Помоги проекту - поделись книгой:
Когда он это произнес, я сказал: «Правда, [Сципион] Африканский, если действительно людям, имевшим заслуги перед отечеством, открыт как бы путь к небесным вратам, то я хочу, пусть с юности я шел по следам моего отца и твоим и сознательно равнялся на вашу славу, теперь, когда у меня перед глазами столь высокая награда, стремиться еще больше и неустанно». Он сказал: «Ты только напрягай силу и твердо верь, что не ты смертен, но это тело; поскольку ты не тот, кого представляет этот образ, но сущность каждого человека составляет его дух, а не видимая внешность, на которую можно указать пальцем. Итак, знай, что ты бог, который имеет жизненные силы, который чувствует, который вспоминает, который предвидит, который является начальником этого тела и направляет его, и ведет, и движет, как верховный бог — этот мир; и как вечный бог сам движет мир, в определенной своей части смертный, так движет бренное тело непреходящий дух.
Начало нашего текста образует завершение размышлений Сципиона Старшего о ничтожности славы423. Перед этим шел аргумент, что год вселенной настолько велик, что даже и прочная слава перед его лицом преходяща.
Цицерон допускает, что человек отказался от надежды вернуться на небо. Ему остается одна лишь земная слава; но как мало она стоит! Отсюда — через — выводится следствие, что Сципион должен обратить взор горе и невысоко ценить речи толпы и человеческие почести. К доблести424 нужно стремиться ради нее самой, и это приведет человека к истинной небесной награде. То, что говорят люди, мимолетно и потому безразлично.
За этим вызовом следует обет Сципиона Младшего удвоить свои прежние усилия. Только после этого нравственного решения сообщается учение о божественном в человеке и о бессмертии425.
Сочетание предложений
Многообразие структуры предложений
Предложения в нашем тексте многообразны. Первое главное предложение имеет вопросительную форму, второе содержит запрет; потом мы столкнемся с многочисленными побудительными. Предложения, содержащие сообщение или констатацию факта, не только рассказ, тоже не отличаются однообразием: наряду с настоящим временем употребляется будущее (loquentur; enitar). Множественны и типы придаточных: условные (дважды si; дважды наполовину причинное siquidem), немало относительных, среди них одно — с анафорой местоимения, одно зависимое повествовательное (trahat), одно зависимое вопросительное (quid... loquantur), одно уступительное (quamquam), одно сравнительное (ut). Замечательное богатство для короткого текста!
Достойна внимания с другой стороны редкость причастных конструкций: единственный независимый аблатив находится в речи Сципиона Младшего: tantopraemio exposito, по предложении такой большой награды. Оборот предназначен для того, чтоб придать обету лапидарную краткость; мы еще вернемся к этому месту при обсуждении словаря и фразеологии.
Подчеркнутые места
в ПРЕДЛОЖЕНИИ
Положение глагола очень подвижно. Он не раз уступает свое место в конце предложения другим элементам, которые таким образом подчеркиваются426: in quo omnia sunt magnis et praestantibus viris, в котором все принадлежит великим и превосходным мужам; quanti tandem est ista hominum gloria, чего стоит эта человеческая слава; spem posueris rerum tuarum, основывай свою надежду; suis te oportet inlecebris ipsa virtus trahat ad verum decus, нужно, чтоб собственными приманками сама добродетель влекла тебя к истинному достоинству; angustiis cingitur his regionum, окружается этой теснотою областей; enitar multo vigilantius, буду стараться изо всех сил с большим бдением; non esse te mortalem, не ты смертен; qui tarn regit et moderatur et movet id corpus, cui praepositus est, quam hune mundum ille princeps deus, который так правит и властвует этим телом, во главе которого он поставлен, как этим миром — тот высший бог. При расположении впереди первой группы глаголов свою роль играет хиасти- ческий структурный принцип; еще более четко это проявляется в конце § 25: obruitur hominum interitu et oblivione posteritatis extinguitur, рушится от смерти людей и забвением потомства угашается.
Содержательный центр тяжести у Цицерона не всегда в конце. Предпоследнее место в предложении, кажется, еще важнее, когда собственно концовка дает затухающий звук427. Таким образом, Цицерон стремится не нагрузить конец фразы во что бы то ни стало, но создать гармоническое равновесие.
Словарь
Если отвлечься от торжественного впечатления, которое производит отрывок в целом, и обратиться к словарю, удивляешься, насколько мало в нем выходящего из ряда вон428.
Содержание и форма
Констатация того, что словарь нашего текста небросок, ведет дальше. Она тем важнее, что содержание могло бы заставить ждать более изысканного словаря. Таким образом, искусства нам нужно искать в другом месте — не в самом лексическом материале, но в его использовании и организации.
а) возвышенность через простоту
Впечатление возвышенного может возникнуть как раз оттого, что Цицерон выбирает очень незамысловатое выражение или очень простую конструкцию. С этим мы неоднократно сталкиваемся уже в первом предложении: геАйит йеврегмепв — самая привычная и самая лапидарная конструкция этого глагола; Цицерон отказывается от мыслимого в данном случае а. с. и (скажем, te redire posse) и достигает за этот счет более строгого достоинства сказанного. В следующем относительном предложении опять же выбрано самое простое выражение — esse («быть в распоряжении, принадлежать»).
АРХАИКА — УДВОЕНИЯ
Монументальная простота, правда, сочетается с архаическим429 элементом, удвоением: magnis et praestantibus viris. Решающим фактором при этом является умеренность Цицерона в архаизировании; главное средство придать тексту достоинство для него — не древность, а чистота языка. Примыкающий вопрос о ценности славы опять же сформулирован с предельной краткостью: quanti tandem est?
ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНАЛИТИЧЕСКОГО ПОРЯДКА СЛОВ
Только к концу предложения способ выражения становится пространнее: est ista hominum gloria (оба атрибута различным способом ограничивают ценность славы), quae pertinere vix ad unius anni partem exiguam potest. Надо обратить внимание, как в заключительной части поприще действия славы постепенно сужается прямо-таки от слова к слову. После нейтрального pertinere, принадлежать, наречие vix, едва, делает первую важную оговорку; затем следует заостренная формулировка unius anni («одного года», вместо «одного года вселенной»); но еще и это слишком много: ближайшее слово partem, часть, вносит дальнейшее ограничение. То есть только часть одного года! Но с ограничениями еще не довольно: слово exiguam, незначительную, образует заключение нисходящей последовательности мыслей — всего одну малую часть одного-единственного года! Немецкий порядок слов здесь противоположен цицероновскому, и тем самым мы не располагаем возможностью воспроизвести ход мысли с той же естественностью, но по-русски это возможно: одного лишь года частицу небольшую. Итак, в рассмотренном предложении только к концу можно найти относительную полноту способа выражения, но и здесь искусство куда менее навязчиво, чем это было бы в немецком языке с его совершенно иными закономерностями порядка слов.
ПРОСТОТА И ЭМФАЗА
Мы видим в действии два противоположных стилистических принципа: подчеркнуто простой способ выражения становится полон достоинства; напротив, прилагательные и наречия превращаются в носителей определенной эмфазы, которая дополнительно подчеркивается благодаря порядку слов (quanti стоит в начале, exiguam — на последнем месте). Эмфаза сочетается с достоинством в архаических удвоениях (magnis et praestantibus viris).
e)словосочетания
Следующее предложение не приносит никаких сюрпризов в словаре, но в комбинации слов это не совсем так: alte spectare, высоко смотреть> — одновременно лапидарно и не слишком употребительно в прозе, правда, словосочетание вернется в Tusc. 1, 34, 82, но в иных местах Цицерон говорит magna spectare430-, все-таки у возвышенного выражения философских трактатов наличествует естественная основа: в fam. 10, 26, 3 мы читаем alte ascendere, высоко подниматься. — Точно так же в словах aeternus и domus по отдельности нет ничего примечательного, но это не так для них вместе, — тщетно искать их в речах431. Благодаря соединению на первый взгляд бесцветные слова получают подсветку. Сочетание praemia humana тоже чуждо речам; hominum gloria в значении «земной славы» стоит у Цицерона только в этом месте.
Б) ОДУХОТВОРЕНИЕ ОСНОВОПОЛАГАЮЩЕГО РИМСКОГО ЭЛЕМЕНТА
Эти данные обследования в области языка показывают, что Цицерон сопоставляет непривычным образом слова, происходящие из жизненной реальности Рима, и таким образом получает возможность спиритуализи- ровать представления, лежащие в их основе432.
Словосочетание verum decus — опять-таки симптом осуществляемой переоценки традиционных ценностей: в речах и повода не может быть отличать от «истинной чести» и «истинной славы» общераспространенные явления того же имени. Подлежащее рассматриваемого предложения — ipsa virtus-, вообще римляне неохотно делают отвлеченное понятие действующим лицом (te trahat); Цицерон в этом отношении свободнее, чем, например, Цезарь — у оратора433 был вкус к оживляющему эффекту персонификации, и философская мысль укрепила его в этой склонности.
ПОВТОРЫ СЛОВ И ВАРИАЦИЯ В лежащем перед нашими глазами предложении есть один словесный повтор (quid de te alii loquantur, ipsi videant, sed loquentur tarnen); вновь употребленное слово подчеркнуто; дополнение содержит pointe434. В качестве объяснения потом вновь возникает словесный повтор: deum te igitur scito esse, siquidem est deus, qui... tarn regit... corpus... quam hunc mundum ille princeps deus. Аналогично не один раз в тексте стоит corpus и — хотя на несколько большем расстоянии — mortalis, sermo, praemium, decus. Названные слова все важны тематически; но доктринального окостенения Цицерон избегает — он варьирует между gloria, decus и praemium (разумеется, речь идет не о синонимах, но о родственных представлениях), между corpus, forma и figura, между mortalis и fragilis, между aeternus и sempiternus, между hominum, vulgi, humanis, alii, posteritas, между существительным (sermones, sermo) и глаголом (loquantur, loquentur) как способом выражения.
Возвращения того же слова в иной функции в античности избегали меньше, нежели теперь; за это говорит пример, который, впрочем, не шокирует и чувство нашего современника: ipsi videant... quas vides. Третий тип повтора — специально риторический: пятикратная анафора выходит на сцену в едва ли не гимническом предложении, где божественность человеческого сознания обосновывается через божественность универсума.
Столь же психологически эффектный повтор мы наблюдали в беседе между двумя Сципионами. Торжественное обещание Младшего (enitar multo vigilantius) воспроизводит Старший, подтверждая и наставляя (tu vero enitere): объективный отклик на субъективную исповедь, причем то же самое слово предстает в ином свете. Этот стилистический прием также сочетает естественность с поэтическим воздействием — нас не удивляет, что мы обнаруживаем одну и ту же технику в римской и немецкой поэзии435 — и здесь его дополнительно облагораживает атмосфера ритуального диалога. Тот же самый тон, уместный для paterfamilias, сказывается в формуле sic habeto436, считай так. Уже сама форма фу- турального императива звучит торжественно. Сочетание habere и sic, кроме того, связано с представлением о древнеримских обычаях: maiores nostri sic habuerunt, читали мы уже у Катона; аналогичным способом употребляет выражение и Саллюстий437.
Удивительно, правда, то, что Цицерон в этот разговор между отцом и сыном, со стилистической точки зрения опирающийся на древнеримское достоинство, вкладывает «греческое» содержание: как и во всем, в индивидууме тоже действует божество. В этом облачении спиритуализуется римский элемент — почтение к предкам и к paterfamilias с его наставлениями.
Антитеза характерна для рационального стиля философского изложения, — но Цицерон использует фигуру поп — sed в пятидесятые годы, когда был написан трактат гер., довольно часто и в речах438. Работа с контрастами важна именно в них и вносит заметный вклад в эмоциональную действенность. В антитетической формулировке переплетаются, таким образом, рациональный и эмоциональный элемент.
Перечисление способов действия божества в мире членится анафорически, что соответствует гимническому стилю. Но благодаря использованию третьего лица пафос снижается. Рациональное воздействие характерно и для возрастающей последовательности от биологического через чувственное к духовной деятельности439. Аналогия между человеком и миром представлена в форме зеркального отражения: deus... qui tarn regit et moderatur et movet id corpus, cui praepositus est, quam hunc mundum ille princeps deus. — В последнем предложении, где движение — на первом плане, место хиазма занимает параллелизм: et ut mundum ex quadam parte mortalem ipse deus aeternus, sic fragile corpus animus sempiternus movet.
Правда, параллелизм лишен схематичности, его строгость смягчается благодаря легкой подвижке:
mundum... mortalem —fragile corpus. To же самое было и в антитезах, где речь шла о различии между телом и сущностью, застывшее равновесие избегается; прежде всего этому способствовала смена подлежащего: пес enim tu is es, quem forma ista déclarât, sed mens cuiusque is est quisque, non ea figura, quae digito demonstrari potest. В эпоху расцвета мастерства Цицерон умел обходиться без тщательно выверенного однообразия440.
ГЛАГОЛ И СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ Впечатление простоты в рассмотренном отрывке не в последнюю очередь основывается на использовании глагольных форм (что изначально было свойственно латинскому языку) и отказе от отвлеченных существительных: sed mens cuiusque, is est quisque. Немцу в переводе очень трудно обойтись без «личности», «индивидуума» или хотя бы «я». Но в латинском языке благодаря простоте подчеркивается характер откровения — реплика получает не столько «научную», сколько «религиозную» окраску.
Фиксация в виде существительного иногда выходит за рамки того, что можно найти похожего в немецком
языке: angustiae и oblivio акцентуируют важное понятие, и потому Цицерон использует здесь их как имена существительные441.
7. Заключение
Благодаря вообще очень тщательно выстроенной связи предложений Цицерон достигает того, что может зарезервировать асиндетон для иерархического выделения важных мыслей. Писатели, употребляющие его регулярно, этой возможности лишены.
Этосу философской манеры письма442 соответствует в основном плавное перетекание одного предложения в другое. Но благодаря тому, что в нашем тексте предпоследнее место часто более важно, нежели последнее, можно избежать агрессивной остроты. Большое число и многообразие придаточных предложений равным образом свидетельствует о спокойном стиле периодов; редкость причастных конструкций соответствует общему отсутствию напряжения — и тем эффектнее разрыв благодаря независимому аблативу в важном месте.
Благородная неброскость словаря и утонченная простота конструкций только ярче оттеняет каждое необычное сочетание слов. Поскольку простота сама по себе много делает для достоинства стиля, нет необходимости в большом числе дополнительных приемов, чтобы создать впечатление торжественности; среди них однажды встречается архаическое удвоение, или выражение sic habeto воскрешает атмосферу
наставления в духе mos maiorum, высказанного pater familias, или анафора уводит нас в область религиозного языка.
Философское поучение охотно облекается в антитетическую форму, но при этом мы не сталкиваемся с робостью гипертрофированной симметрии. Терминологическая жесткость сколь возможно разрыхляется естественным варьированием способа выражения, но при этом уклонение от словесных повторов не превращается в манию.
Важнее всего, может быть, шаг римлянина в царство философии, как он запечатлен в языке и стиле нашего текста. Это новшество для Рима — выражать словосочетанием gloria hominum общераспространенные понятия о славе, принизить их таким способом до особого случая и, с другой стороны, близкому по значению слову decus благодаря определению verum decus придать смысл чего-то внутреннего. В формуле sic habeto готовят auctoritas отца семейства и уважение к mos maiorum раскрытие платоновского учения. Первое значимое философское произведение на латинском языке еще выдает своим языковым оформлением, к каким естественным предпосылкам и восприятиям политического, морального и религиозного толка могла примкнуть в Риме философская мысль. Одухотворением древнеримских представлений Цицерон внес значительный вклад в превращение латинского языка еще и в философский инструмент443.
II. Сенека(t 65 г. по P. X.)
ЦЕННОСТИ ВРЕМЕНИ
Сенека приветствует своего Луцилия.
Именно так, мой Луцилий: забери свою жизнь для самого себя, старайся не давать разойтись твоему времени, которое до сих пор у тебя отнимали, или тайно похищали, или само собой ускользало. Проникнись убеждением, что дело обстоит так, как я пишу: некоторые часы у нас вырывают, некоторые исподтишка воруют, некоторые нечаянно исчезают у нас [сами]. Позорнее всего, конечно, потеря по небрежности. И если ты захочешь обратить внимание — большая часть нашей жизни убегает от нас, когда мы делаем дурное, еще большая часть — когда мы ничего не делаем, и вся жизнь — когда мы делаем что-то другое. Кого ты мне можешь назвать, кто придает времени настоящую ценность, который умеет ценить день, кто понимает, что он умирает ежедневно? Именно в том мы и ошибаемся, что видим смерть перед нами; большая ее часть уже прошла. Всем, что в нашей жизни лежит позади нас, владеет смерть. Итак, делай, мой Луцилий, что ты — как пишешь — уже делаешь: верни в свое владение все часы. От завтрашнего дня ты, таким образом, будешь меньше зависеть, когда наложил руку на сегодняшний.
Пока жизнь откладывают на потом, она спешит мимо. Все, мой Луцилий, принадлежит другим, только время — нам. Природа дала нам во владение эту исчезающую, текучую вещь, и оттуда нас вытеснить может, кто только хочет. И так велика глупость людей, что они даже и самые мельчайшие, не имеющие ценности вещи, которые точно можно восстановить, позволяют засчитывать в долг, если получили от кого-то, но что никто не думает, будто что-то должен, если получит время, а ведь это единственное, чего даже благодарный не может вернуть.
Может быть, ты спросишь, что же делаю я, — я, который даю тебе эти предписания. Я признаюсь тебе открыто — что случается с человеком, который живет на широкую ногу, но при этом добросовестен: счетоводство о моих тратах в порядке. Я не могу утверждать, будто я ничего не теряю, но я скажу, что я теряю, почему и как; я дам отчет о причинах моей бедности. Но в конечном итоге со мной происходит то же, что и с большинством, без собственной вины оставшимся без средств: все выказывают понимание, но никто не приходит на помощь. Так в чем же дело? Я не считаю бедным того, кому достаточно немногого, чем он располагает. Однако я хотел бы, чтобы ты сохранил свое; и ты начнешь заблаговременно, поскольку, как думали наши предки, бережливость приходит слишком поздно, когда доберешься до дна. Потому что внизу не только малейшее, но и худшее. Прощай.
1. Форма и ход мысли
Itafac, mi Lucili: vindica te tibi, et tempus quod adhuc aut auferebatur aut subripiebatur aut excidebat collige et serva. Уже первая фраза этого послания отличается такой свежестью и живостью, что комментатор Гесс не мог удержаться от того, чтобы счесть его настоящим письмом. Очень наивная точка зрения, — но именно такое впечатление Сенека и хотел произвести446. У читателя возникает чувство, что его вовлекли в уже идущий разговор между друзьями. Сенека довольно часто делает вид, будто предпосылкой его письма было высказывание или письмо Луцилия447.
Языковое оформление задумано в целях непосредственного воздействия и в то же время очень искусно. Краткие комматы и колоны начала по закону возрастания становятся постепенно длиннее: Itafac, / mi Lucili, / vindica te tibi. В то время как первая половина предложения выстроена линеарно, вторая обладает закругленной формой: et tempus... collige et serva. Эта основная мысль обрамляет, как угловую колонну, изображение прежнего состояния: quod adhuc aut auferebatur aut subripiebatur aut excidebat. (Здесь возрастание идет в три этапа, причем от первого до последнего глагола повышается ответственность за потерю.) Относительное предложение фланкируется призывом собрать уж теперь свое время, — основополагающее представление, которое отражается в замкнутой форме рамки.
В целом первое предложение очень округло. Его открывают два императива, и ровно столько же — завершают. Сенека при этом соблюдает ритмические клаузулы (vindica te tibi — двойной кретик; -batur aut excidebat — кретик и дитрохей; collige et serva — кретик и трохей) — гораздо более строго, чем можно было бы ожидать от настоящего письма. Речь идет об особой разновидности изящной прозы448, которая хочет по- новому заговорить с читателем и захватить его.
Persuade tibi hoc sic esse ut scrïbo: quaedam tempora eripiuntur nobis, quaedam subducuntur, quaedam ejfluunt. После того как в первом предложении выдвинута главная тема, отдельные аспекты основной мысли развиваются от малого к большему. Как только может быть проведено в жизнь решение заняться домостроительством собственного времени, стоит узнать, где собственно остаются потерянные часы. Луцилия нужно прежде всего еще раз посвятить во все три указанные возможности — потерю времени из-за принуждения со стороны внешних обстоятельств, тайно украденное время и потерю в силу собственной небрежности. Второе предложение, на первый взгляд частично воспроизводящее первое, в действительности означает новый приступ — первый шаг к экономии времени на деле через ясное познание путей расточительства. В отличие от первого, здесь за более длинным колоном следует короткий. Так достигаются катоновские убедительность и краткость449.
Turpissima tarnen est iactura quae per neglegentiam fit. Как второе предложение выхватывало один из аспектов первого и еще раз показывало его в более крупном мае-
штабе, так и третье выдвигает на первый план отдельную позицию второго. Поскольку важнейшие слова стоят в начале и в конце (turpissima... per neglegentiam fit), высказывание выигрывает в сочности красок. Теперь взгляд сконцентрировался на одной из форм потери времени — последней и наихудшей. Она в свою очередь подается более крупным планом и членится.
Небрежность схвачена в трех аспектах — делания дурного, ничегонеделания и делания чего-то другого. При этом учтивое введение позволяет ловко избежать доктринальной жесткости: «И если ты хочешь уделить внимание». Сенека включает адресата как партнера по разговору в совместный акт мысли. Предложение членится на три части, они заканчиваются одним и тем же словом, и с содержательной точки зрения осуществляется ход cre$cendo*sl.
Это предварительное размышление, вскрывающее — все более и более концентрически — причины потери времени, достигло определенного рубежа. Следует новый приступ: Quem mihi dabis qui aliquod pretium tempori ponat, qui diem aestimet, qui intellegat se cotidie mori?
Теперь Сенека ставит перед глазами уже не время, которое мы теряем, но то, которым мы обладаем. Соответственно ход мысли обращается от предварительного испытания в отрицательной форме к положительной.
В трехкратной анафоре (средний член самый краткий) читателю вдалбливается, что вряд ли хоть кто-то умеет правильно оценивать отмеренный ему срок: In hoc enim fallimur, quod mortem prospicimus: magna pars eius iam praeterît; quidquid aetatis retro est, mors tenet.
Сенека снова примыкает к одной из мыслей предыдущего предложения и приближает ее — опять используется прием воронки. И вновь членение фразы по нисходящей — в обоих последних предложениях вторая часть формулируется особенно скупо и так, чтобы била в глаза. Правда, brevitas у Сенеки — не характерная черта стиля как такового, а отличительный знак отдельных предложений. В целом он не скуп на повторы. Прежде всего он в следующем предложении рассматривает как иерархический подвид один из аспектов предыдущего.
Fac ergo, mi Lucili, quodfacere te scribis, omnes horas conplectere. Сенека возвращается к началу письма. Уже fac напоминает о первой фразе (itafac), равным образом как и обращение к Луцилию и рекомендация собрать свое время (conplectere соответствует collige et serva).
После того как было прояснено — ив отрицательной, и в положительной форме, — как обстоит дело с потерянным и отмеренным временем, требование может выйти на новый, высочайший уровень — использовать время жизни. Повелительный аспект первого предложения подхвачен и продолжен. Снова нужно отметить, как вежливо и тактично сформулировано дружеское наставление, — подобно тому как полководцы в эпосе обращаются к воинам, уже одушевленным мужеством и жаждой битвы, чтобы дополнительно укрепить и подбодрить их. Наряду с учтивым тоном наставления, которое оказывается лишь подтверждением того, что другой и так делает, живая привязанность к визави проявляется и в обращении к Луцилию, и в обыгрывании предполагаемого предшествующего письма друга к Сенеке. Сам по себе приказ обнаруживает одно маленькое, но значимое отклонение от предложения. Речь идет уже не о «времени», но обо «всех часах». Таким образом, предмет больше детализируется и конкретизируется, что — кажется — принимает в расчет предшествующие соображения.
Тема сбережения времени теперь придвинута ближе. Первый аспект — ничего нельзя откладывать. Эта мысль — все сужаясь и уточняясь — достигнута только после двух предложений. И снова самая скупая формулировка — в конце.
Сначала указана необходимость сбережения времени, затем — как тяжело это делать452. Теперь Сене
ка обращается к вопросам осуществления на практике: 1. Нужно домостроительство времени, поскольку оно в нашей собственности453, г. Время — нечто драгоценное, но и то, что очень трудно удержать; об этой трудности говорит вторая часть отрывка. Формулировка намеренно заострена, даже парадоксальна. При этом Сенека вновь разрабатывает отдельные аспекты предшествующего предложения, разделяя его на виды далее.
Тем самым Сенека добрался до практического совета. Он дает его тактично, рассказывая, как он это делает сам, и допускает — некоторые часы все еще пропадают зря. Правда, он в состоянии дать отчет за каждый миг. Эта главная мысль эксплицитно высказана только в последнем предложении. Откуда исходит членение «счетоводства» Сенеки на quid, quare и quemadmodum. К чекану «Нравственных писем» относится то, что философ не делает трагедии из собственного несовершенства и именно своей искренностью (fatebor ingenue) вербует слушателя. Вовлеченность партнера через фиктивный вопрос в начале (interrogabis fartasse) также относится к этой сфере.
Предложение, начинающееся с sed, в определенной степени образует заключительное примечание к предыдущему. Мысль, что потерю времени нельзя потом восстановить, разворачивается еще раз. Здесь также самая краткая и заостренная реплика стоит в конце.
Словами quid ergo est? вводится последний отрывок, обращенный к проблеме, когда нужно начать воплощать предложения Сенеки в жизнь. В духе риторической peroratio, заключения, в конце идет наставление — начинать своевременно. Оно подчеркнуто живописной поговоркой.
В заключение нужно еще раз указать один технический прием — сначала обозначить мысль в общем виде и затем придвинуть ее ближе и показать в подробностях (часто деля на три этапа). Форма письма ясна и хорошо продумана455. У нас нет никаких оснований допускать, что мы имеем дело с письмом по случаю. Но Сенека постоянно вовлекает адресата. Не в последнюю очередь эта «диалогически» звучащая манера письма раскрывает высокий писательский и человеческий уровень «Нравственных писем». Дисциплинированный ход мысли (над чем у Сенеки, к сожалению, до сих пор задумывались слишком
мало), живость изображения и вежливость в обращении с адресатом456 — вот несколько основополагающих черт его манеры письма.
г. Словарь
Теперь рассмотрим словарь нашего текста. Уже первые две фразы свидетельствуют о сознательном стремлении к вариации. Сенека повторяет и углубляет мысль, но те же самые слова — не возвращаются: auferre, уносить> заменяется eripere, вырывать, subripere, красть исподтишка, — subducere, уносить исподтишка, и excidere, выпадать, — ejfluere, утекать. В третьем предложении ejfluere описывается как iactura quae per neglegentiam fit, ущерб no небрежности, в четвертом тот же самый процесс — через elabi, ускользать. Целое семантическое поле в четырех предложениях! С такой систематичностью чередование слов не культивировалось ни в одном из прежде рассмотренных текстов. Понятно, в кого целил Квинтилиан, клеймя охоту за синонимами как бесполезную аффектацию457. Во всяком случае уже на уровне словаря Сенека демонстрирует действенную стилистическую волю, чье направление противоположно Цезарю с его elegantia458, но также выходит далеко за рамки цицероновского стремления к разнообразию, — впрочем, умеренного. То же самое можно увидеть в нашем письме на примере другого семантического поля459: это языковое богатство нужно отметить, и им нельзя не восхититься.
Метафорика
Необходимо отдать должное не только многообразию словаря, но и его красочности и живописности. Метафоры вырастают прежде всего из следующих областей римской жизни — правовой (vindica te tibi460, потребуй себя для себя: сообщение юридическому акту внутреннего характера как метафоры того, что философ предъявляет претензию на свою собственную личность; аналогично manus iniectio, наложение руки, в § 2; ср. также ex possessione expellere о похищении времени), долг личной благодарности и вся сфера связанных с ним представлений (inputare, вменять, debere, быть должным, и нецицероновское reparabilia, возместимое), наконец, финансовая и имущественная область (ratio mihi constat inpensae, у меня сходится счет расходов, luxuriosus, роскошный, dïligens, расчетливый, parsimonia, бережливость, serves tua, сохраняй свое)461. Из этой области происходит и пословица sera parsimonia in fundo est, запоздала та бережливость, которая на дне. Тем самым Сенека развивает свою моральную философию в тесном языковом и интеллектуальном контакте с римской действительностью. Когда он в конце ссылается на предков — ut visum est maioribus nostris, как думалось нашим предкам, — он только последователен.
Одухотворяя типично римские правовые представления, отталкиваясь от ярко выраженного у римлян чувства долга благодарности и не в последнюю очередь — от домостроительских добродетелей pater familias, тщательно ведущего книгу расходов, он дела
ет социально-психологическую реальность метафорой процессов, происходящих в глубине души отдельного человека. Возвращение к собственному «я»462 императорской эпохи говорит языком древнеримских человеческих отношений.
Сочетание предложений
Способ сочетания предложений у Сенеки чувствительно отличается от цицероновского. Асиндетон стал практически правилом, частицы и союзы, такие, как et, tarnen, ergo, enim, пат употребляются не слишком часто. Ergo ставит заключительный акцент (§ г и 5). Но и пат тоже — значимый сигнал: оно вводит заключительную поговорку463.
Сначала есть искушение связать асиндетическую манеру с эпистолярным языком. Но этому противоречит тот факт, что у Цицерона письма дидактического содержания так же тщательно отделываются в отношении связи предложений, как и его речи, а кроме того — Сенека и в иных своих произведениях пишет не иначе, чем здесь, и, наконец, то, что письма Луци- лию — фиктивные464.
Следовательно, речь идет не о внешних различиях жанра, но о подлинном расхождении стилистической воли.
Поделиться книгой: