержанию — или же привлечь для подтверждения оригинал, речь Клавдия567. И вновь мысль о даче гражданских прав и окончательном переселении в Рим подчеркнуто поставлена в конце, и вновь ее носитель — не сказуемое.
замкнутость
Положительную часть нашей речи замыкает предложение, чьи угловые столбы — два финитных глагола (manent... concedunt), а посередине между ними подчеркивается любовь к римскому отечеству новых граждан (итоге стоит в самом центре).
Е)ЗАОСТРЕНИЕ*68 и контраст
Теперь с помощью quid aliud, что иное, Тацит выставляет непосредственно убедительный контрпример. Главная мысль, на сей раз отказ от ассимиляции чужаков, также оттянута к концовке — в придаточном.
Контрастирующий положительный пример Ромула отличается той же перегруженностью финальной части; теперь это придаточное следствия.
Следующая фраза, до сих пор самая короткая, выражает свою мысль в самой острой форме: даже царское достоинство было у нас доступно чужеземцам. Следом еще один экстремальный случай: сыновья вольноотпущенников получали государственные должности. Тацит подготовил это заострение заранее, осуществив за один день превращение врагов в граждан. Такие случаи должны послужить темным фоном, на котором ярче предстанет безобидность актуальных мероприятий. Теперь в первый раз в конце стоит другая мысль, нежели прежде: распространение ius honorum соответствует древнему обычаю.
Важность этой констатации подчеркивается выбором слова: factitatum est — фреквентатив569. К этому прибавляется броский ритм (дитрохей).
СЖАТОСТЬ
Следует предполагаемое возражение: сеноны были нашими врагами. Контраргумент: ими были и вольски, и эквы. Второе возражение: галлы завоевали наш город. Контраргумент: этруски и самниты также ставили нас в отчаянное положение.
Стиль четырех фраз чрезвычайно сжатый — это просто противопоставление фактов друг другу. Для обозначения логической связи служит в начале at, в четвертом предложении — sed; третье включается асинде- тически, второе получает ироничное scilicet.
Затем следуют два положительных аргумента в пользу галлов: будучи покорены быстро, они с тех пор хранят неизменную верность Риму. Кроме того, они должны помещать в Риме свое имущество. Здесь снова появляются типичные тацитовы эллипсисы, с которыми мы не раз сталкивались в тексте: (nullum... confectum; continua inde... pax)-, но есть и еще одно словосочетание, близкое к зевгме: moribus artibus adfinitatibus nostris mixti, смешавшись [с нами] нравами, искусствами, свойством.
В конце перспектива удлиняется. Все, что сегодня — древность, однажды было новым; ius honorum непрерывно распространялось на все более широкий круг лиц; наше сегодняшнее решение в будущем отнесут к числу примеров.
Заключительная часть оформлена с большей оживленностью, нежели предшествующие; этому способствует такой прием, как ввод возражения и обесси-
ливакицих его контраргументов, так же как и особая сжатость формулировок.
ПОЛОЖЕНИЕ СКАЗУЕМОГО И СОЧЕТАНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
У Тацита положение сказуемых более подвижно, чем в речи Клавдия: мы находим не только традиционную позицию в конце, но и «логическую» постановку в середине (hortantur uti...) и оживленную в начале как в вопросительном предложении (пит paenitet... ), так и в повествовательном (manent posteri eorum; inveterascet hoc quoque)570. В следующем гипербате подчеркнуто в начале стоит смысловая часть сказуемого: capti a Gallis sumus.
Если смысловой глагол занимает вершину фразы, возникает оживляющее стаккато. Вообще предложения нередко сочетаются друг с другом не с помощью логических частиц, а — как в поэзии571 — асиндетически. Единственные частицы, употребляемые для сочетания фраз, которые встречаются несколько чаще, — противительные572. Это тоже характерно для мускулистого стиля Тацита, любящего контраст и pointe.
н) ИРОНИЯ
I) СТИЛИСТИЧЕСКОЕ СОПОСТАВЛЕНИЕ
В то время как — мы это уже упоминали — сравнение содержания наталкивается на невозможность сделать вполне надежные выводы, аспекты языка и стиля допускают однозначную оценку.
Языковой материал у Клавдия не отличается единством: обычный язык сенатских речей, конвенциональный как в похвалах, так и в порицаниях, сдержанный и осторожный вплоть до нечеткости, контрастирует с элементами языка историков и отдельными отборными, даже изысканными причастными конструкциями. Однако эти различия — не результат произвола, они возникают в силу приспособления к каждому конкретному предмету и конкретной ситуации.
Более однородны языковые средства Тацита. Это можно отметить уже по окончанию -ere (3-е л. мн. ч. перфекта); оно употребляется у Тацита не только при упоминании исторических фактов (instruxere), но — в противоположность Клавдию — ив самих рассуждениях: omnia... quae пипс vetustissima creduntur, nova fuere. Точно также саллюстиево/essus, усталый (знаменательно, что Цезарь его избегает) стоит в оценивающем предложении. Сочетание этого причастия, обычно относимого к лицам, со словом imperium производит поэтическое впечатление573.
Как притязательно выражен процесс романизации — дважды в зевгматической форме! Повсюду можно ощутить стремление избежать конвенциональных выражений (Клавдий, напротив, последовательно употребляет termini technici политической жизни574, напр., i, 34 сл. distributum consulare imperium tribunosque militum consulari imperio appellatos, [что] консульские полномочия были распределены и назначены военные трибуны с консульской властью575); напрасно было бы искать у Тацита и coloniae ас municipia (Клавдий 2, з), эту фактическую основу он описывает в загадочных выражениях: specie deductarum per orbem terrae legionum (причем есть расчет на оттенок deductarum coloniarum, но специальное обозначение не появляется)576. Аналогичное самоограничение налагает на себя Тацит и в использовании элативов, когда речь идет о стертых конвенциональных формулах признания (ср. положительную степень insignes viros)S77.
Со стилистической точки зрения, мы все время обнаруживали у Клавдия избыточность, у Тацита — эллипсисы. Прежде чем извлекать из этого факта заключения по индивидуальной психологии, нужно, разумеется, принять во внимание социально-психологическую ситуацию авторов. Клавдий говорит в сенате, и для него целесообразно убедить слушателей в тактичной форме; некоторая обстоятельность — часто дипломатическое требование и может относиться к этосу ораторского выступления 578.
У Тацита, напротив, нет потребности ориентироваться на часто равнодушную и не всегда внимательную массу слушателей, он может рассчитывать на отзывчивых читателей, напряженно ожидающих любых его стилистических тонкостей и могущих ими наслаждаться спокойно579. На практике речь в духе этой тацитовской выглядела бы вряд ли иначе, чем брутова в «Юлии Цезаре» Шекспира: остроумная и скупая, но недостаточно контактная и сплетенная слишком тонко, чтоб произвести впечатление.
Таким образом, в конечном итоге жанровые отличия определены разной публикой. Если Тацит, невзирая на то, в исторических трудах оформляет речи несколько иначе, чем собственно повествование580, то, как показала наша интерпретация, расстояние между реально произнесенной речью и ее воспроизведением гораздо значительнее, чем имманентная стилистическая разница в рамках одного произведения; брахилогия, эллипсис, зевгма и стремление к возвышенному — такой отпечаток Тацит накладывает как на рассматриваемую вымышленную речь, так и на все остальное.
Вообще оригинальная речь Клавдия — в высшей степени коммуникативный акт. Ирония — опасное оружие в руках оратора; поскольку она вызывает антипатию, очень легко она может обратиться и против него самого. Тацит же мог — мы это видели — прибегать к ней безо всяких опасений. Однако же Клавдий насыщает свою речь юмором581 и завоевывает этим способом симпатии сенаторов. Он с удовольствием задерживается на ситуации обедневшей женщины благородного происхождения, которой потому приходится выходить замуж за иностранца. Он хвалит верность галлов, не восставших во время войны с германцами, хотя как раз в это время проводился ценз, и напоминает, что
это — проблема и аля сегодняшнего Рима. Даже форма, в которой он говорит о своем завоевании Британии, вовсе не прямолинейна; реплику прерывает и придает ей юмористическую окраску безобидная самоирония582. Таким образом, величество и юмор в действительности более совместимы, нежели в историографии.
Мы наблюдали целый ряд языковых приемов, которыми Клавдий пытается отнять остроту у своих высказываний. У Тацита мы видим обратное: eodem die hostes, dein cives; advenae in nos regnaverunt. Почти в каждом предложении можно распознать тенденцию к эпиграмматическому заострению; противоположная склонность проявляется в клавдиевом стиле «высказываний задним числом», его прибавления уводят от темы, та- цитовские — строго тематичны583.
Каковы наши возможности сквозь жанровые границы разглядеть стилистическую индивидуальность авторов? Известно, что и Клавдий был историком, но не подражателем Саллюстия, а ливиевой школы584. Контрпример невозмутимого «молочного обилия», lactea ubertas ЛивияS8S, позволяет оценить: за стилем тацитовой главы стоит не только жанровая традиция, но и собственная художественная воля дисциплинированного «нового» сенатора. — Вспомним, с другой стороны, трезвую и прямолинейную дикцию прочих сенатских постановлений и императорских деклараций, и тогда в ученой обстоятельности и непринужденном юморе этого императора, лишенного претензий выходца из древнего рода, мы почувствуем его индивидуальный тон.
Основная характерная черта языка речи Клавдия — несмотря на иногда встречающуюся у него вычурность — то, что в целом он конвенционален, но ход мысли — индивидуален.
С Тацитом в известном смысле дело обстоит наоборот. В интеллектуальной области он ищет типического, а в словах — акцентуируя своеобразие исторического языка — стоящее за рамками банального: избегая нормального и повторяя изысканные структуры он, безусловно, создает новую, далекую от исходной языковую норму586.
Ineptum в фактическом отношении и proprium — в стилистическом у Клавдия, как и фактическое aptum и стилистическое improprium у Тацита, тем самым, — нечто большее, чем механическая разница жанров; специфическая конфигурация в каждом конкретном случае характерна как для личности обоих авторов, так и для их стилистических целей587.
Глава IX. Плиний Младший (консул 100 г. по P. X.)
Охотничий ТРОФЕЙ ПИСАТЕЛЯ588
Г. Плиний приветствует своего Корнелия Тацита.
Ты будешь смеяться — и тебе это можно. Я, тот Плиний, которого ты знаешь, поймал трех кабанов, и притом превосходные экземпляры. «Сам?» — спросишь ты. Сам! Правда, не отказываясь при этом полностью от своей спокойной лени. Я сидел при сетях589; поблизости не было ни охотничьего копья, ни пики, но стилос для письма и таблички590; я о чем-то размышлял и запи-
сывал, чтобы, если уж прийти домой с пустыми руками, то хотя бы с полной доской. Нет никаких оснований, чтоб ты низко ценил эту форму умственного труда. Живительно, как дух возбуждается от оживленных движений тела. Уже леса, и уединение вокруг, и самая тишина, принадлежащая охоте, дают мощный толчок к раздумьям591. Итак, если в будущем станешь охотиться, можешь сослаться на меня и, кроме сумки для хлеба и фляги, взять с собой письменный прибор. Ты узнаешь на опыте, что блестящие идеи Минервы в лесу найти не труднее, чем охотничью удачу Дианы592. Прощай.
С первого слова Плиний относит свое письмо к разновидности шутливых — зародыш теории письма593, предусматривающей такое подразделение, нашли уже у Цицерона; правда, применительно к этой легкой материи роль абстрактных теорий следует преувеличивать еще менее, чем где бы то ни было еще. Мы также сначала ограничимся констатацией, что Плиний желает написать шутливое литературное письмо! Первое предложение грациозно в своей формулировке. Сказуемое в будущем времени предвосхищает эффект письма, прежде чем познакомишься с его содержанием. За констатацией в индикативе — «ты будешь смеяться» следует — как дружеский кивок дирижера, когда инструмент правильно вступил в игру без его вмешательства — подтверждение: «и тебе позволено смеяться». Для следующей фразы подлежащее и сказуемое образуют обрамление; уже то, что подлежащее в этом случае вообще выражено, особенность; для простого сообщения cepi, [я] поймал, было бы вполне достаточно. Но не довольно того, что употребляется подчеркнутое ego; добавляется и приложение ille, quem nosti, тот, кого ты знаешь. Таким способом не только подчеркивается исключительный характер охотничьей удачи Плиния, но и «сам» Плиний, как Тацит его знает, — вообще-то больше привыкший побеждать словами, а не оружием. Расстановка слов красноречива до последней детали: кабаны выступают непосредственно рядом с Плинием, их число — трое — подчеркнуто аналитическим порядком слов, как в инвентарной книге: «Кабаны — три». Затем впервые сказано, что речь идет о роскошных экземплярах. Расположение подлежащего и сказуемого по краям отражает — возможно, бессознательно, но интригующе — взятие в плен. Снова расчет на реакцию адресата: «ipse?» inquis, «сам?» — спросишь ты. На этот обращенный к совести вопрос можно ответить утвердительно: ipse. На три слова — три предложения; лучше и нельзя проиллюстрировать стилистический принцип краткости, насколько он соответствует характеру письма как такового и в особенности адресата, Тацита. Быстрая смена грамматического лица освещает заодно и античное восприятие эпистолографии как разговора с отсутствующим594. Последний, отчасти фраппирующий ответ нуждается в ограничении: поп tarnen ut omnino ab inertia mea et quiete discederem, не так, однако же, чтоб вовсе отступаться от моей лени и покоя. Таким образом, Плиний не отрекся от своего обычного характера. С одной стороны, Плиний успокаивает Тацита; с другой, это объяснение делает загадку еще сложнее. Прежде чем мы пойдем дальше, еще коротко — одно замечание о самохарактеристике inertia et quiete. Не звучат ли эти слова отрицательно? Или Плиний рассказывает о своей натуре, приверженной к интеллектуальному, с тем же understatement, с каким деловой человек у Петрония — о своих «лохмотьях» и «хибаре»? Выражение не свободно от самоиронии; оно куда менее провокативно, нежели у какого-нибудь элегика — скажем, Овидия, чтоб назвать только его, — когда он характеризует себя как ille ego nequitiae Naso poeta meaes9s, я, тот самый Назон, поэт собственного легкомыслия. Что касается полноценности форм существования, то с дней Саллюстия и Цицерона писатель много выиграл в самоуверенности; место апологетики или провокации смело может занимать мягкий юмор.
Новый отрывок приносит разрешение загадки: ad retia sedebam, я сидел при сетях. На самом деле: в этом отношении ученый муж не изменил своих житейских привычек. Но и упомянутые им атрибуты относятся не к актуальной ситуации, а к его собственной сущности: erat in proximo non venabulum aut lancea, sed stilus et pugillares, вблизи были не рогатина или пика, а стиль и дощечки. Антитеза между охотой и писательством значима. Нужно обратить внимание на способ описания: сначала эффект удивительного заключался в том, что писатель был представлен как охотник, затем — наоборот — из «охотника» вылупился работающий писатель: meditabar aliquid enotabamque, ut si manus vacuas, plenas tamen ceras reportarem, я над чем-нибудь задумывался и помечал, чтоб, если уж возвращаться домой с пустыми руками, то с полными восковыми [табличками]. На один миг писательство здесь вновь является — в соответствии с древнеримской традицией — как Sevrepoç lûovç, как заменитель в случае отсутствия внешнего успеха. Но, на первый взгляд, побочная деятельность по ходу письма становится его главной темой. Плиний делает на этом акцент уже в следующем предложении: non est quod contemnas hoc studendi genus, нет причины, чтоб ты презирал этот род [умственных] занятий. Начальная позиция отрицания придает мысли весомость, а привлечение адресата — личную ноту. Охота — не самоцель, а только рамка для studendi genus. Здесь говорит un homme lettré, рассматривающий все с точки зрения своих интеллектуальных интересов: образ римлянина, примерно противоположный тому, что — в одностороннем непризнании возможностей римского характера — обычно себе представляют596. Mirum est ut animus agitatione motuque corporis excitetur, удивительно, как душа возбуждается оживленностью и движением тела. Здесь тоже не может укрыться существенная черта римского мышления. Лесное уединение — не повод предаваться романтическим чувствам, они рассматриваются с точки зрения интеллектуальной деятельности, но в утилитарном аспекте.
Теперь в эти размышления по-дружески вовлекается адресат. С помощью proin.de, и в иных местах вводящего утилитарные соображения, ему дается совет брать пример с Плиния. Конкретным наименованием снаряжения (традиционного путевого набора, а также того, что отныне нужно брать с собой, — дощечек для письма) к концу достигается впечатляющая наглядность. Кульминационная точка письма — та, где лежащие в его основе две темы (охота и интеллектуальная деятельность) воплощаются в мифологических фигурах.
При продолжительном взаимодействии двух образующих письмо противоположностей Плиний привлекает совершенно различные регистры. —
Важное средство — уже расстановка слов: ego ille quem nosti стоит тесно прижавшись к apros. Обратная последовательность появляется в более широких рамках: с одной стороны, apros tres... cepi, с другой — поп tarnen ut omnino ab inertia mea et quiete discederem. Остро пуантирована противоположность аксессуаров: non venabulum aut lancea, sed stilus et pugillares; точно так же — внешней и умственной добычи: ut si manus vacuas, plenas tarnen ceras. Здесь хиазм создает чередование, а также пересечение условного и уступительного способа представления. Вплоть до конца письма — при большом сходстве в ведении мысли — приемы все время варьируются: дважды ловко избегается банальное non solum... sed etiam — utpanarium et lagunculam sic etiam pugillares. И еще раз, иначе: non Dianam magis... quam Minervam.
В третьей четверти текста оба аспекта не противопоставляются друг другу crescendo, как мы видели в рассмотренных местах, но показаны в точке пересечения: mirum est ut animus agitatione motuque corporis excitetur. Нужно увидеть, как относящееся к corporis слово agitatione появляется рядом с animus и, наоборот, относящийся к animus глагол excitetur стоит непосредственно рядом с corporis — это языковое отражение психосоматическлого взаимодействия. В следующем предложении синтаксис, содержание и фонетика создают осевую симметрию. Полярное соответствие господствует здесь между venationi и cogitationis как внутренними явлениями и silentium и incitamenta как обрамляющими понятиями.
Стремление работать с контрастами — специфический случай общей склонности к двойному членению, которое проявляется также и при однородных представлениях. Мы обнаруживаем воплощение этого стилистического принципа почти в каждом предложении: inertia... et quiete; venabulum aut lancea; stilus et pugil- lares; meditabar... enotabamque; agitatione motuque; sil- vae et solitudo-, panarium et lagunculam; ср. также tres et quidem pulcherrimos.
Два основных стилистических принципа нашего письма — контрастная и однородная двучленность — имеют различную функцию: первая служит выделению и подчеркиванию одного из обоих членов; в преобладании то одного, то другого или же в их мимолетном равноправии осуществляется драматическое развитие. Появление на сцене только лишь одного из обоих создает у читателя неосознанное ожидание другого; так «антиципирующая неполнота» образует предпосылку напряжения и роста. Иная роль у двучленное™ равнозначных элементов. В ней разворачивается единое представление в двух взаимодополняющих аспектах: прибор для письма (stilus et pugillares), умственная работа (meditabar... enotabamque), провиант (panarium et lagunculam). Плиний внимателен к мелочам, к красноречивым подробностям597. Для имен развитие ведет к большей наглядности и конкретности, для глаголов — к более точному и дифференцированному по времени поэтапному схватыванию процесса. И то, и другое отвечает риторическому принципу ivdpyeia; в отношении процессов этот метод встречался нам у Цицерона598.
Поделиться книгой: