Помоги проекту - поделись книгой:
Противоположный полюс — место у Энния, где блеск изображению придает не членение, но тесное сопоставление колонов-антагонистов. В середине между эпиграмматической редукцией Энния, только намечающей ситуацию, и поэтапным развитием у Цицерона стоит уравновешенная и при этом скупая формулировка Гракха. Если отвлечься от внелитературных компонентов — ситуации и способа исполнения, то здесь эстетический эффект также основывается на бережном использовании приемов: чистый латинский язык, ясные антитезы, широта — насколько того требует понимание, и красочность — насколько того требует воздействие на слушателей. Как раз в этом месте, которое относится к числу патетических у Гракха, в ясности диспозиции и в экономии218 средств господствует четко выраженная рациональность219.
Заключение
Э.Норден показал, что для римских ораторов — точно так же, как и для поэтов — изначально определяющим был эллинистический стиль, а не стиль греческой классики220. То, чему Гракх научился у Диофана Мити- ленского221 или Менелая из Марафа222, со своими украшениями и отточенностью было гораздо лучше приспособлено для того, чтобы обратиться к италийскому чувству формы, нежели для подготовки соответствующего языкового сосуда, который мог бы вместить римскую gravitas и гракховскую223 страстность224. В остро отточенных фразах темперамент Гракха мог высказать-
ся лишь подспудно; он должен был дополнить их интенсивной actio, манерой исполнения, и разрядиться в позе и жестикуляции, — и это было именно то, что публике прежде всего бросалось в глаза в ораторе Гракхе225. Для любого внимательного читателя фрагментов не представляет труда установить — в скупых и подчеркнуто простых формулировках создается дамба для пламенного темперамента. Отсюда вытекает своеобразный вид нервозного, иронического напряжения, который мы прежде всего можем обнаружить в расстановке слов этих, на первый взгляд, столь незамысловатых и деловых рассказов. Наличие задающего тон музыканта с его свирелью, может быть, требовалось для того, чтобы предотвратить перенапряжение голоса: слишком легко было в случае с Гракхом, чтобы вытесненная динамика перевоплотилась в чрезмерных требованиях к его голосовому органу. В этом примененном к самому себе рациональном контроле мы находим внешнее выражение того сочетания сильного темперамента и остроты понимания, в котором заключается все обаяние фрагментов, оставшихся от речей Гракха. Напряжение между энергией эмоций и дисциплинированным стилем вытекает у него — такой мы должны сделать вывод — не из ограниченности его собственных дарований, не тем более из несовершенства тогдашнего латинского языка, но относится к сущностным чертам этой личности.
В этом смысле топос о «страстном» Гракхе, как и воззрения на ubertas или же egestas его стиля, нуждаются в уравновешивающей нюансировке.
Гракх против Цицерона? Цицерон против Гракха? Исконная мощь против декаданса? Высокое искусство против ранней грубости?
Все эти антитезы ошибочны. Как увидел Леман226, стиль Гракха многообразен. То, что мы могли показать сверх этого, скорее указывает на дух его и на способ, каким употребляются художественные средства, нежели на односторонность выбора.
Еще в большей степени это справедливо и для Цицерона. Искусное изложение хода событий, паггаИо, из йе виррНст нельзя считать единственным типом цицероновского рассказа. Пафос в этом случае оправдан тем, что речь идет о совершенно вызывающем эпизоде; художественная отделка может также считаться с характером речи, публикуемой в виде книги.
В иных случаях Цицерон также демонстрирует знакомство с тем фактом, что простота паггаИо повышает правдоподобие изложенного. Даже такая искусная речь, как Милониана, излагает ход событий подчеркнуто просто227.
Аналогичные черты обнаруживаются и у языковой стратегии. У Гракха, который, по слову Мюнцера228, «никогда не переставал быть большим барином», врожденное и утонченное благодаря образованию229 чувство стиля — одна из составных частей его характера грансеньора, у Цицерона — вторая натура благодаря усердным занятиям и самодисциплине.
Более высокая степень художественного совершенства объясняется не только строгими требованиями изменившегося окружения, но и сильнейшими литературными склонностями позднейшего автора. Но, когда страсть переходит в слово, этот процесс говорит, может быть, не об убывании силы, а скорее о природе, стремящейся к равновесию. Нет больше пылающей лавы под ледяным покровом рассекающего разума, — есть аффект, поднявшийся до слова, и эстетический разум, которому сознательно дана власть пронизать душевную ткань230.
Глава III. Цезарь (100-44 г. до P. X.)
Надгробная речь в честь Юлии (69 г. до P. X.)
Моя тетя Юлия с материнской стороны происходит232 от царей, с отцовской она в родстве с бессмертными богами. Ибо от Анка Марция ведут свой род Mardi Reges — это имя носила мать; от Венеры — Юлии, клан, к которому принадлежит наше семейство. Так в ее роду есть неприкосновенное достоинство царей, самых могучих среди людей, и освящение богов, в чьей власти находятся даже цари.
Цезарь — «величайший из смертных»233: так единодушно полагали не столь уж давно демократы вроде Моммзена234, аристократы, такие, как Гундольф235, и монархи, как Наполеон I и III236.
У века, который считал себя трезвомыслящим, эта фигура вызывала слова, близкие по тону едва ли не к религиозному обожанию. Мы же попытаемся на этих страницах приблизиться к ней с человеческой стороны, которую ценят не всегда и которая позволяет до некоторой степени ощутить личное обаяние Цезаря — рассмотрим его сначала как оратора.
Текст из надгробной речи в честь Юлии подкупает ясностью структуры и ведения мысли237. Основная тема распадается на две части: происхождение с материнской стороны от царей и с отцовской — от богов.
Сначала мысль высказывается в общем виде. При этом соблюдается закон роста колонов; забота о том, чтобы второй был длиннее, заключается в дополнении короткого существительного dits длинным прилагательным inmortalibus. Сочетание обычное (оно нам уже встречалось у Катона), таким образом, стилистический прием не бросается в глаза — Цезарь любит этот род изящества. Следующая фраза, введенная nam, обосновывает и конкретизирует утверждение, пока выставленное только в общем виде. Последовательность — та же самая, что и в первом предложении. Итак, Цезарь в области мысли отдает предпочтение параллелизму — ab ab — перед наблюдаемым у Катона порядком abba: архаика отступает.
В каждом случае за главным предложением следует относительное придаточное. И вновь второе из них — cuius gentis familia est nostra, клан, к которому принадлежит наше семейство — полнее, нежели первое (quo nomine fuit mater, это имя носила мать). Небольшой противовес возникает благодаря краткости второй части главного предложения (a Venere lulii, от Венеры — Юлии).
Третье предложение — ход мысли в нем такой же, а Ь, — влечет за собой через ergo следствие из предыдущего. По сравнению с началом прибавляются исполненные достоинства существительные sanctitas, неприкосновенность, и caerimonia238, освящение. Так возникает эффект crescendo. Равным образом это предложение воспроизводит относительную структуру второй части. Содержательное новшество — сформулированное ранговое различие между царями и богами. И вот трехчастная структура завершается убедительным сочетанием мотивов, которые до сих пор существовали по отдельности.
Таким образом, структура нашего текста — трехчастный параллелизм. Смысловое соединение трех частей отмечено логическими частицами; прогресс заметен в росте объема (14 - 19 - 21 слово) и в весомости каждого члена: во втором предложении прибавляются определительные придаточные, в третьем — отвлеченные существительные и заключительная мысль, объединяющая предшествующие мотивы.
Колоны и их отрезки тщательно отделаны в деталях; в скобках мы отмечаем для каждой дыхательной фазы ритм, возникающий в ее конце: Amitae теае Iuliae (~у->—vj- дикретик), maternum genus ab regibus ortum (-w-v героическая клаузула), paternum cum diis
Самое частое завершение колона — тип иииии-о (кретик и трохей), причем кретик может замещаться пеонами, ему эквивалентными (т. е. i-м и 4-м). Господствуют, таким образом, хорошо знакомые и по Цицерону типы клаузул clausulas esse или же esse videatur. На втором месте стоит дикретик (или же пеон с кретиком); и эта форма представлена у Цицерона (clausulas fecimus). В рамках этой вполне единообразной ритмики героическая клаузула (regibus ortum) находится на особом положении, она акустически подчеркивает знатность происхождения эпическим ритмом.
Laudatio, надгробная речь, в ритмическом отношении ближе к речам Цицерона, нежели к собственным цезаревым Commentariiъю. Жанровые различия в античную эпоху играют важную роль. В речах Цезарь не отказывается от украшений; тональность становится более возвышенной, торжественной, музыкальной; на поверхности — обращение обычного порядка слов ради ритмики клаузул, напр., в этом месте — familia est nostra. Словарь также изысканнее (ortum-, sanctitas-, caerimonia). В речах мы сталкиваемся — в определенном отношении — с иным, неизвестным Цезарем241. Плутарх242 называет его вторым из крупнейших ораторов Рима. Когда в Anticatones Цезарь просит243, чтобы к словам солдата не прикладывали ту же мерку, что и к ловкому оратору, — у того довольно досуга, — это чисто цезаревское «understatement».
По мнению Цицерона244, речи Цезаря, с одной стороны, удовлетворяют требованию elegantia, т. е. точности выражения в каждом случае. Тем самым Цезарь отвечает аттицистскому идеалу (что еще не позволяет нам ставить на него штемпель аттициста). Цезарь никогда не потворствовал дурной привычке искать синоним только ради того, чтобы избежать повтора; это можно наблюдать и в нашем тексте245.
Но продолжение цицероновских слов выводит за строгие рамки аттицизма и показывает, что Цезаря как оратора интересовала не голая правильность: «И если Цезарь прибавляет к точному подбору слов еще и ораторские украшения, мне кажется, что он выставляет хорошо написанные картины в столь же хорошем освещении»246. Так, похвала Цицерона подтверждает, что в речах Цезарь высказывался не так, как в Commentarii.
Наблюдение за ритмическими украшениями247 позволяет также с большей определенностью ответить на вопрос, можно ли назвать Цезаря «аттицистом» в полном смысле этого слова. Здесь мы имеем в виду не грамматический аттицизм (само собой разумеющееся требование языковой правильности, t)iKt]viar^6<; — Latinitas), но риторический аттицизм, направление, которое с предельной четкостью проявило себя впервые в Риме последних веков до Р. X. и избрало своими руководителями в области стилистики Лисия и Фукидида. Цезарь враждовал с одним из ведущих представителей этого направления, Кальвом, — впрочем, это, разумеется, не аргумент против «аттического» у Цезаря. В то время как для Э. Нордена принадлежность Цезаря каттицизму сама собою разумеется248, новейшие исследователи, такие, как Дж. Ф. Д’Эльтон249 и А. Д. Леман250, ведут себя осторожнее — как я думаю, небезосновательно. В рассматриваемой речи, а также и в остальных251 — уже сама ритмика, близкая к Цицерону, показывает, что Цезаря нельзя считать аттици- стом в строгом смысле слова.
Мы сможем продвинуться вперед еще на шаг, если пронаблюдаем над распределением ритмов. Как мы видели, Цезарь здесь употребляет одну преобладающую схему, лишь слегка видоизменяя ее. Этот образ ритмики клаузул хорошо подходит к симметрии в структуре фразы, которую мы наблюдали ранее. Кое-что здесь напоминает пугающую уравновешенность ранних речей Цицерона — прежде всего pro Quinctio. Оба великих писателя позднее отделались от своей начальной гиперкорректности. Таким образом, нельзя одни и те же черты интерпретировать у Цезаря как «аттицистские», у Цицерона как «азианийские», тем более что оба были учениками родосца Молона252.
Несмотря на это, нельзя не узнать и в этом раннем произведении цезаревские черты. Даже с точки зрения содержания эта речь — документ духовной истории: уже здесь, в эпоху молодости, Цезарь заявляет о божественном происхождении253. Цезарь не только закончил свою жизнь богом, но и начал — сыном богов. Наша попытка взглянуть на него с «человеческой» стороны невольно привела нас на героические высоты254. Теперь назад! Цезарево проявляет себя и в языке: претенциозные слова означают власть (pollent2ss наряду с potestas) и достоинство (sanctitas, caerimonia); стержневые слова не варьируются: reges (четырежды), âi (дважды), genus (дважды). К чередованию Цезарь стремится только там, где того требует суть дела (ср. quo nomine, каковое имя, с cuius gentis, к каковому клану; и на самом деле имя здесь очень важно — Marcii Reges!). «Геометрическая» притягательность формы сочетается с ярко выраженным вкусом к величию. То, что мы смогли почувствовать по языку и стилю, можно подтвердить непосредственным впечатлением, которое Цезарь производил на своих современников: как сообщают свидетели, его манера держать себя была полна достоинства, что сочеталось с увлекательной свежестью речи, в которой не замечалось рутины: splendidam quandam minimeque veteratoriam rationem dicendi tenet, voce motu forma etiam magnificam et generosam quodam modo2S6, способ его речи — блестящий и безо всякой за- матерелости, но с каким-то великолепием и благородством в голосе, в движении, даже в форме. Дейхгребер правильно отметил дисциплинированность стиля Цезаря в нашем тексте, хотя, по моему мнению, нельзя не отметить и некоторую остаточную жесткость формы.
Рассуждение и молниеносное действие (Gall. 7,27)257
На следующий день — башня была продвинута и намеченные земляные работы завершены — начался сильный ливень, — погода, которую Цезарь счел особенно подходящей, чтобы принять решение; поскольку он увидел, что караулы размещены на стене с некоторой беспечностью, он позволил и своим производить земляные работы небрежнее и отдал свои распоряжения. Он приготовил легионы к бою втайне в крытых галереях; он призвал их наконец пожать победные плоды стольких усилий, обещал награды для тех, которые
первыми поднимутся на стену, и дал солдатам знак к бою. Они внезапно бросились вперед со всех сторон, как бы в полете, и скоро овладели стеной.
Деловой стиль
Стиль цезаревых «Записок» — в глубочайшей степени «деловой», вследствие чего он далек от стиля речей. Важно отметить влияние канцелярских документов сената; сюда относится повтор слова из главного предложения в придаточном (напр., diem, quo die, день, в каковой день), — тип, который в начале «Записок о галльской войне» встречается чаще, чем впоследствии259. В нашем тексте мы встречаем только один облагороженный отклик этого стиля: perfectisque operibus, quaefacere instituerai, по завершении работ, которые назначил совершить. Такого рода повторы были представлены у Катона в гораздо большем масштабе, но основа их была иная, нежели у Цезаря; они возникли благодаря близости катоновской прозы к высоким формам устной речи260; напротив, у Цезаря повтор вроде только что охарактеризованного — ингредиент стиля «Записок»261.
К особенностям канцелярского языка относится и частота употребления ablativus absolutus (у Саллюстия, Ливия и Тацита он встречается много реже)262. Этот устойчивый элемент благодарственных и триумфальных надписей победоносных полководцев пародируется уже у Плавта: Hostibus victis, civibus salvis, re placida, pacibus perfectis, / bello exstincto, re bene gesta,
integro exercitu etpraesidiis, по победе над врагами, по спасении граждан, по водворении спокойствия, по заключении мира, / по окончании войны, по совершении подвигов, по сохранении в целости войска и подкреплений Persa 753-755 (ср. Amph. 188 сл.)263. При этом в формальном повторении заключено что-то торжественное; но ablativus absolutus как таковой — оборот приземленный и относится к языку военных донесений264. Признак этого стиля — косвенная речь, на которую в нашем тексте содержится только намек; вообще же Цезарь любит ее больше, чем прочие историки, и в senatus consultum de bacchanalibus есть параллель, подтверждающая ее канцелярский оттенок265.
Еще один элемент «делового стиля» в языке Цезаря — его стремление к elegantia266, т. е. к proprietas verborum, употреблению слов в собственном смысле, а значит — не столько к изысканности, сколько к точности выражения. Потому в нашем тексте он не боится использовать слово murus, стена, столько раз, сколько это нужно, и не станет прибегать к перифразам ради одного только чередования. Он вообще, повторяя, довольствуется легкими изменениями: perfectis —facere, operibus — in opere. С другой стороны, стремление к proprietas verborum в нашем тексте ведет к использованию таких характерных форм, как incautius267 и languidius268, которые благодаря параллелизму зовут друг друга к жизни и взаимно поддерживают.
В согласии с предметом и полностью в духе латинской традиции в нашем тексте выдержана постановка verbum finitum. Он последовательно располагается в конце — в отличие от Цицерона, у которого играет определенную роль эмфатическая начальная постановка в речах и логическая в середине фразы — в философских трактатах269.
С другой стороны, Цезарь все же варьирует расстановку слов при ablativus absolutus: в нашем тексте, как и в других местах, он с удовольствием выдвигает вперед глагольную форму270. При начальном положении глагольных форм акцентуируется функциональное положение в рамках фразы в целом; равным образом так достигается определенная живость — в цезаревом вкусе, неброскими средствами, — но происходит это у Цезаря так часто, что с интерпретаторской точки зрения не следует возлагать особое бремя на отдельный фрагмент.
Подобным же образом Цезарь в нашем тексте единожды выдвигает вперед герундив: ad capiendum consilium, чтобы принять решение; эта перестановка позволяет должным образом в общем контексте выделить неожиданную мысль.
Достойно внимания, что речи Цезаря-полководца, даже и в косвенной передаче, стилистически сильно выделяются на фоне делового окружения: здесь появляются слова с подчеркнутой эмоциональной нагрузкой: aliquando, наконец, или же tantus (pro tantis laboribus, стольких усилий) или же хотя и истрепанная, но все же эффектная метафора —fructum victoriae perciperent, пожать плоды победы. Пафос у Цезаря появляется там, где это целесообразно. В этом он похож на Катона; но, в соответствии со стилем «Записок» — и со своим собственным вкусом, чуждым всякому «барокко», — он расточает художественные средства более скупо.
Функциональное мышление
Уже постановка причастий в начале большей части независимых аблативов нашего текста выделяет, как мы установили, функциональное отношение к целому. Это справедливо и для явления — относительно редкого у Цицерона, — когда к существительному, стоящему сначала изолированно в ablativus absolutus, потом делается отсылка в другом падеже: magno coorto imbri... hanc... tempestatem arbitratus. О. Вейзе271 объясняет это стремлением к выделению важного. Нужно добавить, что в нашем случае оно вырастает из усилия проанализировать ход событий во всех подробностях; как внешнее обстоятельство внезапно начавшийся ливень имеет значение спускового крючка для всего, что произошло после; этот момент, стало быть, нужно подать отдельно. Здесь внутренняя логика произвела на свет грамматически несколько нелогичную конструкцию.
Изоляции именно этого «спускового крючка» служат два гияербата magno coorto imbri — замкнутая форма с подчеркиванием важного благодаря положению на краях. В словах, следующих дальше, та же тенденция к образованию функциональных единиц приводит к созданию следующих гипербатов: non inutilem hanc ad capiendum consilium tempestatem arbitratus. Для такой расстановки слов первичными были не художественные, а функциональные соображения. Как событию придается самостоятельный характер благодаря гипер- бату, мы видим и несколько позднее: legionibusque intra vineas in occulto expeditis.
Но великолепнее всего функциональное мышление Цезаря сказывается в общей структуре нашего отрывка, к которой мы сейчас и перейдем.
Общая структура: экономия СРЕДСТВ
СУБЪЕКТ: ЦЕЗАРЬ
abl. abs.: Что было совершено другими или произошло случайно.
ptc. coni.: Что думает сам Цезарь.
Придаточное предложение: что он наблюдает (обоснование для дальнейшего)272
Два сказуемых: распоряжения Цезаря (содержание: инфинитив и придаточное предложение) abl. abs.: Внешнее движение войск
ptc. coni.: Воодушевляющая речь Цезаря
Придаточное предложение: содержание этой речи
Два сказуемых: обещание наград (с дополнительным придаточным предложением) и знак к битве.
СУБЪЕКТ: ВОЙСКА
Два сказуемых: поспешное исполнение.
Как и в надгробной речи в честь Юлии, здесь проявляется удивительное чувство параллелизма и симметрии; но жизненное содержание, вложенное в схему, полнее.
С другой стороны, сообщение Цезаря обладает предметностью катоновского рассказа, но в сочетании с намного более искусно выстроенной структурой. Глубина измерения и перспектива у Катона появляются только благодаря предмету и сценической площадке, в то время как у Цезаря — еще и из мысли. Его логика пользуется языковыми средствами в очень тонкой нюансировке, и они, как солдаты, идут в дело в соответствии со своими функциями и в строго иерархическом порядке.
Независимые аблативы воспроизводят само собой разумеющееся исполнение распоряжений и вмешательство внешних обстоятельств, согласованные причастия приберегаются для мыслей и речей полководца, сказуемые — для его важнейших приказов.
Характерно и распределение субъектов в нашем тексте: в то время как Цезарь в качестве действующего лица273 — грамматический субъект той сложной двухчленной структуры, которая составляет основную часть нашего отрывка и ведет от намерения через замысел к распоряжению, то войско — субъект заключительного предложения, и на его долю выпадает стремительное исполнение274.
Впрочем, диспозицию выявляют еще и ритмические средства. Посреди предложений — в «полукла- узулах» — по большей части появляется дитрохей: arbitratus; dispositas videbat; expeditis. В конце предложения, однако, появляется рассекающий и бьющий в уши двойной кретик — militibusque signum dédit. Во втором предложении клаузулу образует глагол evolaverunt (тип — clausulas esse) и compleverunt — диспондей. Правда, погоня за поражающими ритмами не была главной заботой Цезаря, но тем более их появление на формально важном месте — в точке водораздела — еще один пример того, с каким безошибочным инстинктом и с какой целесообразностью использует он весь арсенал приемов. Эффект таких ритмов как сигнал концовки или паузы мы не способны воспринять так непосредственно, как римляне, читавшие вслух, — они переживали ритмическую структуру текста как слуховую реальность.
Facultas dicendi imperatoria275
Не может не броситься в глаза значительная разница в размере между двумя предложениями. Что в этом выражается? С содержательной точки зрения, первое передает все размышления и приготовления вплоть до сигнала к бою, второе, краткое, — поразительный и победоносный натиск. Одно вырастает из другого; первое является фоном для второго. При этом первое включает в себя не более не менее как четыре независимых аблатива, два согласованных причастия и пять придаточных предложений. Напротив, у второго — только два гла- гола-сказуемых, соединенных -que; для обозначения внезапности и быстроты добавляются два наречия;
у самих глаголов яркость и свежесть бросаются в глаза: complere276 акцентуирует полноту успеха, evolare — быстроту277. В большем масштабе здесь проявляется та же самая поразительная последовательность «длинного- краткого», которая отражала и силу воли Катона.
Таким образом, при помощи простых и в то же время эффектных приемов изображение подогнано по мерке события. Основательность приготовлений и размышлений оказывается одной из предпосылок стремительных и успешных действий Цезаря. В этих двух предложениях тайна цезаревых успехов обрела прямо-таки образцовую словесную форму. Мы можем здесь дословно прочесть то, что Гердер однажды теоретически сформулировал следующим образом: «Легкость побед Цезаря узнаваема и в его манере письма»278. Подобным же образом — уже Квинтилиан (ю, i, 114): tanta in ео vis est, id acumen, ea concitatio, ut ilium eodem animo dixisse quo bellavit appareat, в нем есть такая сила, та острота, та порывистость, что становится видно— он говорил в том же духе, что и воевал.
Самораскрытие и самостилизация
Цезарь усовершенствовал свои природные дары стилиста учебой, к которой он был призван рано: его мать Аврелия была замечательной, хорошо образованной женщиной. Тацит279 ставит ее наряду с Корнелией, матерью Гракхов, и подчеркивает, что эти женщины лично заботились о воспитании и образовании своих детей — что не было правилом в знатных семьях Рима.
Видной фигурой был и дядя, Г. Юлий Цезарь Страбон, образованный, остроумный человек, который появляется в цицероновском шедевре об ораторе как специалист по юмору280. Именно Страбон привил Цезарю склонность к языковому пуризму и таким образом наложил решающий отпечаток на его стиль, — пусть ему самому и недоставало сосредоточенной энергии племянника281. Вообще Цезарь учился у того же преподавателя, что и Цицерон, — у родосца Аполлония Молона282.
Противоречие между внешней безыскусностью и сущностным совершенством произведений Цезаря почувствовали уже в античную эпоху. Не кто иной, как Цицерон, дал этому наблюдению чеканную формулировку283. В его глазах «Записки» заслуживают признания: «они нагие, прямые и прелестные, без ораторских украшений, как будто бы с них стащили все одежды. Но своим желанием, чтобы другие имели наготове материал, чтоб писать историю, он, может, и сделал подарок лишенным вкуса, которые пожелают их причесать горячим железом, но людей в здравом уме от писания отпугнул — ведь в истории нет ничего приятнее чистой и ясной краткости». Подобным же образом высказывается генерал Цезаря Гирций284, ученик Цицерона. Для Цицерона, как и для Гирция, актуальна предпосылка, что «Записки» задуманы как сборник материала для будущих историков285. Для этой концепции можно найти опору и в иной историографической античной традиции286. Цезарь скорее использует эту форму «записок» как фикцию и во всяком случае придает ей литературный ранг287.
Теперь мы подошли к тяжелой проблеме самоизо- бражения, обойти которую невозможно, тем более что текст раскрывает что-то в чертах характера Цезаря.
Лишь вкратце у нас есть возможность затронуть предварительный вопрос о достоверности и объективности — можно ли назвать Цезаря историком? Для античной концепции этот по большей части неэпический и нериторический стиль говорил бы против причисления к историографии288. В новое время критерием становится не столько стиль, сколько партийная приверженность. Моммзен289 видит в СоттеМаги «произведение тенденциозное и по случаю, набросанное в форме военного донесения», но не «историографический труд в полном смысле этого слова». М. Рамбо290 пытался показать тенден- ционность Цезаря в широких масштабах. Напротив, Дж. Коллинз291 подчеркнул, что эффективная форма пропаганды и есть истина; вообще Цезарю приходится сообщать почти только об успехах, и немногочисленные провалы, которые он изображает, описаны беспощадно.
Тем не менее высокую степень формальной строгости в изображении Цезаря нельзя отождествлять с исторической объективностью292. Так ли он привержен фактам, как все время делает вид? В позднейшем изображении гражданской войны великодушие Цезаря, его миролюбие подчеркиваются столь сильно, что даже Моммзен ощутил неловкость, — впрочем, щадя своего явного любимца, он свел ее к общечеловеческому опыту: «Для души Цезаря, как и для любой другой, время надежды было чище и свежее, чем время исполнения»293.
В чем наша интерпретация поможет ответить на этот вопрос? В нашем фрагменте полководческое искусство Цезаря раскрывается в образцовом виде. Думал ли автор о таком эффекте? С полной уверенностью эту проблему разрешить не удастся никогда, но две мелочи говорят в пользу этой мысли; они не укрылись от проницательности Мойзеля294, хотя, на мой взгляд, он сделал из них ложный вывод, полагая, что текст Цезаря должен быть изменен. Цезарь приказывает легионам готовиться к бою «втайне в крытых галереях». Мойзель видит, что места в крытых галерея:* не может хватить для всех легионов, и объявляет эти слова неподлинными. Подозрительным кажется ему и ex omnibus partibus, со всех сторон, поскольку подступы к городу были вообще только с одной стороны. Даже и тот, кому критические замечания Мойзеля могут показаться слишком уж мелочными, должен признать, что по отношению к фактической стороне дела Цезарь высказался по крайней мере неточно и с возможностью неправильного понимания. Но даже если допустить объективную неправильность, на мой взгляд, это еще не значит, что текст заслуживает изменения. Именно благодаря оспариваемым репликам Цезарь достигает двойного эффекта: с одной стороны, становится наглядным тайный характер его приготовлений благодаря упоминанию в качестве примера крытых галерей, с другой — молниеносная и вместе всеохватывающая атака выигрывает в своем описании от ex omnibus partibus. Историческую истину— ради более высокой истины самоизображе- ния — Цезарь если и не убрал с дороги, то по крайней мере своевольно перетолковал и, заострив, придал ей общее значение295.
Как и в содержании, в математической ясности и функциональной точности цезарева стиля мы должны видеть не только самообнаружение, но и — отчасти — самостилизацию.
Глава IV. Саллюстий (Р. в 86 г. до P. X.)
I. Тщеславие296
Честолюбие заставило многих людей сделаться лживыми, иное скрывать в груди, нежели исповедывать языком, оценивать дружбу и вражду не по сути дела, а по выгоде и скорее иметь лицо, нежели свойства порядочного человека. Эти приемы изначально распространялись лишь постепенно, иногда против них еще принимались меры; когда же зараза разрослась, как эпидемия, общество изменилось, и из в высшей степени справедливого и прекрасного правление превратилось з устрашающее и невыносимое.
Фонетика, словарь, синтаксис
Обратимся сначала к деталям. С фонетической точки зрения, бросаются в глаза такие формы, как aestumare, optumo. Если Цезарь делает орфографической нормой i, что в большинстве случаев соблюдает и Цицерон, Саллюстий придерживается древнего написания297. Уже в обращении с орфографией мы можем установить архаизирующую тенденцию.
Противопоставление304 pectus, груди, и lingua, языка, — причем оба слова связаны с конкретным и по нашим современным представлениям являются заместителями отвлеченных понятий (внутренний мир, речь) — дает возможность наблюдать аналогичное явление. Э. Скард показал, что слово pectus у Саллюстия в переносном значении происходит из высоких родов поэзии — трагедии и эпоса305. Здесь мы опять-таки усматриваем ту же тенденцию в отборе слов — движение навстречу поэзии. Терпеливое выслеживание — единственное, что может изощрить наш взор, чтобы разглядеть подробности. В общем и целом прав А. Д. Леман, подчеркивающий, что Саллюстий много «поэтичнее», чем может непосредственно почувствовать современный читатель306, причем я, не желая принижать роль античной литературной теории как инструмента познания (которую Леман подчеркивает в этой связи), хотел бы указать на, возможно, еще большую значимость лексических и стилистических наблюдений над деталями. Параллели из других авторов, конечно, не объясняют особую силу, которую получает отдельное слово у Саллюстия в каждом конкретном контексте307. Что для посредственного писателя было бы поверхностной манерой, у него часто приводит к открытию заново изначального смысла, заложенного в слове; это означает не что иное, как то, что образный язык Саллюстия часто увлекает за собой читателя поэтической непосредственностью. В этом, может быть, исток тяжкого непонимания со стороны одного из наших величайших исследователей, Э. Вёльффлина, который пожелал истолковать язык Саллюстия как «вульгарную латынь демократа»308- смешивая, очевидно, «вторичную непосредственность», добытую в борьбе за художественность языка, с неотфильтрованной «первичной непосредственностью ».
В глаза бросается и такое слово, как subegit, заставило. Комментаторы обычно объясняют его как Саллюстиев синоним к cogo309. Благодаря использованию приставки sub- представление получается более энергичным, нежели нормальное cogéré; фантазия слушателя при этом возбуждается сильнее. Этот эффект близок к воздействию конкретных, чувственно-ярких слов, которое мы наблюдали в нашем отрывке. И то, и другое средство означает для языка отказ от истрепанного, выигрыш в свежести. Но свежесть сочетается с изысканной манерой.
Оживляюще действует и исторический инфинитив, который, собственно, лучше было бы назвать описательным инфинитивом: haec primo paulatim crescere, interdum vindicari, эти приемы изначально распространялись лишь постепенно, иногда против них еще принимались меры. Саллюстий как-то особенно пристрастен к этой конструкции — от «Катилины» к «Югурте» ее роль даже еще возрастает310. Употребление исторического инфинитива восходит — как мы знаем — еще к Катону311. Примеры засвидетельствованного в нашем месте более редкого страдательного исторического инфинитива (vindicari) также встречаются у латинских историков312. В преобразовании этой формы, идущей из традиции языка историографов, сказывается — прежде всего если принять в расчет рост значения приема в позднейшем произведении, — что Саллюстий не перенял описательный инфинитив как некую застывшую данность; напротив, между способом выражения и характером мысли писателя было глубокое внутреннее родство. Посредственный автор в нашем месте, вероятно, употребил бы имперфект. Чего добивается Саллюстий своими инфинитивами? Предложение становится одновременно более сжатым и общезначимым; но прежде всего — благодаря неопределенной форме оно выпадает из окружающего контекста. Таким способом возникает впечатление нарушенной связи, к которому Саллюстий стремится с использованием самых различных средств и которое в значительной степени и послужило причиной того, что его прославляют за особую «краткость»313.
Что касается структуры предложения, то самый плодотворный путь — рассмотреть ее вместе со способом ведения мысли; теперь же последуем за текстом.
г. Общий обзор; структура
ПРЕДЛОЖЕНИЯ И ХОД МЫСЛИ
Сначала Саллюстий в двух предложениях указывает на роковое воздействие жажды власти и денег, затем рассматривает обе точки зрения в обратном порядке314; с такой хиастической последовательностью мы уже знакомы по Катону, который важен для Саллюстия и в других отношениях. С обсуждения второго пункта начинается выбранный нами отрывок. Первое предложение открывается констатацией: честолюбие сделало многих смертных неискренними (перфект, но не гномический, а означающий историческое явление). Мысль, сначала высказанная в общем виде, затем расслаивается на три аспекта. Первый, противоречие между образом мыслей и словом, развивается в рамках антитезы: aliud clausum in pectore, aliud in lingua promptum habere, иное скрывать в груди, иное языком исповедывать. Если отвлечься от членящего местоимения aliud, структура будет хиастической. Мы еще вернемся к значению хиазма у Саллюстия. Вторая точка зрения — социальное поведение и максимы, его определяющие. Структура этого члена строго параллельна: amicitias inimicitiasque non ex re, sed ex commodo aestumare, дружбу и вражду не по сути дела, а по выгоде оценивать. При этом в каждом случае второй член длиннее, чем первый. На третьем месте стоит в слегка измененной форме уже упомянутое сначала противоречие между внешним и внутренним: magisque voltum quam ingenium bonum habere, скорее иметь хорошее лицо, нежели хорошие свойства. Вновь, как и в предыдущем предложении, два противостоящих слова поставлены параллельно друг другу.
Как соединены рассматриваемые колоны? Они следуют один за другим асиндетически315; третий член заканчивается тем же словом, что и первый (habere)-, второй — также инфинитивом (aestumare).
Во всех трех на первый план выступает антитеза, но при этом членящие слова различны: сначала aliud — aliud, затем поп — sed и, наконец, magis — quam. В целях чередования позаботились и о расстановке слов: в первом колоне, если не считать параллельно стоящих aliud — aliud, она хиастична, во втором и третьем господствует параллелизм, причем во втором высшая точка зрения (non ex ге) занимает начальное место, в третьем же она в конце. Таким образом, второй и третий колон связываются в некоторое единство не только с помощью -que, но и через расстановку важных слов и в этом качестве противостоят самостоятельному первому члену, также сформированному хиастически. Так движется основная мысль, в соответствии с законом роста колонов, короткой и затем длинной волной, причем вторая разделена внутри, а именно по принципу риторического уменьшения, известному по Катону: Саллюстий завершает относительно коротким и броским предложением, наглядно резюмирующим целое: magisque voltum quam ingenium bonum habere. При этом мысль — на архаический манер — вернулась к своей исходной точке, но в более конкретном понимании.
Симметрия и асимметрия
К чему привело рассмотрение структуры предложений? В нашем тексте переплетаются, как и во всем творчестве Саллюстия, два строительных принципа — симметрии и асимметрии. Каждому из них нужно отдать должное, и ни один не следует выпячивать за счет другого317. Симметричные структуры — параллелизм и хиазм. Параллельные построения мы встречали в нашем тексте неоднократно; каждый внимательный читатель Саллюстия, не переоценивающий односторонне принципа inconcinnitas, нестройности, может у него найти массу примеров фразового параллелизма318. На первый взгляд противоположен параллелизму, но на самом деле аналогичен ему — поскольку и здесь мы имеем дело с симметрией — хиазм. Достаточно было бы вспомнить разительный пример: aliud clausum inpectore, aliud in lingua promptum. Специальные исследования показали, что хиазм характерен для Саллюстия как раз при alius — alius319. То, что речь идет о сознательном применении художественной формы, вызывало сомнения, но вполне достоверно, что хиазм в «Югурте» употребляется чаще, нежели в «Катилине»320. Как и в случае с infinitivus historicus, сознательное использование в качестве технического приема (оно здесь лежит на поверхности) и употребление формы, исходя из внутренней близости, вовсе не исключают друг друга. То, что Саллюстий выстраивает хиастически и структуры большего масштаба321, характерно для его образа мыслей и способа изображения. К. Латте322 признал, «что чисто языковой и формальной антитезе у Саллюстия соответствует особенность хода мысли, бросающего своими противопоставлениями читателя то туда, то сюда, не давая ему покоя». При хиастической группировке слов напряжение между противопоставленными словами возрастает благодаря их положению323. Это происходит независимо от того, обозначить ли эту структуру с технической точкой зрения как риторический прием или нет, — вопрос терминологии, и не больше.
Теперь об асимметрии. В нашем тексте эти черты на самом деле особенно бросаются в глаза, и, возможно, было бы вполне оправданно остановиться на них более подробно, чем на симметрии324. Можно сделать в этом отношении целый ряд поучительных наблюдений во втором предложении. Для начала — уже примыкание к предыдущему предложению неожиданно, оно даже дезориентирует. До сих пор мы имели дело с рядом инфинитивов, которые все зависели от сказуемого subegit. Затем идут еще два инфинитива, которые неожиданно оказываются самостоятельными. В сочетании с уменьшением объема это вызывает ускорение ритма. Саллюстий со своим утонченным искусством видимым образом продолжает ряд инфинитивов, но в духе «энгармонической замены»325 придает тому же самому средству новую функцию. Возникает переход, вынуждающий читателя перестроиться внутри, — именно этого и добивается Саллюстий, прерывая равномерность.
Дальше тоже немало неожиданностей. Паралеллизм между
primo paulatim crescere, изначально росли постепенно interdum vindicari, подчас подвергались наказанию не содержит в себе противопоставления326; антитеза сдвигается и появляется только в гораздо более длинном заключительном предложении: post ubi contagio quasi pestilentia invasit, civitas inmutata, imperium ex iustissumo atque optumo crudele intolerandumque factum, потом, когда зараза вторглась как чума, гражданская община изменилась, и правление из в высшей степени справедливого и прекрасного превратилось в жестокое и невыносимое. В этом финальном предложении Саллюстий не прибегает к конструкции начального предложения — историческому инфинитиву, но, снова разрывая мысль эллиптическими пассивами, продолжает: inmutata, factum. Здесь, в малом, тоже заметно стремление к чередованию; два суперлатива (iustissumo atque optumo)317 сопровождаются двумя положительными степенями, превосходящими их по силе: crudele intolerandumque. О значимости этого явления речь уже шла. Вариация здесь проведена вплоть до союзов — сначала atque, потом только -que. Изменение способа выражения будит читательскую мысль; при этом различные формы в каждом случае выражают различные оттенки — исторический инфинитив означает состояние, представленное в своей длительности и тем самым образующее фон для следующего предложения; это последнее констатирует перемену и для этого употребляет перфект; изменение таким образом рассматривается как совершившееся. В обоих случаях синтаксической вариации новая форма соответствует сдвижению и новой акцентуации содержания; тем самым Саллюстий получает возможность благодаря асимметрии выражать тончайшие оттенки.
Катоновское и саллюстиевское
Поделиться книгой: