Помоги проекту - поделись книгой:
Во многих случаях мы могли объяснить лексические и синтаксические особенности, исходя из языка като- новской историографии. Язык Саллюстия носит отпечаток творчества и личности Катона, — не последний по важности отпечаток. От катоновой brevitas и афористичной точности328 идет прямая линия к Саллюстию, как, с другой стороны, от катоновой ubertas — к Цицерону. Саллюстий любит катоновы обороты и формы мысли; от Катона у него — «ампутации» (ср. Sen. epist. 114,17) — иногда скорее стилистическая brevitas, нежели подлинная цезарева краткость, а подчас превосходящая даже и фукидидову скупость329. При этом — новый тон, который стоит отметить в заключение. Если мы обратимся к содержанию нашего текста, мы еще раз столкнемся с Катоном. Мы уже намекали, что в превосходных степенях Саллюстий преображает римское прошлое. Для него ambitio, наряду с avaritia, — разрушительная сила, которую он сравнивает с заразной болезнью; правда, ambitio все еще стоит ближе к virtus, доблести, поскольку она поощряет людей к высоким достижениям (ср. 11, l)330. Жест
Саллюстия в рассматриваемом тексте — «цензорский», он указывает на прообраз римского цензора, на старшего Катона. Не случайно мысль, из которой здесь исходит Саллюстий, уже встречалась нам в ка- тоновой речи о родосцах: гибель Карфагена повлекла за собой упадок римской 1>/г£«5 тем, что отныне Рим остался без равноценного противника331. Но Катон не ограничивается морализированием, и точно так же Саллюстий не замыкается в назидательных речах. Он задается вопросом о причинах величия и упадка Рима, и именно в этой связи и следует рассматривать его этические понятия, — подчинив их более высокой точке зрения, вопросу об исторической истине332. Катон стилист, Катон цензор, Катон историк-исследователь стоит перед глазами Саллюстия; историческая традиция воплощается для него в этой фигуре (нельзя недооценивать роль катоновской традиции с литературно-теоретической точки зрения, утверждая, что Саллюстию она была нужна только для того, чтобы иметь возможность состязаться с Фукидидом)333. Если в начале своих Н^опае он называет Катона «крас- норечивейшим из римлян»334, то это его вполне серьезная позиция. Намеки на Катона и в иных случаях встречаются у него на каждом шагу335. Но решающее обстоятельство — то, что Саллюстий как стилист, как наблюдатель основополагающих римских ценностей и как историк пытался создать что-то аналогичное в свою эпоху. Но при этом он не является и слепым подражателем Катона.
Если мы вернемся от содержания к стилю Саллюстия, то по всем его приемам можно ощутить, как средства старолатинской историографии поставлены на службу выражения современной, на каждом шагу дробящейся и в высшей степени утонченной и нюансированной мысли. Саллюстий — уже не архаичен336, он и далек от мечтательного преклонения перед древностью, архаизмы у него — в эпоху, которая уже знакома с классическим стилем Цицерона, — новаторское средство, позволяющее создать подходящую — ив этом виде никогда не существовавшую — одежду для рафинированной мысли, равно способной как к поражающим воображение оборотам, так и к незаметным оттенкам и смещениям; незабываемый и в высшей степени индивидуальный стиль, в котором отдельное слово благодаря непривычному способу сочетания предстает каждый раз в новом свете и приобретает силу излучения, сопоставимую с поэтическим словом337. Что это значит для структуры повествования, покажет следующий текст.
II. Победа через предательство338
Но в ночь непосредственно перед днем, который был назначен для переговоров, мавр призвал своих доверенных лиц, но тотчас изменил свое решение и удалил остальных; затем он, должно быть, долго совещался сам с собой, причем выражение его лица, его цвет и жестикуляция менялись в зависимости от его настроения в каждый миг; это, конечно, и открывало, несмотря на его молчание, тайные мысли в его груди. Наконец он приказывает призвать Суллу и в соответствии с намерением римлянина устраивает нумидийцу засаду. Как только наступил день и он узнал, что нумидиец не очень далеко, он направляется с немногочисленными друзьями и римским квестором, как будто бы он хотел выехать навстречу Югурте, чтобы его почтить, на холм, который хорошо просматривался людьми, находящимися в засаде. Туда же приходит нумидиец с многочисленными доверенными лицами, которые в соответствии с договоренностями были без оружия339, и тотчас по знаку на него340 нападают со всех сторон из засады. Остальные были изрублены, Югурта скованный был передан Сулле и им доставлен к Марию.
Содержание и форма
Предыдущий отрывок заканчивался словами: illi pariter laeti ас spei bonae pleni esse, они оба были одинаково веселы и исполнены добрых надежд. За этим светлым завершением следует — характерное для Саллюстия с его вкусом к контрастам — вступление, начинающееся с sed341, но. Сначала слово nocte задает время; затем в придаточном предложении дополняется, что речь идет о ночи непосредственно перед назначенным сроком. Это уточнение задним числом содержит момент будущего; непосредственное предстояние переговорам подчеркивается прилагательным ргохита; это дополнение, с чисто логической точки зрения избыточное, показывает, что Саллюстий хочет усилить напряженное внимание. После того как в первой части предложения задана связь сцены с предстоящими переговорами, автор включает ретардирующий элемент — внутренние колебания предводителя мавров перед принятием решения. При этом происходящее в душе изображается концентрически, со все большим приближением. Сначала оно проявляется в перемене его поведения с доверенными лицами, которым он приказывает явиться и которых тотчас удаляет; его нерешительность очень интригующе отражается в передвижениях этой группы. Как только царь со своими беспокойными мыслями остался в одиночестве, писатель заключает его в более тесный круг: теперь внутреннее отражается в его мимике, поведении и жестах. Здесь душевное еще не предстает непосредственно: оно отражается в телесном.
Решающим значением обладает последний штрих: quae scilicet ita tacente ipso occulta pectoris patefecisse, что, стало быть, делало явным — при его молчании — скрытое в его груди. Некоторые издатели вычеркивали это последнее предложение342. Но речь идет не об избыточной глоссеме, а о необходимом последнем этапе разворачивающегося до сих пор движения, к самому малому из концентрических кругов: это уже не наблюдение внешнего, перемещений групп людей или жестикуляции, но подступ к внутреннему как таковому (occulta pectoris). Значение, которое придает ему Саллюстий, отражается в выборе слова: pectus, как мы уже установили, поэтическое выражение; но и синтаксическое оформление изысканно: конструкция occulta pectoris напоминает греческий язык. Такого рода «грецизмы» Саллюстий в ходе своего развития применял все чаще343; не в последнюю очередь эти отважные обороты, придающие его стилю отпечаток достоинства. Эмфатическую роль играет и расстановка: occulta pectoris занимает важное место в конце; это цель и стержневой пункт заданного в первой фразе центростремительного движения344: ночь — противоречивые приказы своему окружению — мимика — молчание и внутренние мысли. Предложение развивает, таким образом, на различных уровнях один и тот же мотив — колебания между противоположными полюсами. Изображение, со своей стороны, также пронизано контрастами. Отчасти они вытекают из сути дела (adhibitis amicis, призвав друзей / remotis ceteris, удалив прочих), частично — из своеобразия саллюстиева описательного искусства: voltu <colore motu> corporis pariter atque animo varius, изменчивый в выражении, в цвете лица, в движении тела равно как и в душе; здесь противопоставление corpus и animus акцентирует способ наблюдения со стороны писателя, пытающегося представить внутреннее в его внешнем физиогномическом отражении. И, наконец, в последней части предложения Саллюстий выдвигает на первый план контраст между молчанием мавра и языком его мимики, что раскрывает происходящее у него внутри. «Темный фон» tacente ipso стоит непосредственно перед основной мыслью occulta pectoris и придает ей величайшую сочность красок.
С точки зрения драматического развития (мы сейчас будем наблюдать его), искусное изображение внутренних колебаний — момент ретардации. Напротив, в предложении 4 в конце концов принятое решение и важные меры, назначенные на следующий день, изложены с саллюстиевой brevitas: tarnen postremo Sullam adcersi iubet et ex illius sententia Numidae insidias tendit, однако наконец приказывает, чтоб пригласили Суллу, и по его намерернию расставляет засаду для нумидий- ца. Предложение очевидно короче, чем предыдущее. Впечатлению от этого соотношения помогают наречия tarnen и postremo: решение принято поздно, но оно окончательное. Глаголы стоят в историческом презен- се — iubet, tendit. Читатель переживает события, которые стоят на первом плане, из самой непосредственной близости, в то время как раньше дистанцирующее dicitur, как говорили, отодвигало на задний план скрытые внутренние процессы. В сжатом четвертом предложении больше действия, чем в пространном третьем. Здесь соединены вместе два решения мавра одновременно и сопоставлены простым et. Эта подчеркнуто простая структура контрастирует с разветвленностью третьего предложения, — чередование, в котором мы имеем образчик саллюстиевой velocitas34s.
В пятом предложении меняется сценическая площадка. Новое событие примыкает к предыдущему с помощью deinde, затем; переход от ночи к дню и приближение Югурты не сообщаются в самостоятельных предложениях; изображение торопливо, оно, минуя временное придаточное, где говорится об этих побочных обстоятельствах, идет к появлению на сцене князя нумидийцев и римского квестора. В самом главном предложении бросается в глаза, что в его конце названы люди, сидящие в засаде (последнее слово фразы — insidiantibus). Так событие вырывается за рамки предложения. Таким образом, перед самым выступлением на сцену нумидийца стоит слово, которое изначально придает своеобразное освещение последующей сцене. Но и в рамках нашего предложения искусно выдвинутые вперед побочные определения освещают происходящее событие: quasi obvius honoris causa, как бы навстречу ему; чтобы его почтить> выступает перед procedit in tumulum, выдвигается вперед на холм; аналогично было сделано в случае с tacente ipso как темным фоном для occulta pectoris patefecisse. Подготовительное предложение завершается в точке высшего напряжения, затем все развиввается в изумительном accelerando: в первой половине шестого предложения, соединенного с пятым через eodem, туда же, указание сценической площадки, есть еще относительная подробность — важно подчеркнуть, что спутники нумидийца были безоружны; вставка uti dictum erat, как было договорено, еще раз подчеркивает предательский характер покушения, заодно создавая необходимую паузу после слова inermis. Но затем ход событий опрокидывается: ас тесно связывает наступающее с предшествующим. Выразительное наречие statim, тотчас, означает скачкообразный ход, a undique, отовсюду, и simul, одновременно, — стремительность нападения. Для знака к атаке не выделено сказуемого, он предпослан в виде ablativus absolutus. Эта конструкция также отражает единство действия и поспешность исполнения. Кажется, еще ускорить описание невозможно. Но такой прием, как асиндетон, с которым мы знакомы еще по Катону346, Саллюстий приберег до сих пор и еще усилил с помощью эллипсиса: ceteri obtruncati, lugurtha Sullae vinctus traditur et ab eo ad Marium deductus est, остальные изрублены, Югурта скованный передан Сулле и им доставлен к Марию. Здесь больше действия, чем в предложениях 5 и 6. Еще один способ сокращения — причастие: vinctus traditur. Если последнее предложение — при всей быстроте — действует как замковый камень, оно этим обязано, во-первых, тройному членению, которое следует закону роста колонов, во-вторых — смене времен: замыкающий перфект deductus est приходит на смену оживленным историческим презенсам и своим трезво-констатирующим характером задает дистанцию по отношению к предмету347.
Своеобразие рассматриваемого нами текста должно быть исследовано с трех точек зрения — центростремительный стиль, драматичность, конструирующая воля, психология и имманентное истолкование.
г. Центростремительный стиль
Если пропустить перед собой 113 главу «Югурты», возникает впечатление, что тип рассказа у Саллюстия имеет мало общего с катоновским. Уже поэтому было правильно сначала обратить взор к целому. Задерживаясь у отдельных слов, можно не один раз установить зависимость от чужого; но если взять ход рассказа как целое, на свет выступает индивидуальное своеобразие автора. Этот повествовательный стиль со своей теснотой, с множеством побочных обстоятельств, выражаемых причастиями, имеет мало общего с Катоном. Синтаксические средства у Саллюстия более утон- ченны. В процессе сужения перспективы мы, впочем, могли наблюдать форму движения мысли, похожую на катоновскую.
Эта же центростремительная тенденция сказывается и в малом: важными средствами концентрического движения являются у Саллюстия причастные конструкции, которых Цицерон в «риторических» местах скорее избегает348. Напротив, в нашем тексте именно в начале стоят три независимых аблатива, причем два из них вплотную оттеснены один к другому. Это создает неклассическую концентрацию. Сообщение о событии есть, но в форме ablativus absolutus для читателя оно — едва упомянутое — уже прошло; краткость создает энергию.
Еще более характерно participium coniunctum: Iugur- tha Sullae vinctus traditur. Наложение цепей включено в рамки основного действия, а не отделено от него собственным сказуемым349. Здесь дальнейший шаг поможет сделать сравнение с приведенным в нашей главе о Гракхе рассказом Цицерона350.
Как Цицерон сделал более насыщенным свой рассказ о порке? Он разделил событие в его совокупности на отдельные фазы: взятие под стражу, связывание, приготовление прутьев и т. д. Это вело через последовательное crescendo к «экспансивной» актуализации, которая обращается к чувствам. В противоположность такому аналитическому, «центробежному» способу изображения у Саллюстия можно обнаружить связывание, концентрацию. Цели оратора, который через настроение желает воздействовать на волю слушателя, правда, не одни и те же, что и цели историка, который — как бы он ни вчувствовался — прежде всего тот, кто созерцает и познает.
Сенека Старший351 сказал однажды о Саллюстии, что из его текста ничего нельзя убрать, без того чтобы от этого пострадал смысл. Фридрих Ницше также признал: «Мое чувство стиля, эпиграммы как стиля, возрастает прямо-таки моментально при встрече с Саллюстием. Тесный, строгий, имеющий столько смысла на дне, сколько это возможно: холодная злоба против прекрасных слов, а также прекрасных чувств»352. Эти слова с их утрированным остроумием лучше характеризуют Ницше, нежели Саллюстия. Но здесь верно схвачена центростремительная тенденция саллюстиева стиля, которая, конечно же, не ведет к антипатии к прекрасным словам и чувствам, а создает рациональный противовес специально риторической и экспансивной активизации чувств и воли.
То же самое направление прослеживается в отказе Саллюстия-историка от цицероновской ритмики353, в том, что он избегает целого ряда политических клише и модных слов354, известных нам по Цицерону, а в рамках историографической традиции усваивает не цицероновский стилистический идеал, сориентированный на Геродота и Исократа, но как более близких себе авторов воспринимает Фукидида и Катона. Даже в расстановке слов355 он вообще консервативнее Цицерона — таково было бремя историка в Риме356.
Драматичность
Способность к драматическому изображению у Саллюстия — прежде всего в «Югурте»357— более развита, чем у Катона. Это отражается в стиле: в отличие от Катона бросается в глаза масса союзов и наречий, которые означают временные и иные связи: sed, scilicet, tarnen, postremo, deinde. Вообще фразы не просто стоят друг за другом, — они образуют искусные соединяя в рамках целого, будь то благодаря названным служебным словам или относительным местоимениям и наречиям (quae; eodem). Эта техника применяется почти вплоть до самого конца. Тогда впервые появляется асиндетон. Бережное его употребление дает возможность сделать из него инструмент ускорения.
Умелое использование различных времен также вносит свой вклад в создание тонких оттенков: весь рассказ — по образцу римского эпоса — стоит в настоящем, в отличие от нашего места из Катона358 (во всяком случае в заведомо подлинном катоновском тексте!). Внезапный переход на перфект — и оживленность сообщения о взятии в плен разрешается в покое.
Таким образом сочетание предложений подогнано по мерке содержания и приспособлено к степени скорости — «темпу» — рассказа. Значительно большую роль, чем у Катона, играют придаточные предложения и причастные конструкции. И то и другое — средства, позволяющие связывать элементы в более крупных комплексах и точно обозначать отношения отдельных событий друг к другу. Языковой материал Саллюстия более гибок.
Наше подробное рассмотрение позволило увидеть драматическое искусство Саллюстия. Эффект «краткости» и быстроты является результатом не столько употребления определенных приемов как таковых (вроде асиндетона), сколько обдуманности и тонкой градации в их применении в сочетании с «ретардирующими» партиями359 в широких рамках.
Конструирующая воля
В названных в предыдущем разделе формах сочетания предложений и мыслей и их рациональном распределении говорит нечто большее, нежели драматический инстинкт, — это ясная конструирующая воля. Такой тонкий знаток древней латыни, как Фронтон360, восхищается архаизмами и речевыми фигурами Саллюстия, но прежде всего его строительными формами: Саллюстий пишет 5(гмс^. Он не стремится к асимметрии во что бы то ни стало. Наш анализ структуры обоих текстов позволяет признать, что нельзя односторонне подчеркивать тсопстпИск Саллюстия361, но, напротив, принципы симметрии и асимметрии находятся у него в состоянии равновесия. Планирующая воля, как мы установили, определяет в нашем тексте и отбор слов. Взгляд на развитие его языка и его стиля даст нам подтверждение362: се^гит, впрочем, появляется в «Каталине» трижды, в «Югурте» — около пятидесяти раз, в «Истории» тоже многократно. Дательный падеж множественного числа quis вместо quibus в «Каталине» встречается лишь один раз, в «Югурте» и в «Истории» часто. АНаШив сотрагаЫот$ употребляется в «Катилине» дважды, в «Югурте» и в «Истории» много больше. А^опш еще отсутствует в «Катилине», восемнадцать раз появляется в «Югурте», нередко
и в «Истории». В «Катилине» используется предлог propter, в «Югурте» господствует более благородный ob (его будет предпочитать и Тацит). Таким образом, Саллюстий лишь постепенно выработал свою séria et severa oratio363, серьезную и суровую речь. Соответственно, в стилистическом богатстве нашего текста нам следует видеть результат сознательного отбора.
ПСИХОЛОГИЯ И ИММАНЕНТНОЕ ИСТОЛКОВАНИЕ
К отрывкам, которые мы рассматривали до сих пор сточки зрения их ретардирующей функции, теперь нам нужно обратиться с другой точки зрения, чтобы по достоинству оценить не только их структурную роль, но и их содержание. Благодаря подключенным впереди причастиям, прилагательным в предикативной функции и промежуточным предложениям Саллюстий позволяет догадываться о тайных намерениях действующих лиц. Рафинированная подсветка душевных процессов в сочетании с вчувствованием — ср. синтаксически сложные независимые аблативы364 и вставки — дистанцирование (dicitur) — также новшество сравнительно не только с Катоном, но и с Цезарем.
Истолкование, значимое для Саллюстия, не появляется изолированно; скорее благодаря обозначенным языковым средствам оно получает доступ в историческое изображение, органически срастается с ним и погружает его в какую-то беспокойную светотень, — отличительный знак саллюстиевой изобразительности. Его рассказ — не «плоскостной», как у Катона; он получает измерение глубины, вытекающее из искусства драматической ретардации и ускорения. От ясного и четкого рисунка Цезаря стиль Саллюстия отличается своей более живой красочностью, от дикции Цицерона — отказом от размашистого жеста.
I. Тексты: Кв. Клавдий Квадригарий (эпоха Суллы)365
... Когда между тем один галл, нагой366—до щита и двух мечей — и украсившийся шейной гривной367 и наручными браслетами, выступил вперед, который и силой, и величиной, и юношеским пылом, и мужской доблестью превосходил остальных. Поскольку битва была в самом разгаре и обе стороны сражались очень горячо, он начал делать знак рукой обеим, давая им понять, чтоб они остановились. Битва была прервана. После того как настала тишина, он тотчас очень громким голосом призвал, что если кто хочет биться с ним в поединке с решительным исходом, то должен выступить вперед. Никто не отваживался на это из-за его мощи и величины и грубой внешности. Тогда галл начал насмехаться и высовывать язык. Внезапно это причинило некоему Т. Манлию, который был из знатного дома, сильную боль в сердце, что гражданской общине выпал такой позор, что из такого большого войска никто не выступил. Он вышел, как было сказано, вперед и не допустил, чтобы римская храбрость осрамилась со стыдом перед одним галлом. С пехотным щитом и опоясанный испанским мечом он встал напротив галла.
Сопровождаемый всеобщим страхом, он осуществил встречу посередине на мосту на глазах обоих войск. Так они встали, как я уже сказал, — галл, как он был обучен, выставил вперед щит и запел; Манлий полагался больше на свое мужество, чем на выучку, стукнул щитом о щит и пошатнул твердую боевую позу галла. В то время как галл старался снова принять ту же позу, Манлий еще раз стукнул щитом о щит и снова вытеснил его с его позиции; таким образом он проскользнул под галльским мечом и испанским вскрыл ему грудь; затем он без промедления, в той же стычке ударил в правое плечо и не подался ни на шаг назад, пока не заставил того упасть, чтобы галл не мог замахнуться для удара. Как только он распластал его на земле, он отрубил ему голову, снял с него гривну и возложил окровавленную добычу себе на шею. Отсюда он и его потомки получили прозвище Торкват.
Когда диктатор отдал распоряжения об отсрочке всех судебных дел в связи с натиском галлов, он приказал всем военнообязанным принести военную присягу, выступил из города с сильной армией и разбил лагерь на этом берегу Аниена. Посередине находился мост, который не ломала ни одна из сторон, чтобы не выдать таким образом свой страх. За обладание мостом было много стычек, и, поскольку соотношение сил было неопределенным, нельзя было надежно узнать, кто им овладел бы. Тогда на ничейный мост выступил галл с необычно огромным телом и крикнул так громко, как только мог: «Отважнейший муж, какого только может выставить Рим, ну! он должен выступить на битву, чтобы исход нашего поединка показал, какой народ доблестнее в войне». Долго царила тишина среди лучших в составе римской армии, ведь они боялись и отказаться от испытания сил, но и не хотели по доброй воле отдаваться на произвол исключительно опасного жребия; наконец 'Г. Манлий, сын Луция, который освободил своего отца от шиканы со стороны народного трибуна371, идет со своего места к диктатору. «Без твоего приказа, — так говорит он, — мой полководец, я никогда не стал бы сражаться вне строя, если б даже видел перед собой верную победу; если ты это позволяешь, я хочу тому чудовищу, раз уж оно так своевольно скачет перед знаменами врагов, показать, что я из того рода, который сбросил войско галлов с Тарпейской скалы». На это диктатор: «Будь превознесен за твое мужество и чувство долга по отношению к отцу и отечеству, Т. Манлий. Вперед с помощью богов, и докажи: то, что носит римское имя, непобедимо». Затем сверстники надевают на юного героя оружие; он берет пехотный щит, опоясывается испанским мечом, годящимся для ближнего боя. В полном вооружении выводят они его вперед, напротив галла, который предается глупому ликованию, и — скажу, раз древним и это показалось заслуживающим упоминания — даже в насмешку высовывает язык. Затем они возвращаются по своим местам, и оба в вооружении остаются на середине одни, скорее как на сцене, чем по обычаю войны, внешностью и видом
в глазах оценивающих их зрителей отнюдь не равны. Фигура одного была необычайно большой, пестрая одежда, расписанное и отделанное золотом оружие сияло; второй был среднего роста, как настоящий солдат, и его оружие, скорее удобное, нежели красивое, придавало немного блеска его виду. Ни песен, ни прыжков, ни пустого потрясания оружием, но грудь, полная мужества, и молчаливый гнев; все свое дикое своенравие он приберег собственно для поединка. Как только они выступили между двумя построенными армиями, в то время как многие человеческие сердца вокруг колебались между страхом и надеждой, галл, подобный скале, наклоненной сверху, левой рукой выдвинув вперед щит, молниеносно обрушил на оружие подступающего к нему врага со страшным лязгом тщетный удар мечом; римлянин поднял свой кинжал, толкнул щитом нижний край щита и всем телом прокрался, с величайшей опасностью быть раненным, между телом врага и его вооружением, затем он вскрыл ему несколькими ударами тело и чресла и распластал врага, который рухнул на землю во всю длину. С тела павшего, которое он в остальном оставил нетронутым, он похитил только гривну, и ее
обрызганную кровью — возложил себе на шею. Ужас и изумление оковали галлов; римляне пошли со своих мест навстречу своему герою, осыпали его пожеланиями счастья и похвалами и повели его к диктатору. Среди товарищей, которые по-солдатски пели шутливые и неуклюжие песни, слышалось прозвище Торк- ват; оно распространилось впоследствии и на потомков и стало почетным для всего семейства. Диктатор прибавил к этому золотой венок, на сходке воздал этому бою высшую похвалу.
Сравнение по содержанию
С какими чертами в рассказе Клавдия Квадригария мы уже не сталкиваемся у Ливия?
Поскольку в целом Ливий рассказывает подробнее, эти опущения тем более характерны. Галл появляется у него не нагой, но в пестрой одежде. Он не только не упоминает об отсечении головы, но и подчеркивает, что Манлий оставил врага необезображенным372. Другие изначальные черты слегка ослаблены: высовывание языка потребовало у Ливия извиняющего дополнения. Он менее остро подчеркивает, что опасения вызванных на бой римлян были позором для гражданской общины. Аналогичные эстетические и нравственные соображения можно будет наблюдать и в ливиевских вставках.
Он упрощает описание битвы: Манлий использует свой прием не дважды, а только один раз. Таким образом выиграно пространство для тщетного удара мечом, нанесенного галлом, но метко описанный Квадригарием контраст между стереотипно повторяющимся, заученным образом действия галла (sua disciplina) и мужеством римлянина, его творческим присутствием духа, — пропадает. Теперь мы посмотрим, чем замещает Ливий такое описание.
Что он добавляет?373
Его самая главная вставка — целая сцена. В то время как у Квадригария непосредственно за решением героя принять вызов идет его выход вперед и поединок, Ливий включает обращение к вышестоящему и его благословение. С содержательной точки зрения здесь экземплифицируется римская disciplina и одновременно деяние одиночки объясняется как официальное представительство всей общности, а сверх того — как проявление божественного покровительства, делающего Рим непобедимым. О формальном значении промежуточной сцены пойдет речь позже.
Перед поединком Ливий вставляет еще одну сцену — героя вооружают его ровесники; этот «драматический хор» сопровождает его к месту битвы, которое выразительно сравнивается со сценой.
Интригующее движение этой группы возобновится в конце боевого столкновения.
С одной стороны, Ливий путем ретардации работает над тем, чтобы напряженное ожидание читателя нарастало, а с другой — с привлечением массовки — он заботится о сценической наглядности374.
Уже Клавдий уловил тягостную атмосферу перед битвой, рассказывая о страхе зрителей. Ливий прибавляет к страху надежду, т. е. сублимирует ужас до неопределенности ожидания. Но прежде он сравнивает внешность героев, причем также исходя из зрительской перспективы (aestimantibus). В этом сопоставлении, сталкивающем друг с другом — в духе восходящего в конечном итоге к началу третьей песни «Илиады» эпического топоса — шумного варвара375 и молчаливого в своей решительности представителя культурной нации, все внешнее поставлено на службу внутреннему: величина тела, пестрая одежда, блестящее оружие с одной стороны и средний рост солдата и неказистое, но пригодное вооружение — с другой. Обуздание темперамента (feroxш, свирепый, — это о галле, ferociam distulerat, отложил [на будущее] свою свирепость — сказано о римлянине) дает сконцентрировать силы; это этическая точка зрения, приходящая у Ливия на смену сравнению психологии разных народов у Клавдия (стереотипное поведение против целесообразной гибкости). Выигрыш в типичности означает проигрыш в наблюдении.
Сам по себе поединок у Ливия — встреча двух принципов: отсюда в строго параллельном описании сначала сильный удар мимо, нанесенный галлом, в эпическом вкусе украшенный сравнением, затем победная контратака Манлия. Характерно, что герой здесь назван просто Romanus. Если Ливий отводит галлу возможность первого удара, то этим он подчеркивает корректность римлянина, в то время как замечание Клавдия animo magis quam arte confisus, больше полагающийся на мужество, чем на искусство, могло показаться ему слишком невыгодным для Манлия с его враждебностью к военной выучке. Ливий отделил противопоставление от описания боя, но и в описании боя контраст, поднятый до уровня типического, предстает лишь еще острее.
Характеристично в рассказе Ливия то, что он вовлекает все элементы в действие и дает им вырастать из него377. Особенно дорогие основополагающие мысли он охотно вводит косвенно, вкладывая их в уста героям или заставляя их отразиться в представлениях зрителей. Таким образом, прозвище Торкват возникает у него из шутливых песен товарищей, которые сопровождают Манлия, в то время как Квадригарий ограничивается сухой констатацией. Этос события углубляется более сильным вовлечением в него диктатора и спутников. Высшему должностному лицу государства задают вопрос по сути дела, и в конце он также появляется как диктатор, который награждает и превозносит Манлия378.
Стремление к равномерному течению рассказа, проявляющееся, например, в движениях хора, сочетается с искусством ретардации и с созданием иных дуг напряжения. Когда он натягивает тетиву в описании битвы как таковой, это связано с эстетическим оттеснением тех подробностей, которые представляют интерес только с фактической стороны.
Сравнение по языку и стилю
А)КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ
Сообщение Квадригария, на первый взгляд, производит впечатление совершенно простого. Сочетание предложений — где оно вообще имеет место — достигается за счет указательных и относительных местоимений и наречий либо сочинительной связи.
Расстановка слов очень жесткая — начальная позиция подлежащего, конечная — сказуемого, благодаря чему предложение получает единообразие. Подчиненные друг другу придаточные следуют друг за другом по единому принципу, как в бюрократическом и юридическом языке379; с другой стороны, Квадригарий умеет извлекать из этой фразовой рамки отдельные определения, которые ему кажутся важными, и ставить их перед подлежащим или после сказуемого. Этим способом им придается самостоятельность и, следовательно, дополнительное освещение. Замкнутость предложений или же вычлененных частей, в соответствии с известным психологическим законом, подчеркивается постановкой важных слов на первом или на последнем месте в предложении, а если оно достаточно длинное, — посередине. В относительно тесных границах — с одной стороны, конечное расположение глагола, с другой — необходимость в видах четкости в более сложных комплексах аналитически выстраивать в ряд — Клавдий находит тесный путь, позволяющий ему делать в каждом случае из самого естественного порядка слов самый художественно убедительный.
Отбор слов соответствует сути дела и точен, но свободен от окостенелости. Можно увидеть в должной мере стремление к вариации: proelio — pugnantibus — pugnae — congressio; conturbavit — subvertit — evertit-, disciplina — ars. Где ход событий повторяется в точности, поменяется по крайней мере время (percussit — percutit). Преодолевая рамки чисто фактического сообщения, Клавдий находит для душевных порывов место на первом плане благодаря начальной позиции, дополняет описание объяснением, где оценивает деяние Манлия как спасение римской virtus, подчеркивает несколькими отвлеченными существительными различие между заученным образом действий галла и мужеством и творческим присутствием духа у римлянина. В свою очередь abstracta, примененные в этой связи (sua disciplina — animo magis quant arte confisus), подсвечиваются антитезой и ненавязчиво вносят свой вклад в оценку.
Легкие следы устного380 способа выражения проявляются в упомянутых уже промежуточных предложениях ut dico, как говорю, ut ante dixi, как я раньше сказал. Однако они, как мы можем установить, поправляя воззрения, существовавщие до сих пор, являются не элементом бесформенного стиля, но средством выделения важных слов «в разрядку» при помощи гипербата381, со структурной точки зрения применяемым вполне рационально382.
Архаические элементы не вовсе отсутствуют в нашем тексте (ср. аккузатив duo, генетив facies, аблатив ponti и генетив icti, образование cantabundus, конструкцию с quiescerent без ut и dativus sympatheticus ei... sub gladium successif)393, но общего впечатления сознательной архаизации нет.
«Поэтические» черты, которые энергично подчеркнул Вёльффлин384, не накладывают решающего отпечатка на общую картину (о scuto scutum percussit ср. ниже прим. 380; о pectus hausit383 ср. «Илиаду», S 517; summo genere gnatus, рожденный от высокого рода, с аллитерирующим386 подчеркиванием этимологического родства перекликается с эпосом.
О принадлежности к языку историографии однозначно свидетельствует частота употребления atque387, союза, который уже Катон предпочитает для высокого стиля.
Мало что в нашем тексте можно назвать «риторическими» художественными средствами; тем не менее антитетический параллелизм в зародыше представлен в сопоставлении двух героев388, причем, правда, второй член удивительным образом продолжается как самостоятельное предложение; противопоставление «галльского» и «испанского» меча, хотя для римских ушей оно несколько менее искусственно, нежели для современных389. Ненавязчивость риторики в нашем тексте проявляется и в повторении слов предшествующего предложения, — приеме, близком к traductio (п\окг\), как, например, subvertit — ubi eum evertit-, или neminem prodire — is... processif. Следует обратить внимание, как Квадригарий благодаря небольшим видоизменениям пытается облегчить архаическую тяжесть повторов.
Общее впечатление — стиль стремится не к исключительно «дистанцированному языку», а к сочетанию достоинства и ясной корректности, что было достижением для тогдашней латинской прозы390. Стремление к gravitas проявляется, например, в независимом употреблении дш^сегеп!391. Сочетание краткости и обозримости запечатлено не в последнюю очередь в рассмотренном нами структурировании фразы, одновременно и замкнутой в себе, и при всем при том выставляющей напоказ подчеркиваемые элементы. Конечно, повествовательная техника Клавдия одно- колейна и прямолинейна, но у него есть вкус к эффектным конструкциям, причем он умеет подчеркивать драматические моменты особой краткостью предложений392. А. Клотц393 устанавливает, что Ква- дригарий некоторые факты упоминает лишь задним числом, когда они приобретают значение для повествования; в нашем тексте это справедливо для сообщения о разгоревшейся между тем битве в аЫаНуМ5 аЬзо/ий«, а также для упоминания о мосте — не перед первым выступлением галла, а только перед самым поединком394.
Во внимании к психологии масс и различных народов также проявляется воля к образованию литературных форм395.
В)ЛИВИЙ
С точки зрения языка и стиля текст Ливия богат и много- сторонен. В словаре и способе выражения неоднократно можно обнаружить как сублимацию, так и приглушение: вместо драстического Нщиат ехзеНаге, высунуть язык, стоит простое Нщиат ехзегеге, показать язык (еще дополнительно ослабленное предварительной извиняющей вставкой)396. Страх юных римлян принять вызов
описательно изображен пристойным, но несколько изысканным способом через praecipuam sortem periculi petere nollent, не желали испытать преимущественный жребий опасности. Не слишком в духе повседневной речи звучит a vexatione tribunicia («от назойливых оскорблений трибуна»). К разновидностям дистанцирования у Ливия относится и номинальное обобщение фактической стороны дела, как, например, exsultatio armorumque agitatio, ликование и потрясание оружием.
Приглушение и дистанцирование, однако, лишь одна сторона ливиева отбора слов; с другой стороны, стремление к живой актуализации часто приближает его к области поэзии: praesultare, плясать впереди, засвидетельствовано в словарях только в нашем месте; о поэтической окраске слов pectus и mortales уже шла речь в нашей главе о Саллюстии397. Эпос напоминает вставка pons in medio erat39S, посередине был мост, а также сравнение галла с нависшей скалой399; с эпической оживленностью сходно и большое количество прямых речей у Ливия (в отрывке из Клавдия они отсутствуют полностью), и стремление к непрерывности рассказа (здесь особенно заслуживает упоминания сопровождающая роль товарищей до и после боя, но прежде всего — сцена вооружения)400. Несколько избыточный способ выражения discrimen ipsum certaminis, самое испытание состязания, с одной стороны, подходит для задач вышеописанного дистанцирования и номинальности, с другой — у него есть и эпические корни, ср., например, Z 346 àvépoio вбе\Хаш.
Следующий элемент возвышенного — архаические стилистические приемы, такие, как удвоение402 (armatum adornatumque), религиозные формулы (made... est о, будь превознесен; iuvantibus dis, с помощью богов) и аллитерация403 (pietate in patrem patriamque), чье использование у Ливия впечатляюще, но не чрезмерно.
Знает Ливий и старую traductio в сочетании предложений (armant — armatum), но он делает ее особенно эффектной тем, что она сочетает предложение не с ближайшим, а через одно. Этот в высшей степени отчетливый способ связи, таким образом, целесообразно используется для перебрасывания мостика через вставку404. Этот прием можно варьировать тем, что вместо простого повтора используется родственное по смыслу слово: porrexit — iacentis, распластал — лежащего. Так Ливий пробуждает впечатление чего-то доброго старого и нового одновременно.
Морально-философские интересы, отчетливо выходящие у Ливия на первый план, сказываются и на словаре: нерациональное поведение галла обозначается при- лагательным/егох и âna^iyo^ivov praesultat, напротив, разумная позиция римлянина — в номинальном отрицании перед теми же словами: non exsultatio... отпет ferociam... distulerat. Языковой материал отражает процесс внутреннего дистанцирования.
К virtus, упомянутой уже у Клавдия, у Ливия добавляется pietas и как идея — римская disciplina и dementia. В пользу ливиева стремления, несмотря ни на какие антрополого-этические истолкования, выразить как можно меньше через отвлеченности и как можно больше — конкретным действием, говорит то, что оба последних слова отсутствуют и что pietas и virtus появляются лишь в прямой речи (в словах диктатора). В то время как у Клавдия virtus резервируется не только для римлян, но и для галла, наряду с vires и adulescentia, как «возможность мужественного поступка», Ливий ограничивает сферу virtus одними римлянами и пытается обосновать ее нравственно — через дисциплину, обуздание темперамента перед боем и умеренность в победе.
Диктатор и боги также играют у Ливия новую роль. У Квадригария они оставались на заднем плане. Он был рассказчиком и лишь от случая к случаю — водном абстрактном предложении — истолкователем. Ливий пытается в своем изображении заставить событие истолковать само себя. Многие из рассмотренных особенностей его словаря в конечном итоге связаны с этим стремлением.
Теперь о расстановке слов. В членении предложения на важные части Ливий заходит дальше, чем Клавдий: tum eximia corporis magnitudine in vacuum pontem Gallus405 processif, тогда с телом огромного размера галл вышел на пустой мост, начальное положение подчеркнутого колона и в его рамках — выразительного прилагательного! И соответственно в конечной позиции: utra gens bello sit melior, какой народ лучше для войны.
Выделению — и благородству выражения — служит и обращение нормального порядка слов при описании оружия: pedestre scutum, пехотный щит; Hispano... gladio, испанским... мечом406.
Подчеркивание предпоследнего места во фразе может у Ливия — как и у Цицерона — вести к затуханию концовки, что помогает создать спокойный этос повествования407.
Если подчеркнуты начало и конец, такая расстановка слов хорошо сочетается с асиндетоном: proelia... crebra; diu... silentium. В иных случаях также охотно аналогичные или противоположные слова сталкиваются на стыке фраз: так auditum; celebratum или противоположные движения «хора»: producunt; recipiunt... sese.
В дальнейшем способ сочетания предложений даст нам возможность взглянуть на структуру повествования408.
Структура повествования
А)КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ
У Клавдия Квадригария наблюдается целый ряд приемов сочетания предложений, поставленных на службу продолжению рассказа и подчеркиванию поворотных пунктов. По архаическому способу употребляются указательные и относительные местоимения (is409> id, ео pacto, quo ex facto). Наряду с этим важны временные наречия (extemplo> deinde, subito).
Не раз эффектным будет асиндетон, как, например, при описании перерыва в сражении (pugnae facta pausa est). Вообще в нашем тексте асиндетически связанные фразы часто имеют ретардирующую функцию410.
Указательными местоимениями, напротив, вводятся первый знак рукой, поданный галлом, выступление Манлия и его натиск на противника. Это средство, стало быть, должно не выделять определенные этапы действия на общем фоне и не связывать их друг с другом, но только в каждом случае тесно сочетать событие с непосредственно предшествующим процессом. Тем самым у Квадригария связь предложений не делает видимой структуру повествования в большом; в первую очередь, она непосредственно служит сцеплению соседних фраз. Это справедливо, разумеется, и для временных наречий, даже если самый эффектный структурный элемент прибережен для концовки: победа над галлом вводится словом donee. Правда, драматический эффект у Клавдия (главное действие в придаточном предложении!), в отличие от позднейших писателей, не доведен до совершенства, но сведен на нет еще одним придаточным. Вместо того, чтобы переставлять это последнее411, стоит понаблюдать, как Клавдий старается здесь скорее изобразить и объяснить412 боевую тактику римлянина, нежели достичь драматической кульминации. Преимущественное внимание Квадригария к моментальному по сравнению с более широким контекстом проявляется в использовании времен413 и в том, что антитеза, сначала введенная с помощью параллелизма, во втором колоне постепенно превращается в самостоятельное предложение414. На стыках предложений ему часто удаются блестящие контрастные эффекты; но асиндетонам — о них речь уже шла — отведена роль прежде всего оформить поворотный пункт рассказа в целом: neminem prodire. is... processit. Как красноречив контраст между neminem и is и между благоразумием (инфинитив) и действием (индикатив) ! К этому прибавляется важное выделение новой мысли (is... processit) при помощи вставки ut dico, создающей гипербат.
Тем самым Квадригарий не лишен выраженного вкуса к драматизму и контрасту, он может выстраивать эффектные crescendo, но у его синтаксического и стилистического арсенала за рамками сигнальной функции в данный момент нет еще одной — делать видимыми более масштабные архитектонические связи.
в) ЛИВИЙ
Предыстория отмечена с помощью целесообразного стилистического оформления в историческом перфекте415. Аналогично и заключение, где сообщается о появлении прозвища Торкват и признании подвига диктатором.
Фон основного действия разворачивается в предложениях с имперфектами (pons... erat; proelia... erant; пес... poterat).
Ввод в дело обоих героев энергично подчеркивается416 в каждом случае с помощью tum. Основное действие начинается в историческом перфекте с выступления галла; напротив, появление Манлия у диктатора, примыкающая сцена вооружения, как и передвижение спутников до и после поединка даны в историческом презенсе — как промежуточное действие первого плана. Предпосланное поединку сравнение двух героев также стоит еще в настоящем времени, правда, постепенно приближаясь к эллиптическому способу выражения, и заканчивается фоновым временем417 (distulerat — плюсквамперфект), что, с психологической точки зрения, создает глубокую перспективу.
На этом фоне выступает главное событие, издалека подготовленное временным придаточным (ubi constitere... ), а также улавливающим атмосферу abla- tivus absolutus. В параллельной конструкции Ливий предоставляет действие героям, причем в каждом случае поведение и жесты охарактеризованы независимыми аблативами, а о решающем ударе сообщает исторический перфект, который продолжается вплоть до того момента, когда победитель надевает на себя гривну.
Ужас галлов описывается вновь в фоновом времени (плюсквамперфект), движение спутников — в историческом презенсе первого плана, возникновение прозвища и воздание чести — в звучащем по-деловому и весомом перфекте418.
Наш анализ показал, что приемы сочинительного сочетания419 предложений у Ливия подчеркивают общую структуру и что его причастные конструкции420 и придаточные предложения421, употребляемые многообразнее, чем у Клавдия, включены в прочное целое, чья перспективная глубина достигается в каждом случае повторным употреблением или сдерживанием того или иного приема в языке и стиле. Ливий превосходит обильный контрастами, но плоскостной повествовательный стиль Клавдия Квадригария благодаря пространственному воздействию архитектоники, разработанной тщательными градациями и репризами, перебрасывающими мост от одной части к другой.
БЕССМЕРТИЕ
«...Если оттого отчаиваешься в возвращении в это место, в котором все принадлежит великим и превосходным мужам, — какую ценность имеет тогда вообще эта человеческая слава, которая не может распространиться на малую часть одного-единствен- ного года вселенной? Если ты тогда захочешь глядеть в высоту и созерцать это местопребывание, этот вечный дом, то не предавайся речам толпы, не возлагай своих надежд на человеческие награды; нужно, чтоб собственными приманками сама добродетель влекла тебя к истинному достоинству; что о тебе говорят другие — пусть смотрят сами; однако же они будут говорить. Но та речь вся будет ограничена в тесноте области, которую ты видишь здесь, и никогда и ни для кого она не была продолжительной; в силу смерти человека она рассыпется и растворится в забвении потомства».
Поделиться книгой: