Помоги проекту - поделись книгой:
Блеск; пуанта; «агрессивный» стиль
Если от Цицерона обратиться к Сенеке, то с ритмической точки зрения бросаются в глаза две вещи: с одной стороны, в целом мы наблюдаем те же самые клаузулы465, которые предпочитает и Цицерон, с другой — фразы у Сенеки более короткого дыхания; вместо длинных периодов — короткие самостоятельные члены; стиль Сенеки можно сравнить с жемчужным ожерельем. Отдельное предложение получает свой блеск различными способами, есть искушение, насколько это возможно, закончить пуантой каждую фразу. Итак, нет больше речи о затухании концовки, что мы могли наблюдать у Цицерона. К концу может подводить градация (eripiuntur — subducuntur — effluunt; male — nihil — aliud; pretium tempori ponat — diem aestimet — intellegat se cotidie mori). To, как представление в этом crescendo внутренне углубляется, проследим только по ряду глаголов, которые означают различные способы потери времени: насильственное хищение, тайная кража, простая потеря (здесь больше всего доля собственной вины). Каждый из трех глаголов достигает полноты в наглядности, и к тому-то и стремится Сенека. В его стиле господствует вызывающая фантазия.
Заключительная pointe может быть подготовлена антитезой (sicfiet ut minus ex crastino pendeas; si hodierno manum inieceris, так получится, что ты меньше будешь зависеть от завтрашнего> если наложишь руку на сегодняшнее). При этом стоит обратить внимание на искусную последовательность. Естественнее всего было бы начать с условного придаточного и закончить следствием. Но Сенека решающий волевой акт подчеркнуто оттягивает к концу.
Эффектный фон представлен в следующем предложении: omnia, Lucili, aliéna sunt, tempus tantum nostrum est, все, Луцилий, чужое, время только — наше (здесь, кроме того, благодаря постановке обращения после omnia возникает совершенный параллелизм). В том же смысле работает интеллектуальное crescendo поп solum — sed etiam: non enim tantum minimum in imo sed pessimum remanet, внизу остается не только то, что меньше всего, но и то, что хуже всего. В противоположность задумчивой манере цицероновских диалогов, оставляющих читателю свободу объективного отношения к предмету, Сенека хотел бы его растормошить, прямо-таки «обратить на путь истинный». Его стиль — стиль вербовщика, почти каждая фраза — максима. Закругленные периоды должны были казаться ему тупым оружием466.
Риторические формы мысли
Различие между стилем философских трактатов Цицерона и Сенеки нужно усматривать не столько в том, что Сенека в философских произведениях писал «риторичнее», сколько в манере и способе употребления риторических форм мысли, а также в цели. А именно, недостаточно констатировать, что Сенека стер противоположность между этосом философской дикции и пафосом ораторской речи, соблюдаемую Цицероном. В этом наш текст может дать более точные представления. Возьмем, например, градацию — Луцилий по воле Сенеки должен проникнуться мыслью (persuade hoc tibi) — не той, что он теряет время (это было бы отвлеченно и без практических последствий), но той, что некоторые часы у него отнимаются насильно, некоторые крадутся тайно и некоторые незаметно ускользают. Таким образом членится мысль, причем на первых двух ступенях выделяются те влияния, которые не в нашей власти. Третий вид потери — самый постыдный (turpissima), поскольку в нем виновны мы сами. Таким образом Сенека с помощью риторической gradatio осуществляет морально-философское самоиспытание. Третий пункт проходится поэтапно в аналогичной риторической форме: magna pars vitae elabitur male agentibus, maxima nihil agentibus, tota vita aliud agentibus. Но Сенека использует gradatio не только для самоиспытания, но и для того, чтобы проникнуться некоторой положительной мыслью: quem mihi dabis qui aliquod pretium tempori ponat (первая ступень — общая формулировка), qui diem aestimet (вторая ступень — время схвачено более конкретно), qui intellegat se cotidie mori (третья ступень — сужение в сфере индивидуума и парадоксальное выражение, имеющее целью побудить к дальнейшим размышлениям). Кроме рассматриваемого трехступенчатого членения, мы должны принять в расчет рассмотренные выше формы двухступенчатого контраста. Сюда относится и следующий факт: Сенека, искренне изображая собственное поведение, создает фон для своего призыва кЛуцилию (§ 4: ego; § 5: tu tarnen malo serves tua, et bono tempore incipies, a что касается тебя, то я предпочитаю, чтоб ты сохранил свое и начал своевременно).
Влияние на адресата нужно оказывать планомерно, последовательными шагами, чей порядок регулируется риторическими формами мысли. Сенека намеревается написать письмо, то есть давать советы другу о том, как ему формировать образ мыслей и жизни, в тоне личного обращения467. Он не ограничивается при этом спокойным созерцанием, — напротив, пытается заставить работать волю своего читателя. Средством ему служит риторически сгруппированная последовательность соображений и представлений468. Таким образом он ставит — к чему уже и так подводила укорененность античной мысли в слове — риторику на службу душеводи- тельства и — поскольку он пишет свои послания не только для Луцилия, но и для более широких читательских кругов — на службу философского самовоспитания469. Первое делает его одним из отцов христианской проповеди, с помощью второго он — как показал П. Раббов470 — нашел последователей в христианской школе мысли вплоть до Игнатия де Лойолы и далее. Сенека, таким образом, не «испортил» философию риторикой, но поставил риторику на службу практической философии как вербальный метод влияния на чужую и собственную волю. Новшество — не столько сам принцип, сколько его живое, тактичное и блистательное применение.
Сенека — антицицерон?
Конечно, было бы односторонне противопоставлять «вежливого и созерцательного» Цицерона (в нем также заявляет о себе римское волевое поведение!) «ду- шеводителю и пропагандисту» Сенеке. Квинтилиан, чувствующий себя в долгу перед Цицероном (если и не в области буквы, то в области духа), считал манеру Сенеки талантливой, но лишенной вкуса и опасной для юношества471. Пуантированный стиль Сенеки, его отказ от длинных периодов и его не слишком почтительные отзывы о Цицероне были у учителя красноречия таким же бельмом на глазу, как и горячее увлечение Сенекой тогдашней молодежи. Это не суждение беспартийного наблюдателя, и оно нуждается в корректировке; следует все же проводить грань между эксцессами тогдашней модной риторики и стилем Сенеки. Поучительно, что не только эклектик-классицист Квинтилиан, но и архаисты не расположены к Сенеке, причем из противоположных оснований: его словарь кажется им недостаточно изысканным472.
Поскольку Сенека хочет влиять на публику, он на самом деле пытается избежать всего преувеличенного и непривычного473. Он стремится выработать «возвышенный» стиль, который преодолевает общепринятое не экстравагантностью, но изобретательностью и непосредственностью474.
Потому и неправильно видеть в Сенеке только последователя стоико-кинической диатрибы; его отличает от них благородство его дикции. Он разделяет с этим жанром диалогичность и миссионерский посыл, но отказывается от пошлого. Когда Квинтилиан упрекает его в неумении наложить на свой талант узду самокритики, это звучит так же филистерски, как его кисло-сладкое суждение об Овидии475.
Потому ли Квинтилиан так нерасположен к этим двум гениям, что в конечном итоге в их стиле вылилось, как представляется, слишком много от их личности? Если бы у Сенеки были только дар и фантазия, но не было строгого вкуса, в чем ему решительно отказывал Квинтилиан, он не стал бы «вторым основателем»476 латинской прозы и — кроме того — европейской традиции эссе477.
Глава VIL Петроний (Гвероятно 66 г. по Р. X.)
Застольная беседа478 в «Сатириконе»
«Сегодня люди дома львы, а снаружи — лисы. Что касается меня, то я свои лохмотья уже сожрал, и, если нынешняя высокая цена на зерно продержится, тогда я продам свои хижины. Что ведь станет, если ни боги, ни люди не сжалятся над этой колонией479? Так пусть меня радуют все мои, как я думаю, что все это исходит от богов. Никто ведь больше не принимает всерьез небо за небо, никто не соблюдает постов, никто ни на волос не заботится о Юпитере, но все носят на глазах шоры и подсчитывают свое имущество. Раньше женщины ходили в платьях до пят, босые, на Капитолий, с непокрытой головой и чистые умом, и молили Юпитера о дожде. И тотчас же лило как из ведра — тогда или никогда, — и все возвращались домой мокрые, как мыши. Потому и шастают боги как в шерстяных шлепанцах480 вокруг — ведь мы их нисколько не уважаем. Поля в упадке... » —
«Прошу тебя, — сказал Эхион, производитель тряпья, — скажи о чем-нибудь более радостном. "То так, то так", говорил деревенщина; потерял пятнистого поросенка. Чего нет сегодня, будет завтра; так жизнь движется вперед. Клянусь Геркулесом, нельзя и представить себе лучшего родного города — были бы у него только правильные люди ! Но в это время их недостаток,
и не только у нас. Нам не следует быть такими уж изнеженными: до неба везде далеко. Если бы ты был где-то в другом месте, ты сказал бы, что здесь разгуливают жареные свиньи. И послушай, через три дня481 у нас будет здесь на празднике великолепная игра. Команда — не гладиаторы из школы, а в большинстве вольноотпущенники. И наш Тит — великодушный и горячая голова: или — или; во всяком случае что-то будет. Я ведь с ним на ты, он без церемоний. Он даст чистое железо, без бегства, бойня на самой сцене, чтобы это мог видеть весь амфитеатр. И у него есть откуда. Триста раз по сто тысяч сестерциев получил в наследство, умер его отец. Мне жаль ! Если он выделит на это дело четыреста тысяч, это не причинит вреда его наследной доле, а говорить о нем будут вечно... »
Язык И СТИЛЬ
А)ОТДЕЛЬНЫЕ ДЕТАЛИ: ВУЛЬГАРИЗМЫ И ГИПЕРУРБАНИЗМЫ
Словарь уже внешне окрашен как взятый из самой гущи. Fruniscor482, наслаждаться, известно, кроме этого места, только из древней латыни и из надписей. Форма diibus (или же dibus, diibus) многократно засвидетельствована эпиграфически, в литературном тексте— только здесь483. Окончание excellente должно, по Ф. Зоммеру484, отличать прилагательное (ср. 66, з) от существительного (ср. sequensferculum ibid. 66,3), но в соответствующем предложении и sequens употребляется как прилагательное. Excellente, по-видимому, подслушано в повседневной речи, тем более что это до предела стертое слово, повышающее ценность, прежде и чаще всего можно было услышать в связи с вином, vinum4SS. Образование соответствует тенденции обиходного языка «приводить к норме» те формы, которые кажутся нерегулярными. С фонетической точки зрения, к вульгаризмам486 относится plovebat; ср. poveri — pueri в Помпеях (у — переходный звук; и диссимилируется в о)487. Вставное у обнаруживается во всех языковых областях романской группы488.
Заманчив мужской род слова amphitheater. Слова среднего рода, позднее отмершего в романских языках, часто появляются в «вульгарных» партиях петро- ниева романа уже в форме мужского489, напр, caelus (39, 5; 45; з); fatus (42, s),fericulus (39, 4), vinus (41,12). Аналогичную картину дают и надписи490. Кроме аналогии, свою роль играет ослабление конечных -т и -s. Возникающая отсюда неуверенность может вести к изысканным гиперурбанизмам: litterae thesaurum est (46, 8).
Тем самым мы затрагиваем психологические основы художественного использования вульгаризмов: мужской род вместо среднего идет навстречу петрониеву стремлению к живости и красочности491. С другой стороны, гиперурбанизм в языке с социально-психологической точки зрения характеризует тип парвеню.
В)СЛОВАРЬ
Составное прилагательное типа Bahuvrihi492 caldicerebrius («тот, чей мозг горяч») появляется у Петрония еще один раз (58, 4), если справедлива конъектура Яна493. В основном, по-видимому, неверно было бы искать в таких сложных образованиях грецизмы494, поскольку помпейские надписи частично дают сопоставимый материал495, и Фридлендер 263 приводит подобные выражения из итальянских диалектов496. В иных случаях у Петрония также встречаются именные образования, причем в языке вольноотпущенников497.
Не случайно, что речь идет об очень красочных, отчасти эмоциональных выражениях; именно этот интуитивный, неаналитический характер осложнил их проникновение в классическую изящную прозу498.
К той же области относится и драстическое наречие игсеаНт ( « как из ведра» ), засвидетельствованное только в нашем месте.
С фонетической и семантической точки зрения, не очень ясно т1хах (тгшх?499).
Слово сепЬопапт, в литературе встречающееся еще только у Лаберия, часто появляется в надписях и от случая к случаю — в юридическом контексте. С точки зрения языка, оно относится к многочисленным названиям профессий на -агшв, с которыми мы сталкиваемся прежде всего в эпиграфической традиции500. Только здесь засвидетельствовано ЫтвИаа; образование относится к группе (-асеш, -ааш; -1СШ5, -иаиз), развившейся по большей части уже в позднелатинском языке. Как и в случае с предыдущим словом, здесь мы имеем дело с профессиональным выражением.
С)МЕТАФОРИКА; ЭЛЕМЕНТЫ «ВОЗВЫШЕННОГО» И «НИЗКОГО» СТИЛЯ Еще более красноречива метафорика; так, профессиональное слово carnarium ( «место для разделки или хранения мяса») обозначает тот факт, что неспособные биться гладиаторы ожидали удара милосердия на арене, а не приканчивались в spoliarium.
Не менее драстичны и поговорки и подобные им изречения: dices hic porcos coctos ambulare, ты скажешь> что здесь гуляют жареные поросята (ср. также ubique médius caelus est, небо везде посередине). Как аллегорическая метафора задуман и рассказ-пример о крестьянине, который потерял своего пятнистого поросенка501.
Для повседневного языка характерен и деминутив casulas, домишки. Таким образом обозначается не размер домов, но связь с ними владельца502.
Предпочтение более незначительного выражения мы видим и в iam pannos meos comedi, я уже съел мои лохмотья. Несоответствие между предметом и выражением, начавшееся здесь, потом постепенно возрастает. В предложении пето Iovem pili facit, никто Юпитера не ценит и в волос, в виде pointe сопоставлены величайшее и малейшее; при этом патетически звучит дважды повторенная анафора пето. В описании процессии матрон, идущей на Капитолий, способ выражения поднимается до монументальной торжественности (уже anteaS03 звучит притязательно; аналогично и указывающий на высокий стиль структурный повтор nudis pedibus... passis capïllis, mentibus puris, с босыми ногами... с распущенными волосами, умами чистыми, с хиазмом и ритмической клаузулой в конце!). Глагол ехогаге, вымаливать, все что угодно, но не принадлежность низкого стиля, он вполне уместен в религиозном контексте504. Также и aqua в значении «дождя» — не вульгаризм, но ритуальное словоупотребление505. После искусно выстроенного crescendo (от процессии, чей характер отражается в «нанизывающем» способе выражения, до ритуальной молитвы) следует, однако — содержательно и стилистически, — холодный душ: itaque statim urceatim plovebat: aut tunc aut numquam: et omnes redïbant udi tamquam mures. Здесь нагромождаются признаки низкого стиля — драстические метафоры и сравнения, вульгарное произношение, эллипсис.
Весь процесс — торжественное моление и внезапный ливень — Петроний дал почувствовать в изменении длины предложений и стилистического регистра.
В конце концов фразой itaque dii pedes lanatos habent, quia nos religiosi non sumus, и вот у богов ноги в шерсти, потому что мы плохо веруем, последовательно растущее расхождение концентрируется в резкой пуанте: с богами сочетается не слишком возвышенное представление — ноги, завернутые в шерсть. Несоответствие между фактом и выражением достигает кульминации. «Поля лежат в упадке». Воистину, di multa neglecti dederunt Hesperiae mala luctuosae, пренебреженные боги послали печальной Гесперии много бед (Ног. carm. з, 6, 8). Тематика шестой римской оды — но насколько другая стилистика! Пропасть между предметом и содержанием в этом отрывке Петроний и роет, и углубляет намеренно.
ЭЛЛИПСИС И ПРЕГНАНТНОСТЬ Непереводимость Петрония объясняется прежде всего его краткостью. Как можно было бы по-немецки воспроизвести et habet inde тремя словами?506 Выражение это — уже древнелатинское507. В духе народной речи — эллипсис modo sic, modo sic, то так, то так; близки к эллипсису, хотя и смягчены близко стоящим сказуемым, выражения aut tunc aut numquam, или тогда, или никогда, и aut hoc aut illud, или это, или то.
Один оборот в нашем тексте настолько краток, что даже квалифицированный комментатор Фридлендер его не понял. К месту «decessit illius pater, male» он замечает: «Male в сочетании как с предыдущим, так и с последующим не дает удовлетворительного смысла и испорчено или искажено»508. К правильному истолкованию может привести эллиптическое употребление, как, например, у Цицерона Att. 12,10 и 11 (ср. male factum Att. 15,1 а, 1): речь идет об устойчивом обороте, используемом, когда речь идет о смерти509.
«Эллиптически» даны и stolatae. Партнер по разговору должен сразу угадать подлежащее.
Родственное явление — независимое употребление laborare: sed laborat (= colonia laborat civium bonorum penuriâ).
Характерно и стремление к прегнантному способу выражения: nemo caelum caelum putat («никто не думает, что небо как небо нужно принимать всерьез»); точно так же в 42, з слово mulier повторяется в прегнантном значении: sed mulier quae mulierно женщина как женщина («подлинная», «заслуживающая этого имени») milvinum genus, коршуний род; ср. у Овидия talis erit mater, si modo mater erit, такой она будет матерью, если только будет матерью (epist. 20, 220)510. Аналогичное явление мы наблюдаем в нашем тексте еще один раз: non mehercules patria melior did potest, si homines («славныхмалых») haberet.
e) формульный аспект
Из повседневной речи происходит такая формула, как quod ad те attinet, что касается меня, с чем мы встречались уже у Катона. Это справедливо и для более или менее стертых изначально религиозных оборотов типа ita meos fruniscar51 !, meherculess12, melius loquere513 и уже рассмотренное male. Эти элементы поддерживают клишированный характер повседневного языка, часто полноценное речевое ядро заменяющего пустыми словесными оболочками. Бессодержательное употребление изначально религиозных формул хорошо иллюстрирует с лингвистической точки зрения иеремиаду Ганимеда о неверии его эпохи. Намерение Петрония показать отсутствие мысли оратора в драстической форме раскрывается в следующей реплике Тримальхиона: на одном сосуде так хорошо изображены два трупа, как будто бы они были живыми514. Как мысли потеряли действенность в силу тысячекратного повторения, так и слова, в свою очередь, клишировались и освободились от мысли. Остроумному и проницательному писателю остается только диагностировать это абсурдное положение. Нужно было высокое языковое мастерство, чтоб осуществить такое осмысление в романе. Одно из средств для этого — банальности и языковые вульгаризмы. Важный контрастный фон для них — ясная и холодная точность стиля Петрония-рассказчика в тех частях произведения, где вульгаризмов нет. Таким образом автор придает языковой позиции символическое значение.
Структура и сочетание предложений
Первая фраза приведенного отрывка завершает жалобу на то, что народ безропотно подпадает под деспотизм некоего эдила. Живописный оборот, которым Петроний, может быть, и не обязан простонародным устам515, заканчивает тему. Словами quod ad те attinet Ганимед переходит к последствиям личного свойства, которые для него предполагаются от высокой цены на урожай. Как хороший делец, он утверждает, что стоит перед самым разорением. Основу отчаянного положения он видит в равнодушии богов, которое является следствием равнодушия ЛЮдей к делам религии. Здесь Ганимед становится патетичен; это было бы уместно в речи, чье заключение должно апеллировать к чувствам слушателей, но не в разговоре — потому его тактично прерывает партнер. Но пафос — не единственная черта, бросающаяся в глаза в этой жалобе на упадок благочестия. Драстические выражения («как из ведра», «мокрые как мыши») заметно контрастируют с возвышенной темой, известной нам в ином виде, в торжественном облачении, которое придавали ей перо Горация и других поэтов эпохи Августа. Как двусмысленны сетования преуспевшего дельца о том, что все, вместо того чтобы думать о боге, думают только о своих счетах! И разве не подчеркивает приземленный словарь внутреннюю опустошенность топики?
Заключительная часть речи Ганимеда — не только, как было установлено в прежнем разделе, в структуре, но и в сочетании предложений отделана очень тщательно516. В членении фразы господствует ясная и обозримая двучленность; в притязательной стилистике сравнения между сегодняшним днем и старыми добрыми временами на первый план выступает тройное членение, подчеркнутое анафорой и повтором падежа.
Важна и такая функция наглядного и пуантирован- ного выражения, как создание концовки. Мы уже установили, что предыдущая тема заключается образной афористической антитезой. Это справедливо и для концовки речи Ганимеда: itaque dii pedes lanatos habent, quia nos religiosi non sumus.
Петроний намеренно приглушает заключительный эффект прибавлением к топической жалобе — о безутешном состоянии сельского хозяйства: agri iacent — но тут Эхион прерывает Ганимеда. Он сменяет пафос жизненно-философским этосом прелестной скромности, чтобы затем перейти к неисчерпаемой теме гладиаторских игр. Непосредственно перед сменой темы вновь появляется драстический образ: tu si aliubifueris, dices hicporcos coctos ambulare.
В речи Эхиона смена мыслей также вовсе не произвольна: в этом не оставляет никакого сомнения обильное употребление логических частиц и союзов.
Стертая религиозная формула тотчас характеризует второго, более нежного основного тенора речи, которую немедленно освежает родник народной мудрости. Словами «То так — то так» утешает себя крестьянин в потере пегой свиньи. Подобные примеры любит Гораций; они принадлежат к манере рассказывать его отца, вольноотпущенника, и к жизненной мудрости крестьянина-философа Офелла517. Затем следуют две максимы, которые, по-видимому, производят более сильное впечатление «в народном вкусе», нежели являются таковыми в действительности: quod hodie non est, eras erit. Разве это не тривиализация известного поп si male пипс, et olim sic erit, если ныне плохо, не всегда так будет?И разве sic vita truditur, так жизнь теснится вперед, не лучше понять на фоне горациева truditur dies dieSi9, один день вытесняет другой? С какими чувствами должны были образованные читатели Петро-
ния находить в устах вольноотпущенника жизненную мудрость своего классика, лишенную своего изящного облачения! Прежде чем поспешно заводить разговор о «вульгарной латыни», нужно полностью отдать себе отчет в характере этого отрывка с его двойным дном — на первый взгляд столь приземленно-повседневного. Петроний ни на миг не прекращает быть начитанным знатоком, богохульником и почитателем литературной традиции, каким он является в культивированных партиях своего романа. Отсюда наше полномочное право не изолировать «вульгарные» пассажи его произведения от остальных, но также оценивать их как изящную прозу. В то время как жалобная песнь Ганимеда содержит плоскую карикатуру римского сознания упадка и римской religio, теперь обыгрывается тема сельской резиньяции, поддерживаемая двумя пошлостями с язвительными отсылками к Горацию520 (которые не следует слепо принимать за «общенародное достояние»).
После такого введения Эхион начинает свое возражение, более обращающее внимание на положительную сторону, относительным подтверждением справедливости предыдущего оратора: он энергично хвалит свою малую родину как лучший из всех мыслимых городков, но при этом признает, что порядочных людей здесь не хватает. Только — и теперь вводится в игру с помощью sed новая точка зрения — их не хватает и в любом ином месте. В двух следующих крылатых изречениях звучит древнейший топос римской жесткости (ной debemus delicati esse521, мы не должны быть изнеженными, — имеет ли в виду Петроний и здесь своего антипода Сенеку522) и реалистичной трезвости (ubique médius caelus est523). В заключение мысль еще заостряется — если бы ты был в каком-то другом месте, то считал бы здешние условия жизни райскими. Выражение опирается на утопическую сказку524. Контраст и драстический образ снова имеют завершающую функцию.
Словами et ессе вводится новая тема, которая должна сделать правдоподобной положительную оценку актуального положения дел — предстоящие гладиаторские игры. К объявлению эллиптически примыкает общая характеристика команды; et осуществляет переход к характеристике устроителя, большого барина, которого Эхион с обожанием называет Titus noster, наш Тит (magnum animum habet et est caldicerebrius, y него широкая душа и горячая голова); затем — асиндети- чески — следует мысль, что в любом случае следует ожидать чего-то особенного. Теперь рассказ — через nam — возвращается к Титу: «Я уж его знаю, он ничего не делает наполовину».
Асиндетически возвращается Эхион к своеобразию ожидаемого представления — надо обратить внимание, как Петроний разоблачает первобытную жестокость любящей игру массы в метафоре carnariumS2S.
Et вводит указание на большие финансовые возможности устроителя; есть и обоснование — он получил их по наследству. Это влечет еще одно объяснение — умер его отец; примыкающее сожаление представляет собой ссылку третьего порядка. Эти боковые пируэты ассоциативного стиля мышления в барочном вкусе чувствительно отличаются от упорядоченной последовательности мысли в конце речи Ганимеда. Но Эхион тоже гарантированно вернется к главной теме и продолжит ее: высокие расходы устроителю вполне по силам и прославят его. Следующим iam он уже переходит к характеристике участников игр, возвращаясь к началу своего рассуждения о гладиаторском бое (45,5).
Таким образом, Петроний умеет даже из скачков мысли повседневного речевого потока создать замкнутую форму. И снова союзы и логические частицы заботятся о ясности текста. Et ессе и iam — сильные сигналы начала; повторное et подчеркивает членение: а) темперамент и Ь) — богатство устроителя. Nam четко помечает ретроспективное промежуточное замечание как таковое; такая помеха, как вмешательство трехстепенного объяснения ловко смягчается асиндетоном и последовательным уменьшением объема элементов: relictum est illi sestertium trecenties, / decessit illitis pater. / male.
Итак, в то время как в области содержания перед читателем предстает кажущийся хаос пустых банальностей, в форме господствует умная авторская воля и рациональное распределение. Тем самым исследование сочетания предложений подтверждает тот же вывод, к какому мы пришли в результате анализа слов, фраз и литературных точек привязки: «вульгарные» пассажи в романе Петрония никоим образом не представляют собой неотфильтрованный материал (почему становится в высшей степени проблематичным любое некритическое его использование в качестве свидетельства латинского повседневного языка526), роман Петрония— многослойное произведение искусства с высокими литературными притязаниями, делающее вульгарный язык вдвойне символичным. Этот язык в своей красочности становится выразителем напряженного чувства жизни, которое эпик — не без некоторой тоски по уличной грязи — представляет в ироничном преломлении; в своей клишированности, с другой стороны, он становится символом обесценивания и вырождения важных жизненных функций и традиционных ценностных представлений.
Глава VIII. Тацит (коне. 97 г. по P. X.)
Речь императора Клавдия Оригинал и литературная переработка I. Senatus consultum Claud ianum (речь Клавдия) de iure honorum GaLLIS DANDO, 48 Г. ПО P. X.S2?
Я по крайней мере предвижу, что мне сначала предстоит столкнуться с тем, что обычно является самой первой мыслью у людей, и я прошу, чтобы вы не ужасались оттого, как если бы речь шла о новшестве, которое здесь вводится, но лучше бы подумали о том, сколько нового уже было в этой гражданской общине и сколько форм государственного устройства восприняло наше государство, а именно тотчас по основании нашего города.
Сначала этот город возглавляли цари, и им однако не удалось передать его местным преемникам. Между тем приходили чужаки и даже некоторые иностранцы; так пришел Нума, преемник Ромула, из сабинян, хотя сосед по границе, но тогда иностранец; так за Анком Марцием последовал Приск Тарквиний. Поскольку он был бастардом — его отцом был коринфянин Демарат, его матерью — благородная, но обедневшая таркви- нянка; итак, ей было указано взять такого мужа, —
ему на его родине был закрыт путь к государственным должностям; когда он поэтому переселился в Рим, он получил царское достоинство. Также между ним и его сыном или внуком (ведь и в этом авторы не единодушны) вкрался Сервий Туллий, по нашим историкам сын пленницы по имени Окресия, по этрускам сначала верный приверженец Целия (Саек$) Вивенны и его спутник во всех несчастьях. После того как своенравная судьба со всеми выжившими из целиева войска вытеснила его из Этрурии, он овладел Целиевым холмом и назвал его так по своему полководцу Целию. Он сам изменил имя (по-этрусски он ведь звался Мастарна), был так назван, как я уже сказал, и получил царское достоинство, что было к лучшему для государства. После того как позднее поведение Тарквиния Суперба и соответственно его сыновей вызвало досаду у наших граждан, им надоела и монархия, и управление государством было передано ежегодно избираемым консулам.
Зачем я должен упоминать введение диктатуры у наших предков, более сильной формы правления, нежели консульская, для более тяжелого времени войны и тяжких гражданских раздоров? Создание должности народных трибунов, чтобы помочь плебеям? переход власти от консулов к децемвирам, и после отмены неограниченного господства десяти мужей возвращение к управлению через консулов? распределение консульских полномочий, создание от шести до восьми военных трибунов с консульской властью? Наконец, допущение плебеев к почетным местам, не только к государственным должностям, но и к жреческим? Если бы я захотел рассказать о всех войнах, с чего наши предки начали и чего мы достигли, то я боюсь, что это могло бы выглядеть как заносчивость с моей стороны и как будто бы я искал повода хвалиться своим распространением державы по ту сторону океана. Но я предпочел бы вернуться к своему предмету [лакуна].
В «новом» духе, воистину, как мой двоюродный дед, божественный Август, так и мой дядя Тиберий Цезарь хотели видеть представленным в этой курии весь цвет из колоний и муниципиев, разумеется, порядочных и достаточных. Так что же! У италийского сенатора нет преимущества перед провинциальным? Я вам делом выкажу мое мнение на сей предмет, когда я начну разъяснять вам эту часть моей цензорской деятельности. Но я думаю, что не должно отталкивать даже и провинциалов, если они способны сделать честь курии.
Посмотрите на сиятельную и цветущую колонию Виенну! Как долго она посылает уже сенаторов в нашу курию! Из нее родом Л. Вестин, украшение сословия всадников, к которому я как мало к кому испытываю дружеские чувства и которому и сейчас доверяю в моих делах; я прошу, чтобы его дети могли воспользоваться первой, жреческой533 степенью и впоследствии, по мере того как будут расти, подниматься к высшим ступеням; однако мне хотелось бы обойти молчанием нечестивое имя разбойника534, и ненавижу я это чудовище из борцовской школы, которое унесло консульское достоинство к себе в дом, прежде чем его колонии были полностью дарованы римские гражданские права. То же самое я могу сказать и о его брате, который, конечно, достоин сожаления и не заслуживает несчастья, чтобы ему не было возможно служить вам как сенатору.
Пора, Тиберий Цезарь Германик, открыть сенаторам, куда клонится твоя речь; ты уже достиг самого предела Нарбоннской Галлии. Мы не раскаемся, приняв в сенат многих превосходных мужей, которых я вижу перед собой, как не раскаивается благородный Персик, мой друг, читая на изображениях своих предков имя Аллоброгика. Если вы согласны с таким положением дел, то чего вы еще от меня требуете, кроме того, чтоб я указал вам пальцем: почва по ту сторону Нарбоннской провинции уже посылает к вам сенаторов, раз уж, к нашей радости, люди нашего сословия есть среди нас из Лугдуна. Лишь робко, сенаторы, я перешел хорошо вам знакомые границы провинций, но теперь нужно решительно вести дело Галлии Коматы; если при этом кто-либо примет в рассмотрение, что галлы в течение десяти лет причинили в войне много хлопот божеству Юлию, то пусть бы он в то же время сопоставил с этим их в течение ста лет неизменную верность и послушание, которые более чем испытаны во многих тяжелых ситуациях. Моему отцу Друзу, когда он покорял Германию, своим спокойным поведением они предоставили надежный и беззаботный мир как прикрытие с тыла, и это когда он был отозван на войну от нового и непривычного тогда для галлов
дела — ценза; как тяжело это дело для нас, мы учимся сейчас только на слишком уж богатом опыте, хотя ничего другого и не требуется, кроме того, чтоб стали официально изветны наши средства.
И. Tac. ANN. 11, 24535
Мои предки, из которых старейший, Клавз, происходил из сабинян и одновременно с получением римских гражданских прав был возведен в достоинство патриция, побуждают меня, принимая государственные дела, решать в том же смысле, пересаживая сюда все то, что оказалось превосходным где бы то ни было. Ведь я знаю, что в сенат были призваны Юлии из Альбы, Корункании из Камерия, Порции из Тускула и, чтоб не идти вслед за старыми историями, люди из Этрурии, Аукании и всей Италии, что в конечном итоге Италия продвинулась вплоть до Альпов, так что не по отдельности человек за человеком, но целые страны и даже народы сплавились с нашим именем. Тогда был обеспечен внутренний покой; против опасностей извне мы также стояли на вершине могущества, когда транспаданцы получили гражданские права, когда под видом расселения легионов по всему миру приняли самых сильных провинциалов и так пришли на помощь истощенной империи. Раскаиваетесь ли вы, что перешли Бальбы из Испании и не менее выдающиеся люди из Нарбоннской Галлии? Их потомки еще среди нас и не уступят нам в любви к нашему отечеству. Что иное погубило спартанцев или афинян, несмотря на их военные достижения, как не то обстоятельство, что они держали от себя подальше побежденных как чужаков? Но Ромул, основатель нашего государства, обладал такой большой мудростью, что рассматривал многие народы в один и тот же день сначала как врагов, а затем — как граждан. Иностранцы обладали у нас достоинством царей. Доверять государственные должности сыновьям вольноотпущенников — не внезапное новшество, как ошибочно считает большинство, но древний обычай в нашем народе. — «Но мы сражались с сенонами!» — Вольски и эквы никогда не шли на нас в боевом порядке? «Галлы захватили наш город!» Но и этрускам мы должны были давать заложников и пройти под ярмом самнитов. Несмотря на то, если пропустить перед собой все войны, никакая не была закончена в столь короткое время, как против галлов; и с тех пор постоянно был прочный мир. Они проникнуты нашими манерами, нашими жизненными формами, объединены с нами свойством; они должны скорее принести свое золото и свои сокровища к нам, чем держать их лишь для себя. Все, сенаторы, что сегодня считается очень старым, когда-то было новым; плебеи на должностях после патрициев, латиняне после плебеев, представители других народов Италии — после латинян. И это когда-нибудь станет старым, и то, что мы сегодня еще защищаем с помощью примеров; когда-нибудь само станет примером.
Общая структура и ход мысли
КЛАВДИЙ
После некоторой лакуны наш текст начинается с ргае- типШо, предварительного обоснования, — не следует отклонять предложение Клавдия как новшество, напротив, — задуматься над тем, что вся история римского государственного устройства была единым процессом постоянного обновления. (Уже двукратное употребление рптат, как мне представляется, указывает на то, что сказанное перед этим столь явно обозначенным как «первое» возражением вряд ли могло быть чем-то существенно большим, нежели объявление темы.)
Затем следуют примеры. 1. Когда правили цари, среди них бывали иностранцы (здесь Клавдий отвлекается на многочисленные биографические подробности). г. Римское государственное устройство менялось часто. Второй абзац, с точки зрения мысли, не обладает особой закругленностью. Все перечисленное, правда, подходит для темы «изменения римского государственного устройства», но лишь часть относится к проблеме «расширения круга лиц, имеющих доступ к управлению».
В качестве приложения Клавдий говорит о военных завоеваниях и о внешнем росте римской империи, — по существу этот пункт заслуживал бы отдельного рассмотрения, поскольку в конечном итоге с ним связана
необходимость допустить к правлению народы, включенные в состав гражданской общины. Но Клавдий удивительным образом маркирует такую точку зрения как отход от предмета: затем он поясняет, что возвращается к теме. Затем он все же будет рассуждать, к чему настоятельно подводит только что упомянутый аспект, распространение римских гражданских прав на побежденные народы. В следующей лакуне мысль развивалась в таком направлении: Август и Цезарь уже даровали лучшим людям из колоний и муниципиев право быть представленными в сенате. Не посягая на более высокий ранг италийских сенаторов, Клавдий подчеркивает, что не следует пренебрегать и провинциалами.
Он называет одну определенную общину и нескольких лиц, для которых он ходатайствует о привилегиях или которых осыпает оскорблениями.
Призвав самого себя обратиться к сути дела, Клавдий наконец обращает внимание слушателей на множество превосходных мужей, заслуживающих быть сенаторами. Упоминанием Персика536 император доказывает: он чужд односторонности, он уважает и традицию. В следующем предложении он напоминает, что люди из Лугдуна уже присутствуют в сенате.
Правда, Цезарь вел десять лет войну против галлов, но потом они сто лет хранили верность Риму. Когда Друз сражался с германцами, галлы сохраняли спокойствие, хотя как раз тогда среди них проводился ценз; какие же проблемы он приносит — даже и в Риме — Клавдию известно уже на собственном опыте.
Когда Ф. Фиттингофф537 предполагает, что реальнополитический аргумент Тацита — галльские сенаторы могли бы принести свои деньги в Рим — был увековечен на бронзовой доске в Лионе — в самой Галлии! — это абсурдное представление опровергает само себя538. Отсюда нельзя понять, каким образом он вообще постулирует продолжение — тем более что и археологические данные не дают к тому никакого повода.
ТАЦИТ
Лучших людей провинции нужно привлечь в Рим; это и всегда было так—предок Клавдиев родом из сабинян, аналогичное справедливо для многих знатных родов. Сама Италия раздвинулась до Альпов, и таким образом не только отдельные люди, но и целые племена получили гражданство. Примеры: транспаданцы влили новые силы в истощенную империю. Потомки выходцев из Испании и люди галльского происхождения выказывают любовь к отечеству. Контрпример: Спарта и Афины погибли от своей расовой исключительности. Напротив, Ромул принимал врагов в граждане; иностранцы становились царями, сыновья вольноотпущенников еще в древние времена получали государственные должности. Мыслимое возражение — сеноны были нашими врагами. Опровержение — вольски и эквы также. Возражение — галлы завоевали Рим. Опровержение — этруски и самниты также ставили нас в отчаянное положение. Кроме того, галльская война закончилась особенно быстро, и с того времени галлы неизменно верны нам. Они уже романизированы, и их финансовые средства должны пойти на пользу Риму. lus honorum, право на занятие почетных должностей, в течение всей римской истории распространялось на все более широкий круг лиц. Нынешний шаг — всего лишь один из этапов длительного процесса.
СОПОСТАВЛЕНИЕ а) ЧТО ИСЧЕЗАЕТ У ТАЦИТА?
Речь у Тацита видимо короче, чем в оригинале. Он обходит молчанием обстоятельные рассуждения о времени царей — одной из областей научного интереса Клавдия539, набросок истории римского государственного устройства, указания на войны и успехи Клавдия в Британии, намеки на мероприятия Августа и Тиберия540, упоминания личных знакомых Клавдия и ходатайство о привилегиях для них. В основном Тацит ограничивается актуальной проблемой как таковой и более четко удерживает ее в поле своего зрения, чем император, который, с одной стороны, больше думает о развитии римского государственного порядка вообще, с другой — приводит больше подробностей. Частично то и другое взаимно обусловлено у Клавдия: когда он ходатайствует о допуске определенных лиц к жреческим должностям, вполне оправдано обращение в историческом обзоре не только к политическим магистратам. Напротив, характерно сжатое резюме Тацита: plebeii magistratus post patricios, Latini post plebeios, ceterarum Italiae gentium post Latinos, плебеи на должностях no- еле патрициев, латиняне после плебеев, другие народы Италии — после латинян.
Таким образом, Тацит отказывается только от того, что представляет временный интерес, и от вещей, не относящихся к теме. Однако и юмор Клавдия не находит у него отражения.
в) ЧТО ТАЦИТ ДОБАВЛЯЕТ?
Оригинальная речь Клавдия сохранилась не целиком, потому полной надежности здесь быть не может541. Насколько позволяют лежащие перед нами тексты, можно видеть следующее:
Тацит более четко проводит принцип, в соответствии с которым действует Клавдий: ut non modo singuli viritim, sed terrae, gentes in nomen nostrum coalescerent, чтоб не только каждый человек по отдельности, но страны, племена вросли в наше имя. Он таким образом схватывает основополагающую мысль542 — она лишь мерцает у Клавдия, когда он говорит о римских войнах и распространении империи вплоть до земель по ту сторону океана.
Тацит также подчеркивает надежность галлов543, но, кроме того, подлинно римскую любовь к отечеству сенаторов из провинций, среди которых он характерным образом подчеркивает выходцев из Испании — они приобрели особое значение уже в его время544.
С помощью исторического примера Тацит подчеркивает типичность процесса: афиняне и спартанцы, не способные преодолеть предрассудки крови, сами погубили себя в политическом отношении. Без сомнения,
Поделиться книгой: