Помоги проекту - поделись книгой:
Михаэль фон Альбрехт
Москва, 2014
Михаэяь фон Альбрехт
Истолкования. — М.: Издательство
«Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина», 2014, 400 с.
15ВИ 978-5-87245-174-7
Книга Михаэля фон Альбрехта появилась из академических лекций и курсов для преподавателей. Тексты, которым она посвящена, относятся к четырем столетиям — от превращения Рима в мировую державу в борьбе с Карфагеном до позднего расцвета под властью Антонинов. Пространственные рамки не менее широки — не столько даже столица, сколько Италия, Галлия, Испания, Африка. Многообразны и жанры: от дидактики через ораторскую прозу и историографию, через записки, философский диалог — к художественному письму и роману. Наряду с общеизвестными писателями восстановлены в правах и те, кого сегодня читают меньше. Особое внимание автор уделяляет языку и стилю, и прежде всего — пограничным областям между литературоведением и лингвистикой: синтаксису, стилистике, риторике, структуре повествования. Книга может быть использована как учебное пособие для изучающих латынь.
Перевод с немецкого А. И. Любжина
18ВЫ 978-5-87245-174-7 © Издательство «Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина», 2014
Предисловие к третьему изданию7
Предисловие к первому изданию9
М. Порций Катон (234-149 г. до р. х.)15
I. О СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ15
И. РЕЧЬ В СЕНАТЕ В ЗАЩИТУ РОДОСЦЕВ
Гай Гракх(154-121 г. до р. х.)
и Цицерон (106-43 г. до р. х.)64
I. Г. ГРАКХ: ИЗ РЕЧИ «DE LEGIBUS PROMULGANDIS» (ОБ ОБНАРОДОВАНИИ
ЗАКОНОВ, 122 Г. ДО P. X.)64
И. ЦИЦЕРОН ПРОТИВ ВЕРРЕСА65
Глава III. Цезарь (100-44 г. до р. х.)94
НАДГРОБНАЯ РЕЧЬ В ЧЕСТЬ ЮЛИИ
(69 Г. до р. х.)94
РАССУЖДЕНИЕ И МОЛНИЕНОСНОЕ
ДЕЙСТВИЕ (GALL. 7, 27)IOI
Глава IV. Саллюстий (р. в 86 г. до Р. х.)114
тщеславие114
ПОБЕДА ЧЕРЕЗ ПРЕДАТЕЛЬСТВО128
I. КВ. КЛАВДИЙ КВАДРИГАРИЙ (ЭПОХА СУЛЛЫ)1Д2
И. Т. ЛИВИЙ (59 Г. ДО Р. X. — 17 Г. ПО Р. X.)144
Глава VI. Два философских текста165
ЦИЦЕРОН (106-43 Г. ДО Р. X.)
ЗЕМНАЯ СЛАВА И ИСТИННОЕ БЕССМЕРТИЕ165
СЕНЕКА (f 65 Г. ПО P. X.) О ЦЕННОСТИ ВРЕМЕНИ l8l
Глава VII. Петроний(+вероятно 66 г. по р. х.)200
ЗАСТОЛЬНАЯ БЕСЕДА В «САТИРИКОНЕ»200
Глава VIII. Тацит(коне. 97 г. по р. х.)216
I. РЕЧЬ ИМПЕРАТОРА КЛАВДИЯ.
Оригинал и литературная переработка216
И. ТАС. ANN. 11, 24223
Глава IX. Плиний Младший(консул юо г. по р. х.)253
ОХОТНИЧИЙ ТРОФЕЙ ПИСАТЕЛЯ253
Глава X. Апулей(р. ок. 125 г. по р. х.)262
НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА ИЗБАВЛЕНИЯ2б2
ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ К РАССМАТРИВАЕМЫМ АВТОРАМ С ОСОБЫМ ВНИМАНИЕМ К ВОПРОСАМ
ЯЗЫКА И СТИЛЯ376
Настоящая книга, возникшая из академических лекций и курсов для преподавателей, выросла из практики и предназначена для практических целей. Автор испытывает чувство радости и благодарности, поскольку его труд был вполне благосклонно встречен критикой и нашел многочисленных читателей среди университетских и гимназических педагогов, студентов и школьников старшей ступени, которым он желал быть полезным. О выходе второго, просмотренного издания (1983 г.) позаботился незабвенный Лотар Штим (ныне его уже нет в живых), истинный мастер издательского ремесла, которому книга 1971 года обязана художественным совершенством верстки, печати и переплета; в 1988 году у автора появилась возможность включить дополнения, накопившиеся со временем и предназначенные для третьего немецкого издания, в мастерский английский перевод Нила Ад-, кинса — книги, которой повезло попасть в хорошие руки Френсиса и Сандры Кэрнз.
Автор с удовольствием пошел навстречу инициативе Francke Verlag — сделать Мастеров римской прозы в виде карманной книжки доступными еще более широкому кругу читателей. Оправдавший себя общий замысел остался прежним. Разумеется, в текст
вошли дополнения; предназначенные для третьего издания; кроме того, были приняты во внимание письма и замечания коллег. В особенности мы благодарим профессора Герхарда Перла (Берлин), которому обязаны важными соображениями о чтении Клавдиевой надписи. И наконец — новая избранная библиография открывает доступ к научным исследованиям.
Тексты, которым будет посвящена эта книга, относятся к четырем столетиям — от превращения Рима в мировую державу в борьбе с Карфагеном до позднего расцвета под властью Антонинов. Эстетическая дистанция может быть велика, но при этом в них отражается определенный процесс: сила и свежесть вначале, острота противостояния в эпоху Гракхов, сул- ланская анналистика, эпоха Цезаревых войн, вспышки духовной борьбы в последних усилиях гибнущей республики, реформы Августа с их утонченными грезами о величии праисторического времени, призывный голос проповедника и скептический — романиста перед фасадом нероновского дворца, долгожданная возможность вздохнуть полной грудью при Траяне, откровенность ро$Ьфе$Ыт и умственный комфорт образованного сословия — вторая софистика в качестве заключительного аккорда с ее экуменическим настроением и мистической подкладкой.
Пространственные рамки не менее широки — не столько даже столица, сколько Италия, Галлия, Испания, Африка; все они давали Риму писателей.
Многообразны и жанры: от дидактики через ораторскую прозу и историографию, через записки, философский диалог — к художественному письму и роману.
Выбирая из неизмеримого количества образцов, оставляешь в стороне авторов учебной литературы, юристов, произведения, написанные на канцелярском языке и не имеющие литературной обработки письма, а прежде всего — христианскую литературу; все это области, заслуживающие отдельного разговора. Но в этих заранее наложенных границах мы стремились к многообразию: наряду с общеизвестными писателями восстановлены в правах и те, кого сегодня читают меньше; среди них — тот, кем парадоксальным образом пренебрегала и наука о языке, и наука о литературе, первый римский прозаик Катон, а также Гай Гракх — один из величайших ораторов Рима. Тот, кому кажется, что для Цицерона один философский текст и два отрывка из речей — слишком мало, может обратиться к моему подробному рассмотрению цицероновского языка и стиля в Realencyklopädie Pauly-Wissowa (Suppl. XIII) и в моей книге Cicero’s Style, Leiden 2003. В остальном же — при всех усилиях дать представительную подборку — любое решение в определенной степени субъективно; мы можем сказать вместе с Квинтилианом1 : Sunt et alii scriptores boni, sed nos genera degustamus, non bibliothecas excutimus.
У нас не было намерения создать полноценную замену истории литературы или без пропусков представить развитие латинского прозаического стиля; равным образом мы не желали состязаться с монументальной Antike Kunstprosa Нордена или Orationis ratio Лемана, чьей отправной точкой в гораздо большей степени является античная теория литературы, нежели истолкования.
Наша цель и конкретнее, и скромнее: путем интерпретации показать обширные возможности римского прозаического искусства, опираясь на формально и содержательно значительные и важные тексты: нельзя и надеяться овладеть всеохватными представлениями иначе, нежели через отдельные примеры.
Особое внимание мы уделяли языку и стилю2, и прежде всего — пограничным областям между литературоведением и лингвистикой: синтаксису, стилистике, риторике, структуре повествования. Часто мы пользовались предоставлявшейся возможностью сделать видимой внутреннюю сторону риторики и восстановить ее подобающее место в античной интеллектуальной жизни — нет, риторика — не мертвый перечень технических приемов, а живая практика мышления и речи! Когда же идет речь о повествовательных текстах, мы продолжаем разрабатывать вопрос, который точно сформулирован в другом месте3, — о повествовательной структуре как «синтаксисе» не отдельного предложения, а целых текстов. Разумеется, особенности каждого текста как такового были для нас важнее рубрикации. Находясь между Сциллой детерминизма, не желающего знать ничего, кроме стиля эпохи и жанрового стиля, и Харибдой поспешных индивидуально-психологических заключений, имеет смысл еще раз сосредоточить взгляд на свободе личности и творческой уникальности произведения, не "упуская при этом из виду ни предмета, ни социального контекста.
Проза как литературная форма изображения уже в силу своей неразрывной связи с вескостью «вещей», предметного содержания текста, соответствует одной из сторон римскости; иные тенденции дозволяли углубленный и утонченный подход — «римской» является социально-психологическая компонента, на всем ее протяжении — от общения между людьми и до политики, «римской» будет и автостилизация индивидуальности под маской произведения, но прежде всего к «римскому» относится строгое, музыкально-архитектурное чувство формы.
Программа рассмотрения истории языка как истории духа здесь выдвигаться не будет; учитывая значимость эстетической формы и дистанции между переживанием и высказыванием, каждому новому случаю необходимо уделить достаточное внимание как таковому. Тем не менее наши истолкования могут побудить рассмотреть подробнее, как то или иное ключевое слово, сначала употребляемое без рефлексии, затем переживает момент интеллектуального «просветления», вскоре внутренне опустошается и становится добычей иронии, а в конечном итоге обретает новую ценность как отражение философской позиции или религиозной предопределенности.
Хотелось бы, чтобы намеренное многообразие путей истолкования, избранных в соответствии с особенностями текстов, было воспринято как побуждение к исследованию латинского языкового искусства4.
Книга посвящена моим ученикам.
(234-149 г. до Р. X.)
О СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ ПРЕДИСЛОВИЕ5
Справедливо6, что иногда лучше составить себе состояние с помощью торговых дел — не будь это столь рискованно, — а также давать деньги в рост, будь это только нравственно. Наши предки придерживались того мнения7 и в соответствии с ним положили в законах: вор должен быть приговорен к уплате вдвое, ростовщик — в четыре раза. Насколько хуже вора был, по их мнению, ростовщик как согражданин, можно соответственно определить по этому. Если они хвалили дельного человека, то хвалили его так: «Дельный земледелец и дельный сельский хозяин». Тот, кого хвалили так, получал, по их мнению, наивысшую похвалу. Торговец, однако, по моему мнению, деятелен, ревностен в помышлениях о прибыли, но, как сказано, подвержен опасностям и несчастьям. Но из сельского сословия выходят самые отважные солдаты, и им выпадает заработок самый чистый, постоянный и такой, которому меньше всего завидуют, и люди, занимающиеся этой деятельностью, менее всего склонны к злым помыслам. Но назад, к делу, к заявленному намерению. Это8 будет начало —
Вводные замечания
«Более благоприятную почву [нежели поэзия] предоставила ему проза, и со всей свойственной ему многосторонностью и энергией он отдался тому, чтобы создать прозаическую литературу на родном языке»9. Как и Т. Моммзен, Э. Норден признает10, что Катон был не только противником, но и учеником греков; сужая смысл нравственного изречения Цицерона в духе психологии стиля, он понимает язык Катона как выражение его личности11. Сопоставляя дикцию дидактического произведения о сельском хозяйстве с «намного более развитым» стилем историографического труда12, он находит ее «совсем сырой»; к тому же, разумеется, и в рамках De agricultura следует проводить различие между стилем вступления и собственно дидактической частью.
Тщательную отделку praefatio, ее «намеренное словесное изобилие и нечто вроде фигуры речи в повторениях и противопоставлениях» признал Ф. Лео13. А. Кап- пельмахер14 в свою очередь отметил, что, кроме того, все предисловие членится, по принципу древнеиталийского сакрального языка, на отвечающие друг другу части, в то время какЛеман искал в нашем тексте использования принципов греческой риторики15, исходя прежде всего из понятий periculum (опасность) и honestum (нравственное)16. Оба аспекта рассматриваются в предисловии Катона в такой последовательности: abba. Эта отмеченная уже Бюхнером17 хиастическая структура, по Леману, ближе античному мироощущению, чем та, которая кажется более естественной нам, — ab ab, где ход мысли повторяет свое начало. Таким образом, что допускает и Леман, кольцевая композиция может восходить не только к влиянию греческой риторики. Имело бы смысл вдобавок уточнить, что эта форма, если и не стоит непременно рассматривать ее как наиболее естественную для античности, совершенно однозначно представляет собой архаический структурный тип18. Для Лемана тема praefatio развивается в соответствии с теЪка KefdXaia generis deliberativi. Катон ставит на передний план utilitas — пользу сельского хозяйства, его свободу от periculum и его ценность как honestum.
Предисловие дидактического труда тогда должно рассматриваться как зиавю в миниатюре, увещание заниматься традиционной для римлян деятельностью — обрабатывать землю.
М. Фурманн высказывает сомнения насчет применимости эллинистических категорий к предисловию Катона19. Но Т. Янсон соглашается с Леманом20. Катон, правда, мог быть знаком с эллинистической риторикой21; но упомянутые аспекты с полной очевидностью вырастают из сути дела; характер като- новских выражений, в высочайшей степени обусловленный предметом, делает для филолога задачу провести грань между природой и искусством прямо-таки неразрешимой. По Ф. Клингнеру, уже то, что Катон исходит из наличия разных способов зарабатывать себе на жизнь (земледелие, торговля, финансы), указывает на греческое влияние22. Одно можно считать установленным твердо: форма предисловия не определяется эллинистической риторикой как таковой, его кольцевая композиция архаична. Архаика сказывается и в языке23: паратаксис24, изобилие, нагромождение синонимов25, словесные повторы26, аллитерации27.
Янсон28 стремится отдать должное разветвлению мысли в предисловии, проводя различие между этической и экономической аргументацией. По его мнению, с этическим аргументом не согласуется то, что Катон — приверженец плантационного сельского хозяйства эллинистической эпохи29, а в этих обстоятельствах владелец поместья, живущий в городе, вряд ли на собственном опыте испытывает нравственную пользу сельских трудов30. В то время как аргументы морального толка предполагают условия, которых уже больше не было в наличии, экономические доводы, предлагавшие предпочтительную форму вложений, могли бы серьезно заинтересовать представителей одного с Катоном сословия. Таким образом, Янсон приходит к результату, подтверждающему скорее «эллинистический» образ Катона у Кинаста31, нежели клингнеровский32, хотя Янсон и пытается отдать должное обоим способам истолкования33. Правда, янсоновская аргументация затрагивает больше содержательную, чем формальную сторону ргае/аИо. Таким образом, представляется оправданным новое исследование стилистического облика этого значимого вступления.
СтрУКТурА ПРЕДЛОЖЕНИЯ
В нашем тексте последовательно осуществляется склонность к параллельному структурированию предложения34. Но не следует упускать из виду, что тенденция к параллелизму не является однозначно господствующей. Наряду с ней есть еще одна, также не дающая забыть о себе: вторая часть предложения по большей части выходит — вопреки «закону растущих колонов!» — короче, чем первая. Таким образом возникает впечатление резкости — следствие очень своеобычного катоновского ритма35. При этом меткое замечание приберегается к концу фразы:
В одном случае как «пауза для большего эффекта» предшествует вставка, усиливающая воздействие заключительных слов: verum, ut supra dixi, periculosum et calamitosum. В других случаях подчеркнутое demonstra- tivum придает концу фразы остроту: hinc licet existimare.
Во всем тексте господствует пристальное внимание к значению первого и последнего элемента фразы; при этом расположение в конце значимых, насыщенных смыслом слов в сочетании со сжатием предложения в его второй части, как представляется, — катоновский структурный принцип.
Поделиться книгой: