Помоги проекту - поделись книгой:
Наряду с этим чисто катоновским способом заполнять пространство фразы можно наблюдать, что слова часто повторяются; тем не менее нельзя (как это пытается сделать Леман22) сводить все эти случаи без различия к желанию сделать текст более напряженным.
Скорее уж эти повторы имеют отчасти структурнотематическую функцию, отчасти иную, которую еще предстоит охарактеризовать. Очевидна структурная значимость повторения в случае cfurem и feneratorem, где употребления одних и тех же слов требуют соображения предмета. Напротив, лишено эмфазы вторичное использование глагола existimare в не менее чем четырех следующих друг за другом конструкциях, — здесь невозможно усмотреть риторической преднамеренности. Прежде всего приходит в голову мысль о небрежности в безразличном, — это значимый коррелят к его тщательности в местах первостепенной важности. В каждом предложении Катон обращает внимание на главные пункты, но очевидным образом не пытается так же оформить и остальное. Existimare — удобный глагол, который четыре раза подряд в различных контекстах первым попадается ему под руку; разнообразить текст еще и в этом показалось бы ему мелочностью: для ясности речи это не играет никакой роли. Только здесь, в области безразличного, можно заметить то, что (вряд ли с полным правом) называли бедностью латинского языка, egestas linguae Latinae36.
Повтор existimare — вопреки мнению Лемана — не служит созданию напряжения в тексте; речь идет об ином типе повторения, который я попытаюсь определить. Existimare имеет то преимущество, что не бросается в глаза, и этот глагол не уводит в сторону от важных элементов текста. То же самое справедливо и для четырехкратно употребленного laudare в предложении: et virum bonum quom laudabant, ita laudabant: bonum agricolam bonumque colonum; amplissime laudari existimabatur, qui ita laudabatur. Дело не в том, чтобы глагол laudare выдвигался на первый план, а в том, что читательское внимание повсеместно отвлекается к словам, расположенным рядом с ним: amplissime, ita. Таким образом, повтор здесь играет ту роль, что ярче выделяются остальные слова предложения — такое стилистическое средство представляется нам скорее «естественным», нежели «риторическим»; несомненно, конечная цель, которая им достигается, — ясность.
В этом способе повтора можно распознать элемент «устной речи», который нельзя смешивать с «нижним стилистическим уровнем». В устной речи также присутствуют значимые различия высоты стилистического регистра — от повседневной речи до эпоса и молитвы. Писательство Катона прежде всего знаменует первый шаг в область письменной речи и носит на себе следы устной — в том числе и именно в области высокого стиля. Возвращение неизменных или относительно бесцветных слов в неподчеркнутой позиции можно поставить наряду с ранее обнаруженными чертами устной речи в катоновском языке (напр., ut supra dixi, ut ad rem redeam).
Из послания Катона к сыну Марку часто цитируют знаменитое предложение: rem tene, verba sequentur, «придерживайся сути, слова сами последуют за ней». Оно противоречит тогдашней греческой риторике, в которой отбор слов представлял собой основную часть и в теории, и на практике37. Примечательно, что это высказывание Катона тесно соприкасается с одним местом у Алкидаманта, который был защитником импровизации и свободной речи и таким образом придавал особую ценность мысли и диспозиции, а не каждому отдельному слову38. Не ставя вопрос о непосредственной зависимости, можно признать в этой близости подтверждение наличия черт устной речи в стилистике Катона. Даже там, где он занимался отделкой, его дикция еще определялась живо произносимым словом; это обстоятельство совершенно естественно для первого римского прозаика, но — как ни странно — его, по-видимому, еще не приняли в учет вполне, не до последних его последствий. Различение между «устной» и «безыскусной» речью, которое мы пытались провести, должно оказаться значимым и для понимания стиля Origines.
Нагромождение синонимов
Здесь раскрывается новая сторона катоновского стиля, о которой обычно задумываются меньше: нужно оценить не только его brevitas, краткость, но и его ubertas, обилие.
Нагромождения синонимов производит на свет сознательная воля стилиста. Их можно найти у самых различных народов, в особенности в религиозной области и в бюрократическом языке39, и сам Катон мог черпать свои мотивы как из древнеиталийских молитв — их он знает хорошо и цитирует охотно, так и из служебных документов. Как раз применение этого стилистического приема с его торжественностью указывает на то, что введение к De agricultura подверглось сознательной стилистической отделке.
Общля СТруКТурА
Исследуя стилистическую структуру введения, А. Д. Леман (выше, с. 17) показал, что ход мысли отталкивается от членения utile, полезного, на tutum, надежное, и honestum, нравственное, причем последовательность развития этой точки зрения оформлена как хиазм. Вне зависимости от того, вводить ли в игру греческую теорию на понятийном уровне или нет, эта структура со своей архаической кольцевой формой настолько хорошо продумана и убедительна, что делает честь Катону и его италийскому чувству формы.
Заключение
Введение к дидактическому труду Катона производит впечатление неослабного внимания к сути дела: гет tene, verba sequentur. Отдельные стилистические признаки, такие, как безразличие к повтору слов, не бросающихся в глаза, указывают на влияние устной речи, но устная речь, которая имеется в виду, — не повседневная, а торжественная.
С другой стороны, хорошо различимы следы сознательной стилистической отделки: двучленные группы синонимов, стремление к параллелизму, использование важных позиций (начало и конец предложения), искусная общая структура.
Вступление обладает чертами индивидуальности, не только в примечательном сочетании безыскусности и искусства, «устной речи» и сознательной отделки, но прежде всего в индивидуальном ритме, достигающем в последнем ударном члене фразы — благодаря тому, что конец и начало смыкают кольцо — характерного катоновского эффекта краткости и резкости.
Речь в сенате в защиту родосцев40(167 г. до P. X.)
Я знаю, что по большей части люди в благоприятных и безмятежных и счастливых обстоятельствах зазнаются и что [у них] растут и развиваются высокомерие и своенравие41. Потому теперь так меня и заботит, что это предприятие осуществилось столь счастливо, чтоб в обсуждении не вышло чего-нибудь супротивного, что расстроит наши счастливые обстоятельства, и чтобы эта радость не разрослась слишком пышно. Супротивные обстоятельства укрощают и учат, что надлежит делать; счастливые обстоятельства часто из- за радости сталкивают человека с [пути] правильного размышления и понимания. Тем настоятельнее предлагаю42 и советую, чтобы это дело было перенесено на несколько дней, пока мы не придем в себя от такого радостного угара.
<Возможно, за этим первым фрагментом следовала мысль, что поддержание мира с Родосом полезно для
Рима, тем более что война потребовала бы значительных затрат и денег, и времени.>
По крайней мере, я полагаю, что родосцы не хотели, чтобы мы довели войну до такого конца, до которого она была доведена, ни того, чтоб царь Персей был разгромлен. Но не только родосцы этого не хотели, но многие народы и многие племена не хотели того же самого, думается мне. Да, возможно, — были между ними такие, которые не хотели такого исхода не для того, чтоб досадить нам. Скорее уж они опасались (если бы не было никого43, которого нам должно было бы остерегаться, мы стали бы делать, что нам угодно): если бы мы правили над ними единовластно, им пришлось бы оказаться нашими рабами. Ради своей свободы они и встали на эту точку зрения, думается мне. И, однако, от лица государства родосцы не оказали никакой поддержки Персею. Подумайте — насколько осторожнее обходимся мы друг с другом в частной жизни! Ведь любой из нас, если думает, будто что-то делается вопреки его интересам, противится изо всех сил, чтоб ничего не случилось вопреки им. Они же, несмотря на то, снесли все безропотно.
<Хотя это и не соответствовало их интересам, родосцы из верности Риму ничего не предприняли против него. Сорок лет ничем не возмущенной дружбы теперь не должны быть перечеркнуты легкомысленной войной>:
Такие большие взаимные благодеяния, такую тесную дружбу — оставим ли мы их вдруг в спешке позади? О чем мы говорим, что родосцы хотели сделать, — сделаем ли мы это действительно сами первыми? < Основополагающую мысль этого места Д. Ки- наст развивает в смысле равновесия сил: Карфаген был действительно опасным соперником Рима. И, несмотря на то, Сципион выступил за его сохранение, чтобы не позволить римлянам стать слишком высокомерными и чтобы оставить оселок для их доблести. Из парафраза у Аппиана (Pun. 65, Cato fr. 170 Malcovati[1]) следует, что Катон использовал этот аргумент в речи о родосцах. Нужно ли в случае с Родосом, который теперь уже не может представлять опасности, вести себя иначе? К этому примыкает фрагмент i66>:
Кто острее всего говорит против них, говорит так: они хотели стать врагами. Но есть ли кто-нибудь среди вас44, кто — что касается его — счел бы справедливым быть наказанным потому, что он был бы обвинен, что хотел совершить преступление? Никто, думается мне. Ведь, что касается меня, я бы не хотел.
Далее. А есть ли столь суровый закон, который предписывал бы: «Если кто захотел сделать то или это, должен будет заплатить штраф в половину своего имущества за вычетом тысячи ассов? «Если кто захотел иметь больше пятисот югеров, наказание должно быть таким- то и таким-то»? «Если кто захотел иметь больше скота, кара должна быть такой-то и такой-то» ? Мы хотим всего иметь больше, и это нам позволяется безнаказанно.
Если же не подобает, чтобы кому-либо воздавались почести за то, что, как он утверждает, он хотел сделать что-то хорошее, не сделав этого — то должны ли тогда родосцы терпеть ущерб потому, что они не сделали дурного, но хотели, как говорят, это сделать?
О родосцах говорят, что они высокомерны, и ставят им в вину то, что я никоим образом не хотел бы, чтоб говорили мне и моим детям. Ну пусть уж они будут высокомерны. Нам-то что до этого? Потому ли вы гневаетесь, что кто-то высокомернее, чем мы?
К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ
Проблема влияния греческой риторики на речи Катона обсуждается со времен Геллия, о котором пойдет речь в следующем разделе. Э. Норден и А. Д. Леман склоняются к тому, чтобы признать это воздействие, Ф. Лео и другие отвергают эту точку зрения45.
Не столь умозрительным характером отличаются вопросы о структуре текста. Важный вклад в понимание архаических структурных форм в речи о родосцах внес Г. Фанкгенель46.
Обе эти проблемы должны быть развернуты заново, исходя из текста. При этом внимание будет сосредоточено на своеобразии Катона.
роном, критиком катоновских речей48. Упреки Тирона заслуживают упоминания, поскольку своеобразие Катона может стать очевидным именно в противопоставлении образу мыслей цицероновской эпохи.
Первое возражение Тирона направлено против катоновского опасения, что сенаторы в победной радости могут утратить способность размышлять и не будут более в состоянии судить разумно. По Тирону, защитник должен сначала попытаться расположить судей к себе почтительными словами. Оскорбления и повелительные угрозы здесь вовсе не к месту. Гел- лий возражает на это, что Катон защищает родосцев не как адвокат перед судом: сенатор, консуляр и бывший цензор, он дает совет по праву своего положения касательно того, что он считает наилучшим предпринять для государства. АисіогИа&, авторитетность позволяет бывшему цензору прибегнуть к тону, который во времена Цицерона уже нельзя было без оглядки употребить в обращении к сенату.
Но если первое возражение Тирона косвенно позволяет оценить значимость фигуры цензора, его второй упрек дает возможность лучше понять ход мысли в речи. Если Катон признает, что родосцы были настроены против Рима, то для Тирона это вовсе не защита, а признание вины. Геллий выставляет против позиции Тирона два довода. Во-первых, Катон вовсе не признает, что родосцы не желали римской победы, он приводит это только как свое личное мнение49. Во-вторых — и это решающее — Катон, по мнению Геллия, не только не сделал здесь ошибочного хода, но, напротив, создал шедевр; благодаря своей откровенности он приобретает себе кредит у всех партий и обращает то обстоятельство, которое на первый взгляд говорит против родосцев, им во благо: если родосцы не поддерживали Персея, хотя то было бы в их интересах, то они за это доказательство дружбы заслуживают симпатии со стороны римлян.
Таким образом, второй упрек Тирона позволяет вглядеться в invmtio, замысел речи, и наряду с этим выявляет две главные черты Катона: во-первых, его трезвую откровенность50, а во-вторых, его способность к многосторонней и ловкой аргументации и к превращению пункта, который представляется самым слабым, в сильнейший.
В-третьих, Тирон оспаривает следующую энтиме- му: quod illos dicimus voluisse facere, id nos priores facere occupabimus? (О чем мы говорим, что родосцы хотели сделать> — сделаем ли мы это действительно сами первыми ?). По Тирону, на это возможен только один разумный ответ: occupabimus certe-, пат si non occupaverimus, opprimemur, конечно же сделаем; ведь если не сделаем, потерпим поражение. На что Геллий возражает: человеческая жизнь подчиняется иным законам, нежели бой гладиаторов. Перед гладиатором стоит выбор — опередить противника или погибнуть. Но в жизни нет такой уж неумолимой необходимости совершить несправедливость первым, из опасения в противном случае стать ее жертвой. Это противоречило бы и снисходительности римского народа. Сенаторы охотно позволяли напомнить о своей мягкости, особенно если речь шла о таком относительно безопасном сопернике, как родосцы. (В случае с Карфагеном, как известно51, сам Катон отстаивал совершенно противоположный принцип.)
Это возражение Тирона также невольно дает увидеть, что для Катона не идет речь о каких бы то ни было принципах или о постоянстве в аргументации — его высказывания с тактической ловкостью приспосабливаются к конкретному моменту.
В конечном итоге Тирон нападает на слишком уж моралистическую позицию Катона (не замечая того, что в данном случае было безопасно и даже полезно для дела ее придерживаться), но в то же самое время впоследствии он выдвигает противоположную претензию: Катон использует доводы, не слишком достойные и весьма отважные. Такая тактика не подобает великому человеку, которым Катон все-таки был, она лукава, обманчива и софистична. Этот тезис относится к утверждению, что непозволительно нападать на родосцев, поскольку злой умысел сам по себе не является достаточным поводом для наказания. Катон — как признает также Геллий — благодаря своему примеру из частной жизни существенно сдвинул центр тяжести: желать больше земли или больше скота — вовсе не грех. Таким образом снижается значение позиции родосцев, враждебных по отношению к Риму. Но Геллий по крайней мере показывает, что Катон подготовил свои уязвимые аргументы и спрятал их слабые места со всей ловкостью.
Последний упрек Тирона также косвенным образом высвечивает катоновское своеобразие: главная цель Катона заключается в том, чтобы представить дело дружественных родосцев как правое или, в крайнем случае, их позицию — как заслуживающую извинения. Этой цели подчинено все остальное, в том числе и единство аргументации; то Катон говорит, что родосцы не вели войну против Рима и не желали ее вести; то он говорит, что судить можно только по делам, а сами по себе желания не подвержены каре; то он требует снисходительности, как будто бы признает, что они в чем-то провинились52. Но здесь проявляется, что форму мысли в этой катоновской речи следует понимать не исходя из строгой логичности, а из того, что это — своеобразный вид «боя врукопашную», при котором хорошо любое средство достижения поставленной цели53.
Нагромождение синонимов
И АЛЛИТЕРАЦИИ
После того, как был рассмотрен ход мысли в речи, необходимо обратиться к ее стилю. Первый фрагмент отличается торжественностью и полнотой, с которой мы не сталкивались в предисловии к De agricultura. Нагромождение синонимов — прием, который там употребляется относительно скупо — здесь с архаической беспечностью ведет к кричащему fortissimo: rebus secundis atque prolixis atque prosperis, в благоприятных и безмятежных и счастливых обстоятельствах; animum excellere, atque superbiam atque ferociam augescere atque crescere, [люди] зазнаются, и [у них] растут и развиваются высокомерие и своенравие54; a recte consulendo atque intellegendo, с [пути] правильного размышления и понимания. Можно установить наличие такого нагромождения лишь в начале (фрагмент 163). Напротив, в 164-м фрагменте мы находим только один пример такого рода (multos populos atque multas nationes, многие народы и многие племена). В следующих отрывках, 165-169, этот прием также уходит на задний план.
Таким образом, в речи о родосцах также наблюдается стилистическая дифференциация между началом и остальными частями. Тяжелый архаический omatus приберегается для начала55.
В начале речи преобладают звуковые приемы, как, например, не столь любимая в греческой литературе аллитерация56 — она, впрочем, проявляется и в следующих частях57. Еще эффектнее, чем аллитерация, — гомеоте- левт: augescere atque crescere; docent... soient. Число примеров можно умножить.
В чем смысл столь частого употребления этого приема в начале введения? Резкая акцентуация мгновенности упоения счастьем. Преувеличения хотят быть замеченными и побудить к размышлению. В конце первого абзаца стоит предложение, сформулированное кратко и сухо, — это чисто катоновский антиклимакс. Архаическая торжественность начала — иллюзионистская декорация первого плана, за которой последует трезвое продолжение.
Повторы слов
Употребления тех же самых слов в первом фрагменте (163), где нагромождаются синонимы, Катон скорее избегает. Тем не менее, такой архаический способ повышать напряженность, как повторение слов, можно наблюдать и здесь. Однако это средство ограничивается серединой, что выигрышно для значимости темы: quod haec res tarn secunde processif, что это предприятие осуществилось столь счастливо... quod nostras secundas res confutet, что расстроит наши счастливые обстоятельства ... secundae res laetitia transvorsum trudere soient, счастливые обстоятельства часто из-за радости сталкивают человека с [пути]. Это важное слово сменяется противоположным понятием: ne quid in consulendo advorsi eveniat, чтоб в обсуждении не вышло чего-нибудь супротивного... advorsae res edomant et docent, супротивные обстоятельства укрощают и учат. Кажется, еще не обращали внимания на то, что в группировке этих двух мотивов, решающих для понимания вступительной части, Катон выбрал такую же кольцевую форму, как в предисловии к De agricultura. Таким образом исследование словесных повторов, определяющих для формы, позволяет понять структуру первого фрагмента58. Не следует забывать и о беспрерывном повторении связывающего синонимы atque, — это признак высокого стиля59. Позднее в речи atque, напротив, служит в основном для сочетания предложений60, в то время как между связываемыми словами стоит et: 169 mihi et liberis meis, мне и моим детям.
Относительно нейтральные и бесцветные слова также могут возвращаться: qui acerrime advorsus eos dicit, ita dicit: hostes voluisse fieri, кто острее всего говорит против них, говорит так: они хотели стать врагами. Благодаря повторению dicit внимание смещается к соседним словам: acerrime, острее всего... ita, так. Положение в начале вновь сочетается с эмфазой61. Как мы уже имели возможность утверждать, «торжественную устную речь» таких повторов не следует путать с языком повседневного общения62.
Я не вижу, какую пользу могло бы принести для понимания рассмотренных здесь повторов наклеивание риторических этикеток из области специальной терминологии и что они могут доказать. Самые различные формы повторов — как мы имели возможность увидеть и увидим в дальнейшем еще более четко — играют служебную роль в рамках структуры текста; их невозможно вычленить как внешние стилистические украшения. Таким образом, нет никакой необходимости тревожить греческую теорию для того, чтобы объяснить стилистические особенности речи о родосцах. С большей последовательностью и более содержательно повторы слов объясняются архитектоникой текста как такового; этот результат подтверждает преимущество имманентной интерпретации перед литературно-теоретической. Даже если Катон знакомился с греческими риторика- ми, он как римлянин-практик умел употреблять фигуры речи задолго до того63, как смог бы их назвать по имени.
Расстановка слов
а) архаическое «нанизывающее» расположение слов
РАСПОЛОЖЕНИЕ СЛОВ «В РАЗРЯДКУ» (ГИПЕРБАТ)
Тесно связанные между собой главные слова раздвигаются «гипербатом» и становятся от этого более выразительными, как бы печатаются вразрядку: hostes voluisse fieri, врагами хотели стать. Точно так же: пипс derepente... relinquemus, вдруг... оставим и в той же фразе — ea... tanta bénéficia, такие... благодеяния. Здесь речь идет не об «артистических», но о «естественных» блоках, которые позволяет создавать любой язык со свободным порядком слов. В основе лежит инстинктивное стремление в каждом случае на первое и на последнее место предложения или колона поставить важное слово.
Хиастическая расстановка может подчеркнуть антитезу: 165, voluissefacere... facere occupabimus?Еще эффектнее хиазм во фрагменте 169: Rodiensis superbos... superbior quam nos. О фрагменте 168 см. следующий раздел.
КОЛЬЦЕВАЯ КОМПОЗИЦИЯ Во фрагменте 168 благодаря чередованию facere —fecit, fecerunt — facere возникает кольцевая композиция. Вообще начальное и конечное расположение союзов и глаголов именно в речи о родосцах выполняет функцию раскрытия формы:
Отрывок66 состоит из двух частей, каждая из которых начинается с atque; обе членятся союзом sed. Глагол arbitror появляется в начале первой половины и в конце как первой, так и второй. При этом noluisse в первом предложении стоит на первом и на предпоследнем месте; во втором предложении соответственно —fuerunt и fuisse. Таким образом в каждом случае замыкается кольцо — отличительный признак древней речи. Архаическая кольцевая композиция воплощается в архитектонике катоновской фразы с италийской четкостью.
Заключение
Можем ли мы признать правоту Геллия, когда он утверждает, что Катон в речах использовал все риторические средства? По мнению Лео67, из описания Геллия косвенным образом вытекает, «что речь не обладала диспозицией, выстроенной в соответствии с требованиями греческой риторики, с последовательным, по пунктам, представлением вопросов, заключающихся в сути дела»68. Но для Лео остается весьма сомнительным, что греческое учение о стиле могло бы стать определяющим для разработки деталей69. Лео не убедили примеры, которые Норден считает «грецизмами»70; еще сегодня Г. Кронассер оспаривает греческое влияние на катонов язык71; Р. Тилль также приводит свои наблюдения над греческими элементами у Катона не без скепсиса72. Тилль вслед за Лео с полным правом задает вопрос — может быть, позднейшая риторика просто пыталась подогнать раннее искусство Катона под свои привычные схемы?73
А. Д. Леман разбирает начало речи о родосцах с точки зрения греческой риторики74. Он готов (может, даже слишком готов) принять риторические категории мысли, которые находит у Геллия. Он соглашается с классификацией речи как политической suasio (убеждения) в духе genus deliberativum (рассуждения). Он находит во вступлении такие пункты, как utile, tutum и honestum в их взаимном сочетании. Это делает возможным отклонить критику Тирона; тот ведь судит с точки зрения tutum, а Катон — с точки зрения honestum. Здесь его взгляд не ошибся, но — должен ли был практикующий политик выяснять решение столь часто встающего вопроса, является ли что-то опасным, или же полезным, или нравственным, по греческим учебникам риторики?
Леман, как и Геллий, говорит об «энтимемах»75. Во фрагменте 167 он находит complexio76 и во фрагменте 196 — napâSoÇov в сочетании с traductio. В этом отношении наше исследование рекомендовало повышенную осторожность. Функция словесных повторов в общем контексте указывает на то, что речь идет не о внешнем применении декоративных средств. Так зачем же наклеивать ярлыки? Сам Леман, несмотря на использование риторической терминологии, осторожно подходит к вопросу об использовании Катоном греческой риторической техники. Правда, он готов отнести греческие риторические труды к числу книг, в которые Катон «заглядывал»77; согласимся с этим. Кроме того, он находит и греческую политическую теорию в виде сочетания
evSaipovîa (процветания), vßpig (высокомерия) и rpvcprj (роскоши)76. На точки соприкосновения с Полибием в области теории государства указывал уже Д. Кинаст79. Поскольку здесь имело место и личное знакомство, трудно возразить что-либо существенное против этой конструкции; однако сама по себе мысль настолько банальна и очевидна, что на самом деле в этом случае не было никакой необходимости в греческом источнике.
Наше истолкование, таким образом, позволяет с большей решительностью, чем прежде, констатировать по поводу столь часто переоцениваемого греческого влияния на Катона: если Геллий утверждает, что Катон владеет всеми родами риторического оружия80, то это значит — по меткому выражению Лео — то и только то, как если бы то же самое было сказано о Гомере81.
Что касается стиля речи, мы установили его архаический характер в формах нанизывающего сочетания предложений, в кольцевой композиции и в нагромождении синонимов, свойственном определенным частям, прежде всего началу, где Катон использует сильнодействующие языковые средства, изображая избыток радости, препятствующий правильному размышлению. Аналогичные вещи встретим мы и в Origines с их торжественным противопоставлением греческого культа героев и римской простоты. В обоих случаях богатый ornatus целесообразен и применяется не без скрытой иронии. Благодаря стилистическим преувеличениям Катон доводит радостное настроение ad absurdum и непосредственно после этого обращается к трезвым репликам.
Таким образом мы достигли понимания одной из сторон катоновского своеобразия. Форма мысли, которую мы наблюдали в предисловии в De agriculture, которая, несмотря на «закон растущих колонов» — т. н. «закон Бегагеля», — предполагает, что за более длинным и подробным колоном следует краткий, актуальна и для речи о родосцах82. Находчивость Катона83, безусловно, еще более ценная в сенатских дебатах, чувствуется и в своеобразном фразовом строении заранее отделанных речей: сначала развернутая, умышленно обстоятельная подготовка, затем молниеносный, надежно разящий цель удар.
III. Римский Леонид84
Пунийский полководец на земле Сицилии во время первой войны с Карфагеном наступает навстречу римскому войску; он занимает холмы и подходящие места первым. Римские солдаты — как следует в силу природы вещей — проникают в местность, подверженную коварству и погибели. Некий трибун приходит к консулу и открывает ему, что конец близок, поскольку место неблагоприятно и враги стоят вокруг. «Я советую — сказал он, — если ты хочешь спасти положение, срочно отрядить каких-нибудь четыреста солдат к этой бородавке, — именно так Катон называет возвышенное и труднодостижимое место — и настоятельно просить их и приказать им овладеть ею; как только враги увидят это, как раз самые отважные ибоеготовные бойцы отклонятся к ней и будут связаны исключительно этой задачей. Эти четыреста без сомнения будут все перебиты. Между тем, пока враги будут заняты этой борьбой на уничтожение, у тебя будет время вывести войско из нынешнего места. Иного нет никакого пути к спасению». Консул ответил трибуну, что все это кажется ему хорошо продуманным и дальновидным; «но, — сказал он, — «кто отыщется, готовый вести четыреста солдат туда против вражеских подразделений, построенных клином». «Если ты, — сказал в свою очередь трибун, — не найдешь никого другого, можешь употребить меня для этого испытания; я отдаю мою жизнь тебе и государству». Консул благодарит трибуна и осыпает похвалами. Трибун и четыреста человек отправляются в путь на смерть. Враги очень удивляются их отваге и выжидают, куда они отправятся дальше. Но когда становится ясно, что цель их марша — занятие «бородавки», карфагенский полководец посылает против них пехоту и конницу, отважнейших людей, которых он имел в своем войске. Римские солдаты оказываются в окружении, начинают защищаться; завязывается бой, долгое время сомнительный. Наконец побеждает численное преимущество. Все четыреста и еще один падают, пронзенные мечами или осыпанные метательным оружием. Между тем консул, пока бьются в этом бою, тайно со своими отодвигается в безопасные и высоко расположенные места.
Но что с этим трибуном, предводителем четырехсот солдат, произошло в сражении благодаря божественным судьбам, мы прибавили не собственными словами, но словами самого Катона: «Бессмертные боги одарили военного трибуна счастьем, как то соответствовало его храбрости. Дело закончилось ведь следующим образом: хотя он был неоднократно ранен, однако его голова осталась незадетой, и его нашли среди мертвых, истощенного от ран и от потери крови. Его подняли, он поправился и позднее часто служил государству смелыми и изрядными подвигами. Тем, что он увел этих солдат, он спас остальное войско. Но в оценке одного и того же славного дела есть большое различие в зависимости от места88. Спартанец Леонид совершил при Фермопилах нечто подобное — и благодаря его деяниям вся Греция испытывает к нему ему чрезвычайную благодарность и воздает ему почести и прославляет его памятниками его славного подвига — картинами, статуями, почетными надписями, историческими повествованиями и другими способами засвидетельствовали они свою глубочайшую благодарность за этот поступок; но военному трибуну за его деяния досталась лишь скупая похвала, хотя он совершил то же самое и спас положение дел для Рима.
і. Вводные замечания
Стиль исторического труда Катона Э. Норден89 называет «кратким, дюжим, мощным» и «много более развитым, чем в дидактическом труде». По Ф. Лео90 в Origines стилистически не стоит считаться со слишком сильным греческим влиянием — кроме того, что на материале лежит греческий отпечаток и что сам факт сочинения книги — уже дело «греческое». Важна констатация, что стиль Origines — более высокий, чем в De agricultura91. А. Д. Леман92, исходящий из теории литературы, судит об исторической и литературной ценности Origines куда более сдержанно, чем Лео93, и выше расценивает греческое влияние. У Катона было правило в греческие книги «заглядывать, но досконально их не изучать» (inspicere, non perdiscere). Он заимствовал оттуда в духе «умолчания и соперничества», который был свойствен и кружку Сципионов (70).
Вызывающе и суждение Лемана о стиле Origines: «Это интересный пример исторического стиля Катона, или, скорее, отсутствия исторического стиля» (71). Основная характерная черта рассматриваемого текста, в его глазах, — «коллоквиализм без претензий» (71). Поскольку в этом пункте мы не можем согласиться с Леманом, нам придется прибегнуть к более детальному анализу. Он порицает бесконечные повторы использования is и -que, используемые для координации подчиненных реплик всякого рода. Первое явление хорошо известно по Плавту, второе встречается уже в De agricultura (praef.). Есть также свободные относительные придаточные, как quod... defluxerat и qui... fecit. Все же Леман замечает внезапное повышение стилистического регистра в отрывке о Леониде с помощью парономасии (gloriam — gratiam) и «эпических» слов (claritudinis inclitissimae; трудно, однако, себе представить, как слово claritudo могло бы подойти эпическому размеру). Кроме того, он отмечает использование -ere, окончания, которое, как представляется, соответствует более высокому стилистическому уровню (ср. у Саллюстия). С содержательной точки зрения Леман находит здесь рефлекс греческой теории о соотношении между доблестью (virtus, àperrj) и удачей (fortuna, rtftfj). Сопоставление между неизвестным римлянином и Леонидом должно было бы иметь в качестве предпосылки убежденность о пользе и необходимости римской национальной историографии94.
Леман указывает на общую черту Катона и Полибия: последний, имея весьма умеренные стилистические претензии, как представляется, весьма дорожит катоновским rem tene, verba sequentur как противовесом литературно-стилистическим амбициям эллинистической историографии. В этом отношении Полибий действует очень по-римски. Но утверждение Лемана, что Катон ни в коем случае не прилагал стилистическую мерку к римской историографии95, основано на недоразумении. Из фрагментов он выводит даже то заключение, что тщательность отделки в Origines была много меньшей, чем в речах. Однако же он отметил «привкус честности, прямоты и суровости» (71). Как же можно тогда объяснить себе воодушевленные отзывы Цицерона о Катоне и сознательное подражание Саллюстия96 Катону?
По существу лемановское рассмотрение стиля Катона в Origines означает шаг назад сравнительно с Лео. Не признавая наличия исторического стиля у Катона, Леман вступает в противоречие с фактами. Достаточно вспомнить о том, что уже в первом предложении Origines можно заметить архаизирующую стилистическую тенденцию: Катон употребляет местоименную форму ques, которая уже в его время отмерла в повседневной речи и в менее высоких литературных жанрах. Точно так же частое употребление в Origines союза atque97, который в De agricultura отступает на второй план сравнительно с et, указывает на стремление к стилистической отделке в более «высоком» ключе. Невозможно и оспаривать, что в определенных местах скапливаются архаические слова и поэтизмы. В сочинительной структуре предложений нельзя усматривать только влияние языка повседневного общения. Как вообще мог бы Катон, строго говоря, первый достойный упоминания латинский прозаик, последовательно писать периодами? Чтобы такая форма самовыражения в прозе стала возможной, язык должен был приобрести значительную гибкость; и в этом направлении Катон сделал большой шаг. Как уже было сказано, никоим образом нельзя упускать из виду различие между «повседневной речью» и «устной речью» как элементами стиля. В качестве образца для сравнения — язык и структура предложения в раннегреческом эпосе не имеют ничего общего с повседневной речью, но во многих отношениях обладают чертами «устной». Это справедливо и для языка римского права, и для художественного языка Катона, — мы уже неоднократно указывали его римские корни. Что же удивительного, если структура предложения у него в некоторых вещах напоминает о своем происхождении из сферы устной речи? Если рассматривать детали, то вещи, которые Леман приводит в доказательство своей точки зрения, также под вопросом98. Как доказательство принадлежности определенных мест в рассказе о Цедиции более низкому стилистическому уровню он приводит только обозначение verruca («земляной бугор»). Но суждение Квинтилиана99, что это слишком низкое выражение, не может быть безоговорочно отнесено ккатоновским временам. Если искать древнелатинских свидетельств, остаешься с одним стихом, процитированным Квинтилианом. Леман молчит о том, что было решающим для суждения о стилистическом регистре слова verruca в старолатинское время, — а именно, что это стих из трагедии. При ближайшем рассмотрении как раз то самое место из Квинтилиана, которое приводит Леман, говорит не за его точку зрения, а — со всей решимостью — против нее.
По мнению Лемана, Катон подвергал речи более тщательной стилистической отделке, нежели Origines. Это неправдоподобно само по себе, поскольку Катон перерабатывал свои речи, прежде чем включить их в Origines, и именно с этой целью. Следовательно, новая рамка должна была быть более притязательной100.
г. Содержание и форма
К счастью, с рассказом из катоновских Origines мы знакомы в точности. Геллий сохранил его для нас частично в дословной передаче, частично — в достоверном парафразе101. Пизани, например, интерпретирует этот последний, как будто бы он был практически идентичен тексту Катона102. Мы введем небольшие ограничения, но словарь настолько «катоновский», что вряд ли остаются сомнения в стилистической достоверности пересказа. Прежде всего Геллий сохранил последовательность фактов и основную повествовательную линию; структура катонова рассказа предстает в этом изложении со всей четкостью103.
Конструкция с герундием in expectando sunt, выжидают, похожая на английскую «progressive form», делает более четким состояние выжидающих110. Не очень часто употребляется, но тем более выразителен гипер- бат: alia nisi haec salutis via nulla est, иного нет никакого пути к спасению; quisnam erit, qui ducat, кто отыщется, готовый вести. В обоих случаях подчеркнутые слова подтянуты к началу и концу предложения и таким образом определяют его структуру. Пристального рассмотрения заслуживает фраза, выстроенная по принципу осевой симметрии: ego hanc tibi et reipublicae animam do, я эту тебе и государству жизнь отдаю. В расстановке слов здесь сказывается тенденция сдвигать местоимения друг к другу, — ее мы можем наблюдать у Катона и в иных случаях111. Затем здесь нужно отметить наглядное вплоть до жеста употребление местоимения hic применительно к собственной персоне — это первобытная черта, придающая изображению особую убедительность112.
Более точного исследования в стилистическом аспекте заслуживает финальная оценка, которую Гел- лий цитирует из Катона дословно. В противоположность Пизани, — он удивительным образом прерывает языковую интерпретацию именно там, где парафраза Геллия переходит в собственные слова Катона, — мы в нашем истолковании уделим достойное внимание этому отрывку.
Подчеркнув отдельные языковые и стилистические черты, насколько их можно рассмотреть у Геллия, мы обратимся к структуре рассказа в целом.
Поделиться книгой: