Исторический капитализм. Капиталистическая цивилизация

Это кажется настолько очевидным, что остаётся лишь удивляться: почему эти движения основывали свою стратегию на такой внешне самопораженческой цели. Ответ прост: в данной политической структуре исторического капитализма у них не было большого выбора. Казалось, что более многообещающей стратегии просто нет. Захват государственной власти по крайней мере обещал в какой-то степени изменить баланс сил между борющимися группами. Иными словами, захват власти представлял собой реформу системы. Реформы действительно улучшали ситуацию, но всегда за счёт обязательного усиления системы.

Можем ли мы в связи с этим охарактеризовать деятельность мировых антисистемных движений за полтора с лишним столетия как всего лишь усиление исторического капитализма путем реформизма? Нет, поскольку политическая жизнь исторического капитализма не сводилась к политике отдельных государств. Она включала также политическую жизнь межгосударственной системы. Антисистемные движения с самого начала существовали не только сами по себе, но и как коллективное целое, хотя и никогда не были бюрократически организованы. (Многочисленные интернационалы никогда не включали в себя все эти движения.) Ключевым фактором силы любого такого движения всегда было существование других движений.

Эти последние обеспечивали любое такое движение тремя видами поддержки. Наиболее очевидной являлась материальная; она была полезной, но, возможно, наименее важной. Второй была отвлекающая поддержка. Например, способность сильного государства вмешиваться в дела более слабого государства и действовать против антисистемного движения в нём зависела от того, как много своих проблем стояло у него на непосредственной политической повестке дня. Чем больше то или иное государство было занято своим местным антисистемным движением, тем меньше возможностей у него оставалось, чтобы заняться далеким антисистемным движением. Третий и самый существенный вид поддержки находился на уровне коллективной ментальности. Движения учились на ошибках друг друга и ободрялись тактическими успехами друг друга. А усилия движений по всему миру влияли на общую мировую политическую атмосферу — ожидания, анализ возможностей и т. п.

По мере того как антисистемные движения множились, играли всё более заметную роль в истории и добивались тактических успехов, они казались сильнее как коллективный феномен. И поскольку они казались сильнее, они были и в реальности сильнее. Большая коллективная сила в мировом масштабе служила противовесом «ревизионистским» тенденциям движений, взявших государственную власть, — не более, но и не менее того; воздействие этой коллективной силы на подрыв политической стабильности исторического капитализма было сильнее, чем сумма укрепляющих систему воздействий захвата государственной власти сменявшими друг друга отдельными движениями.

Наконец, ещё один фактор имел значение. По мере того как распространялись обе разновидности антисистемных движений (рабочие социалистические движения — из нескольких сильных государств на все остальные, националистические — из немногих периферийных зон во все другие), различия между двумя видами движений всё больше стирались. Представители рабочих социалистических движений уяснили, что националистическая тема оказалась центральной для их мобилизационных усилий и для осуществления ими государственной власти. Участники же националистических движений обнаружили противоположное: чтобы эффективно мобилизоваться и управлять, им надо было направить чаяния рабочей силы в русло темы эгалитаризма. По мере того как задачи двух движений стали активно совпадать друг с другом, а их организационные формы начали постепенно исчезать как отдельные или просто объединяться в единую структуру, мощь антисистемных движений, особенно взятых как единое целое, резко увеличилась.

Одной из сильных сторон антисистемных движений стал их приход к власти во многих государствах, что изменило текущую повседневную политическую жизнь мир-системы. Однако эта сильная сторона одновременно является и слабой, поскольку так называемые постреволюционные режимы продолжают функционировать как часть общественного разделения труда исторического капитализма. Таким образом, волей-неволей они действовали под неослабным давлением импульса (drive) к бесконечному накоплению капитала. Политическим последствием этого в странах, где победили антисистемные движения, была продолжающаяся эксплуатация рабочей силы, пусть во многих отношениях в ослабленной и смягчённой форме. Такое положение вело к внутренним напряженным отношениям, подобным тем, что существовали в государствах, в которых никаких революций не было. Это, в свою очередь, породило новые антисистемные движения в послереволюционных государствах. Борьба за преимущества (benefits) шла как внутри этих послереволюционных государств, так и повсюду в мире, потому что в рамках капиталистической мир-экономики императивы накопления пронизывают всю систему в целом. Изменения в государственной структуре изменили политику накопления, но они до сих пор не в состоянии устранить ее.

Исходно мы отложили вопросы: насколько реальными были те преимущества, которые обеспечил исторический капитализм? Насколько серьёзно изменилось качество жизни? Теперь ясно, что простого ответа нет. «Для кого?» — должны спросить мы прежде всего. Исторический капитализм создал значительную массу материальных благ, но он породил и столь же значительную поляризацию в вознаграждении. Многие получили огромные блага, но ещё у большего числа людей реальные доходы уменьшились, а качество жизни ухудшилось. Поляризация происходила и в пространстве, и поэтому казалось, что в некоторых зонах её не было. И это тоже результат борьбы за преимущества. География преимуществ часто менялась, скрывая, таким образом, реальность поляризации. Однако на протяжении всей временно-пространственной зоны, охватываемой историческим капитализмом, бесконечное накопление капитала означало непрерывное расширение реального разрыва в вознаграждении.

ГЛАВА III: Истина как опиум: рациональность и рационализация.

Исторический капитализм является прометеевским в своих устремлениях. Хотя научные и технические изменения представляют собой константу исторической деятельности человека, только при историческом капитализме постоянно присутствующий в ней Прометей был «раскован», как выразился Дэвид Ландес. Распространённое представление о базовом коллективном образе научной культуры исторического капитализма заключается в том, что его творили благородные рыцари в борьбе с упорным решительным сопротивлением сил «традиционной» ненаучной культуры. В XVII в. это был Галилей против церкви; в XX в. — «модернизатор» против муллы. В любом случае утверждалось: идёт борьба «рациональности» против «суеверия» и «свободы» против «интеллектуального гнёта». Предполагалось, что это соответствует бунту буржуазного предпринимателя против аристократического землевладельца (landlord) в сфере политической экономии (и даже идентично ему).

Этот основной образ всемирной борьбы в сфере культуры имеет скрытую предпосылку, связанную с темпоральностью. Предполагалось, что «современность» (modernity) во временном отношении нова, тогда как «традиция» — стара и предшествует Современности; действительно, в некоторых системах представлений традиция была а-историчной и потому по сути вечной. Эта предпосылка исторически ложна, а следовательно, вводит в полное заблуждение. Многочисленные культуры, многочисленные «традиции», процветавшие во временно-пространственных рамках исторического капитализма, были не более «изначальными» (primordial) или архаичными, чем многочисленные институциональные структуры. Главным образом они суть порождения современного мира, часть возведённых им идеологических лесов. Связи разных «традиций» с группами и идеологиями, предшествовавшими историческому капитализму, существовали, конечно, в том смысле, что эти «традиции» часто создавались из уже существующего исторического и интеллектуального материала. К тому же утверждение (assertion) таких трансисторических связей играет важную роль в сплочении групп в их политико-экономической борьбе в условиях исторического капитализма. Однако если мы хотим понять культурные формы, которые принимает эта борьба, то мы не должны воспринимать их как нечто данное, и, в частности, мы не можем допустить трактовку этих «традиций» как действительно традиционных.

Именно в интересах тех, кто хотел облегчить накопление капитала, было создание рабочей силы в нужных местах и с минимально возможным уровнем вознаграждения. Мы уже видели, как более низкие уровни вознаграждения периферийной экономической деятельности в мир-экономике были обеспечены путём создания таких домашних хозяйств (household), в которых наёмный труд играл незначительную роль по сравнению с другими источниками дохода. Одним из путей, с помощью которых «создавались» такие хозяйства, т. е. с помощью которых их заставляли структурировать себя в качестве домашних хозяйств такого типа, была «этнизация» общинной (community) жизни при историческом капитализме. Под «этническими группами» мы понимаем крупные группы людей, за которыми закрепляются определённые профессиональные/экономические роли по отношению к другим таким группам, живущим в географической близости. Внешним выражением такого распределения рабочей силы становилась характерная «культура» этнической группы — её религия, язык, «ценности», особый набор форм (patterns) повседневного поведения.

Разумеется, я не считаю, что при историческом капитализме существовало нечто вроде настоящей кастовой системы. Однако если мы условимся о достаточно широкой трактовке профессиональных категорий, то я готов защищать следующий тезис: существует и всегда существовала довольно сильная взаимосвязь между этничностью и профессиональной/экономической ролью во всех временно-пространственных зонах исторического капитализма. Я считаю, что это распределение рабочей силы менялось со временем, и вместе с ним менялась этничность — в плане границ и определяющих культурных характеристик группы. Далее, я полагаю, что почти не существует корреляции между нынешним размещением этнической рабочей силы и формами деятельности тех групп, которые считаются предками нынешних этнических групп, в периоды, предшествовавшие историческому капитализму.

Этнизация мировой рабочей силы имела три главных последствия, которые играют важную роль в функционировании мир-экономики. Во-первых, она сделала возможным воспроизводство рабочей силы — не в смысле обеспечения достаточного дохода для выживания групп, а в смысле обеспечения достаточным количеством рабочих каждой категории с подходящим уровнем запросов, ожиданий дохода (размер дохода, его формы). К тому же именно потому, что рабочая сила была этнизирована, её распределение было гибким, подвижным. Этничность облегчила, а не затруднила широкомасштабную географическую и профессиональную мобильность. Под давлением меняющихся экономических условий всё, что требовалось для изменения размещения рабочей силы, — это чтобы несколько предпринимателей выступили инициаторами географического или профессионального перемещения и получили бы за это вознаграждение; это быстро становилось стимулом и для других представителей данной этнической группы изменить свое местоположение (to transfer locations) в мировой экономике.

Во-вторых, этнизация обеспечила встроенный «обучающий механизм» рабочей силы — значительная часть социализации в профессиональной деятельности стала проходить в рамках этнически определённых домашних хозяйств и, следовательно, за их счёт, а не за счёт предпринимателей или государств.

В-третьих (вероятно, это самое важное), этнизация обеспечила прочную форму для иерархии профессиональных/экономических ролей, обеспечив лёгкий код для общего распределения доходов — форму легитимации «традицией».

Именно это третье последствие было разработано в мельчайших деталях и сформировало один из важнейших столпов исторического капитализма — институциональный расизм. То, что мы подразумеваем под расизмом, имеет мало общего с ксенофобией, существовавшей в различных предшествовавших капитализму исторических системах. Ксенофобия буквально означала боязнь «чужака». Расизм при историческом капитализме — это не нечто по поводу отношения к «чужакам». Совсем наоборот. Расизм был способом, с помощью которого ограничивалось отношение друг к другу различных сегментов рабочей силы в рамках одной и той же экономической структуры. Расизм являлся идеологическим оправданием иерархизации рабочей силы и крайне неравного распределения её вознаграждения. Под расизмом мы понимаем набор (set) идеологических положений в комбинации с постоянным комплексом социальных практик, результатом которых было сохранение сильной взаимосвязи между этничностью и размещением рабочей силы во времени. Идеологические положения существовали в виде утверждений, согласно которым генетические и/или долгосрочные особенности «культуры» различных групп — это основная причина различного положения этих групп в экономических структурах. Тем не менее представление о том, что некоторые группы по каким-то признакам были «выше» других в их способности к той или иной экономической деятельности, всегда возникало после, а не до включения этих групп в рабочую силу. Расизм всегда приходил post hoc. Утверждалось, что политически и экономически угнетённые являются культурно «низшими». Однако если по какой-либо причине их место в экономической иерархии менялось, то, как правило, изменялось и место в социальной иерархии (конечно, с некоторым запозданием, поскольку устранение результатов предыдущей социализации всегда занимало время — жизнь одного-двух поколений).

Расизм выступал в качестве всеохватывающей идеологии, оправдывающей неравенство. Однако он представлял собой и нечто большее. Он был средством социализации различных групп для выполнения их роли в экономике. Внушаемые взгляды и отношения (предрассудки, явно дискриминационое поведение в повседневной жизни) определяли рамки дозволенного и законного поведения для самого человека и для других людей в домашнем хозяйстве и этнической группе. Расизм, как и сексизм, функционировал как самосдерживающая, самоограничивающая идеология, порождая ожидания и в то же время ограничивая их.

Расизм носил конечно же не только самоограничивающий, но и угнетательский характер. Он служил средством удержания низкостатусных групп в определённых социальных границах и использования среднестатусных групп в качестве неоплачиваемых солдат мировой полицейской системы. Таким образом не только существенно сокращались финансовые издержки политических структур, но и затруднялась возможность антисистемных движений мобилизовывать широкие массы (populations), так как расизм структурно противопоставлял одни жертвы системы другим.

Феномен расизма далеко не прост. Существовала в некотором смысле базовая мировая линия разлома, фиксировавшая относительный статус в мир-системе как в целом. Это была «цветная» линия. То, что было «белым», или высокостатусным, являлось, безусловно, социальным, а не физиологическим феноменом. На это указывает исторически менявшееся в мировых (и национальных) социально определённых «цветовых границах» положение таких групп, как южные европейцы, арабы, латиноамериканские метисы и жители Восточной Азии.

Цвет кожи (или физиология) — это ярлык, который было легко использовать, так как его по самому его существу трудно скрыть. До тех пор пока он был исторически удобен (надо помнить, что корни исторического капитализма — в Европе), его использовали. Когда же он не срабатывал, от него отказывались или его модифицировали в пользу других идентифицирующих черт. Таким образом, во многих местах наборы идентифицирующих средств стали довольно сложными. Если вдобавок учесть тот факт, что общественное разделение труда постоянно углублялось, то становится ясно: этническая/ расовая идентификация является весьма шаткой основой для определения границ существующих социальных групп. Группы приходили, уходили и довольно легко меняли свое самоопределение (и так же легко воспринимались другими как имеющие разные границы). Однако непостоянство границ любой данной группы соответствовало сохранению общей иерархии групп (на самом деле, вероятно, было её функцией), т. е. имела место этнизация мировой рабочей силы.

Таким образом, расизм был культурным столпом исторического капитализма. Его интеллектуальная пустота не помешала ему творить ужасные жестокости. Тем не менее, несмотря на рост мировых антисистемных движений за последние 50-100 лет, он лишь сравнительно недавно стал объектом резкой критики. Действительно, сегодня расизм в его грубых вариантах подвергается некоторой делегитимации на мировом уровне. Однако он — не единственный идеологический столп исторического капитализма. Расизм играет важнейшую роль в создании и воспроизводстве подходящей рабочей силы. Её воспроизводства тем не менее было недостаточно для бесконечного накопления капитала. От рабочей силы нельзя было ожидать эффективного и непрерывного выполнения её функций, если ею не управляли руководящие кадры. Эти кадры тоже надо было создавать, социализовывать, воспроизводить. Исходной идеологией, которая их создавала, социализовывала и воспроизводила, не была идеология расизма. Это была идеология универсализма.

Универсализм есть эпистемология, комплекс представлений о том, что можно познать и как это можно познать. Суть универсализма как идейной позиции заключается в следующем. Существуют значимые общие утверждения о мире — физическом, социальном, — которые универсально и постоянно верны, и что цель науки — поиск этих общих утверждений в такой форме, которая устраняет все так называемые субъективные, т. е. все исторически ограниченные элементы из процесса познания.

Вера в универсализм — главная опора идеологического небосвода исторического капитализма. Универсализм — вера в той же степени, что и эпистемология. Она требует не просто уважения, но почтения к неуловимому, но якобы реальному феномену истины. Университеты являются идеологическими мастерскими и в то же время храмами веры. На гербе Гарварда написано: Veritas. Хотя постоянно утверждалось, что невозможно познать истину со всей определённостью (этот тезис, предполагается, отличает современную науку от средневековой западной теологии), с не меньшим постоянством подчёркивалось, что поиск истины является raison d’etre университета и, шире, всей интеллектуальной деятельности. Чтобы оправдать искусство, Ките объявил нам, что «истина — красота, а красота — истина». В Соединённых Штатах любимым политическим оправданием гражданских свобод является то, что истину можно познать лишь как результат взаимодействия, происходящего на «свободном рынке идей».

Как культурная идея истина действовала подобно наркотику, возможно, единственному серьёзному наркотику современного мира. Карл Маркс сказал, что религия — опиум масс. Раймон Арон резко возразил, что марксистские идеи, в свою очередь, являются опиумом интеллектуалов. Оба эти полемических тезиса не лишены проницательности. Но является ли проницательность истиной? Хочу выдвинуть предположение, что, возможно, настоящим опиумом и масс, и интеллектуалов является истина. Наркотики, безусловно, не представляют собой только зло: они облегчают боль, они позволяют людям спастись от жестокой действительности, когда люди опасаются, что столкновение с ней может лишь ускорить неизбежные потери или крушение. Однако тем не менее большинство из нас не одобряют наркотики. Этого не делали ни Маркс, ни Раймон Арон. В большинстве государств и для большинства целей они незаконны.

Наше коллективное образование научило нас, что поиск истины — бескорыстная добродетель, тогда как на самом деле он является корыстной рационализацией. Поиск истины, провозглашённый краеугольным камнем прогресса, а значит, благосостояния, как минимум созвучен сохранению иерархически неравной социальной структуры в ряде специфических отношений. Процессы, характеризующие расширение капиталистической мир- экономики, — периферизация экономических структур, создание слабых государственных структур, являющихся частью межгосударственной системы и ограниченных ею, — означали давление на уровне культуры: христианский прозелитизм, насаждение европейских языков, обучение специфическим технологиям и обычаям, изменение в сводах законов. Многие из этих изменений были осуществлены manu militari. Другие были достигнуты путём убеждения со стороны «педагогов», чья власть в конечном счёте подкреплялась военной силой. Вот что такое комплекс процессов, который мы иногда называем «вестернизацией» или даже более заносчиво «модернизацией» и который был узаконен желательностью поделиться плодами идеологии универсализма и верой в него.

За этими насильственными культурными изменениями стояли два главных мотива. Один — экономическая эффективность. Если ожидалось, что те или иные лица будут вести себя в экономической сфере определённым образом, то было целесообразно научить их требуемым культурным нормам и искоренить конкурирующие культурные нормы. Другой мотив — политическая безопасность. Существовало убеждение, что если так называемые элиты периферийных зон «вестернизовать», то они окажутся отделены от своих «масс», а поэтому уменьшится вероятность их восстания, — безусловно, они станут менее способными организовывать потенциальных бунтарей. В конечном счёте это стало колоссальным просчётом, но сначала казалось правдоподобным и какое-то время работало. (Третьим мотивом был hybris со стороны завоевателей. Я не игнорирую этот фактор, но не считаю нужным обращаться к нему для объяснения культурного давления, которое было бы столь же сильным и в его отсутствие.)

В то время как расизм служил механизмом мирового контроля над непосредственными производителями, универсализм действовал таким образом, чтобы направить деятельность буржуазии других государств и различных средних слоёв во всём мире так, чтобы максимально увеличить тесную интеграцию производственных процессов и гладкое функционирование межгосударственной системы, тем самым облегчая накопление капитала. Это потребовало создания мировой буржуазной культурной структуры (framework), которую можно было привить различным «национальным» формам. Это было особенно важно в сфере науки и техники, но также и в области политических идей и социальных наук.

В результате концепция нейтральной «универсальной» культуры, к которой были бы ассимилированы руководящие кадры мирового разделения труда (здесь важен страдательный залог), стала служить в качестве одного из столпов мир-системы в том виде, в каком эта последняя возникла. Восторженное возвеличивание прогресса, а позднее — «модернизации» суммировало этот набор идей, служивших в меньшей степени в качестве настоящих норм социального действия, чем в качестве статусных символов подчинения и участия (подлинного участия) в мировой высшей страте. Разрыв с якобы узкокультурными религиозными основами знания в пользу якобы транскультурных научных основ знания служил самооправданием особенно зловещей формы культурного империализма. Он господствовал во имя интеллектуальной либерализации, а обманывал во имя скептицизма.

Центральный для капитализма процесс рационализации потребовал создания промежуточного посреднического слоя, состоящего из специалистов по этой рационализации, — администраторов, техников, учёных, педагогов. Сама сложность не только техники, но и социальной системы сделала необходимыми и значительную численность этой страты, и — со временем — её расширение, экспансию. Средства, используемые на её поддержку, выделялись из мировой прибыли (surplus), присваиваемой предпринимателями и государствами. Следовательно, в данном простом, но существенном смысле эти кадры (cadres) являлись частью буржуазии, чья претензия на участие в получении прибыли обрела точную идеологическую форму в распространившейся в XX в. концепции человеческого капитала. Обладая относительно небольшим реальным капиталом для передачи по наследству, эти кадры стремились передать привилегии путем обеспечения своим детям предпочтительного доступа к каналам образования, гарантирующим высокое социальное положение. Этот предпочтительный доступ удобно подавался как достижение, якобы узаконенное узко определённым «равенством возможностей».

Таким образом, научная культура стала кодом братства мировых накопителей капитала. Она служила прежде всего для оправдания как их собственной деятельности, так и дифференцированного вознаграждения, — именно это неравенство было источником их благ. Научная культура поощряла технические нововведения. Она узаконивала грубое уничтожение барьеров на пути экспансии эффективности производства. Она породила форму прогресса, которая якобы принесла пользу всем, — если не сразу, то по крайней мере со временем.

Однако научная культура представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров для всех необходимых капитализму институциональных структур. Как общий и единый язык кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшей страты, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны той части кадров, которая могла бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше — как «la carriere ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможна, но так, чтобы не стать угрозой для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма. Сверхакцент на рациональности научной деятельности был маской иррациональности бесконечного накопления.

При поверхностном взгляде универсализм и расизм могут казаться странными компаньонами или даже фактически прямо противоположными доктринами: одна открытая, другая закрытая; одна уравнительная, другая поляризующая; одна приглашает к рациональному анализу, другая — воплощает предрассудок. Тем не менее, поскольку в ходе эволюции исторического капитализма эти две доктрины распространялись и господствовали вместе, имеет смысл внимательнее приглядеться к тому, в чём они могли быть совместимы.

Универсализм — хитрая штука, в нём заключена ловушка. Он не пробивал себе путь как свободно парящая идеология, а целенаправленно распространялся теми, кто обладал экономической и политической властью в мир- системе исторического капитализма. Универсализм предлагался миру как подарок сильных слабым. Timeo Danaos et dona ferentes! Сам этот подарок скрывал в себе расизм, поскольку предлагал получившему два выбора: либо принять подарок и тем самым признать свое низкое положение в иерархии достигнутой (накопителями капитала. — ред.) мудрости; либо отказаться от него и тем самым отказаться от оружия, с помощью которого можно было бы изменить ситуацию неравенства реальной власти на противоположную.

Нет ничего странного в том, что кадры, которые были кооптированы в систему привилегий, занимали весьма двойственную позицию по поводу идеи универсализма, колеблясь между восторженным ученичеством и культурным неприятием, вызванным отвращением к расистским положениям. Слово «возрождение», широко использовавшееся во многих зонах мира, само воплощало двойственность. Говоря о возрождении, человек подтверждал существование эпохи прежней культурной славы, но тем же самым он признавал культурную неполноценность своего, т. е. настоящего, времени. Само слово «возрождение» было скопировано со специфической культурной истории Европы.

Можно было бы предположить, что мировая рабочая сила, которую никогда не приглашали за господский стол, менее восприимчива к этой двойственности. Однако на самом деле политическое выражение интересов мировой рабочей силы — антисистемные движения — сами были глубоко пропитаны той же двойственностью. Антисистемные движения, как мы уже отмечали, рядились в идеологические одежды Просвещения, которое само являлось первичным продуктом универсалистской идеологии. Тем самым они загнали себя в культурную ловушку, где и находятся до сих пор: они стремятся подорвать исторический капитализм, используя стратегии и ставя среднесрочные цели, ведущие происхождение от тех самых «идей правящего класса», который они намереваются уничтожить.

Социалистический вариант антисистемных движений с самого начала был предан научному прогрессу, клялся его именем. Маркс, желая отмежеваться от тех, кого он назвал «утопистами», утверждал, что защищает «научный социализм». В его работах акцентировались прогрессивные аспекты капитализма. Концепция, согласно которой социализм раньше всего наступит в самых «развитых» странах, предполагала процесс, путём которого социализм вырос бы из дальнейшего развития капитализма (и стал бы реакцией на него). Социалистическая революция, таким образом, вступала бы в соревнование с «буржуазной революцией» и произошла бы после неё. Некоторые позднейшие теоретики даже доказывали, что в связи с этим социалисты обязаны содействовать буржуазной революции в тех странах, где она ещё не произошла.

Позднейшие разногласия между Вторым и Третьим Интернационалами не включали расхождения по этой эпистемологии, разделявшейся обоими. Действительно, и социал-демократы, и коммунисты, находясь у власти, были склонны отдавать безусловный приоритет дальнейшему развитию средств производства. И сегодня огромные знамёна с ленинским лозунгом «Коммунизм — это социализм плюс электричество» висят на улицах Москвы. В той степени, в какой эти движения, будь то социал-демократы или коммунисты, оказавшись у власти, проводили в жизнь сталинские лозунги «социализма в одной стране», они неизбежно способствовали процессу товаризации всего, столь необходимому для глобального накопления капитала. В той степени, в какой они оставались внутри существующей межгосударственной системы, и более того, боролись за то, чтобы остаться внутри неё вопреки всем попыткам исключить их из неё, они принимали мировую реальность господства закона стоимости и содействовали ему. «Социалистический человек» подозрительно напоминал взбесившийся тэйлоризм.

Конечно, существовали «социалистические» идеологии, претендующие на отрицание универсализма Просвещения и отстаивающие различные «местные» разновидности социализма для периферийных зон мир-экономики. В той степени, в какой эти формулировки были чем-то ббльшим, чем простая риторика, они казались de facto попытками использовать в качестве базовой единицы процесса товаризации не новые домашние хозяйства с общим доходом, а более крупные общинные организмы, являвшиеся, как утверждалось, более «традиционными». В целом, однако, даже наиболее серьёзные из этих попыток провалились. В любом случае мейнстрим мирового социалистического движения осуждал эти попытки как несоциалистические, как формы ретроградного культурного национализма.

На первый взгляд националистическое разнообразие антисистемных движений не казалось идеологически обусловленным, поскольку центральное место в дискурсе занимали темы обособленности. Однако более внимательный взгляд опровергает такое впечатление. Разумеется, национализм с неизбежностью включал в себя культурный компонент, с помощью которого отдельные движения заявляли необходимость укрепления национальной «традиции», национального языка, часто — религиозного наследия. Однако являлся ли культурный национализм культурным сопротивлением давлению накопителей капитала? На самом деле два основных элемента культурного национализма развивались в противоположных направлениях.

Во-первых, целостностью (unit), выбранной в качестве средства сохранения (местной) культуры, было выбрано государство, выступавшее в качестве элемента межгосударственной системы. Чаще всего именно государство и было носителем «национальной» культуры. Однако практически в любом случае это вело к искажению культурной преемственности, часто весьма серьёзному. Почти во всех случаях утверждение национальной культуры, воплощённой в государстве, с неизбежностью вело к разрыву преемственности так же часто, как и к её подтверждению и развитию. Государство всегда укрепляло государственную структуру и тем самым — межгосударственную систему и исторический капитализм как мир-систему.

Во-вторых, сравнительный взгляд на то, как различные государства развивают и поддерживают культуру, показывает, что различной была лишь форма, тогда как содержание развивалось в одном и том же направлении.

Различались морфемы языков, но одним и тем же становился словарный запас. Все ритуалы и теологические системы мировых религий, возможно, обрели второе дыхание, однако они стали меньше отличаться друг от друга по фактическому содержанию, чем прежде. А формы знания, предшествующие научности как явлению были открыты заново под многими и разнообразными именами. Короче, значительная часть культурного национализма является гигантской шарадой. Более того, культурный национализм, подобно «социалистической культуре», часто выступал в качестве главного сторонника универсалистской идеологии современного мира, «поставляя» её мировой рабочей силе наиболее удобными и приятными для этой силы способами. В этом смысле антисистемные движения часто служили культурными посредниками между сильными и слабыми, скорее подрывая, чем выращивая их глубоко укоренившиеся ростки сопротивления.

Противоречия, присущие стратегии захвата антисистемными движениями государственной власти в сочетании с молчаливым принятием ими универсалистской эпистемологии привели к серьёзным последствиям для этих движений. Им всё больше приходится иметь дело с таким явлением, как разочарование масс. Основной идеологический ответ антисистемных движений на это разочарование — очередное новое подтверждение главного оправдания исторического капитализма: автоматическое и неизбежное качество прогресса или, как сейчас многие говорят в СССР, «научно-технической революции».

Появившись в XX в. и усиливаясь с 1960-х годов, тема «цивилизационного проекта», как любит говорить Анвар Абд-аль-Малик, стала набирать силу. В то время как для многих новый язык «эндогенных альтернатив» был просто вербальным вариантом старых универсализующих культурных националистических тем, для других в этой теме присутствовало действительно новое эпистемологическое содержание. «Цивилизационный проект» вновь поставил вопрос: существуют ли на самом деле трансисторические истины? Форма истины, отражающая властные реалии и экономические императивы исторического капитализма, процветает и распространилась во всём мире. Это, как мы видели, действительно так. Но много ли света проливает эта форма истины на процесс упадка этой исторической системы или на существование реальных исторических альтернатив исторической системе, основанной на бесконечном накоплении капитала? Вот в чём вопрос.

У этой новой формы фундаментального сопротивления в сфере культуры есть материальная основа. В ходе своей экспансии антисистемные движения с каждой новой мобилизацией сил рекрутировали всё больше и более экономически и политически маргинальных элементов, включая такие, которым едва ли могли перепасть даже крохи накопленной прибыли. В то же время следующие одна за другой демифологизации самих этих движений подрывали воспроизводство внутри них универсалистской идеологии. В результате движения оказались открыты растущему числу маргинальных элементов, которые ставят под сомнение всё больше идеологических основ. Если сравнивать антисистемные движения 1850–1950 гг. с таковыми второй половины XX в., то в последних участвуют больше людей из периферийных зон, больше женщин, больше людей из групп «меньшинств» (как бы их ни определять); среди рабочих увеличился процент неквалифицированных, низкооплачиваемых. Это характерно и для мира в целом, и для отдельных государств, причём как на уровне рядовых членов, так и на уровне руководства движений. Такой сдвиг в социальной базе не мог не изменить культурно-идеологических предпочтений мировых антисистемных движений.

До сих пор мы пытались описать, как в реальности капитализм функционировал в качестве исторической системы. Однако исторические системы — именно исторические. Они возникают и в конце концов исчезают в результате внутренних процессов, обострение в которых внутренних противоречий ведет к структурному кризису. Структурные кризисы продолжительны, а не кратковременны. Для их самореализации необходимо время. Исторический капитализм вошёл в свой структурный кризис в начале XX в. и, вероятно, придёт к своему концу как историческая система где-то в следующем веке. Рискованно предсказывать, что придёт ему на смену. Сейчас мы можем лишь проанализировать масштабы самого структурного кризиса и попытаться понять, в каком направлении толкает нас системный кризис.

Первый и наиболее существенный аспект этого кризиса заключается в том, что мы подошли к пределу процесса товаризации всего. Иными словами, исторический капитализм оказался в кризисе именно потому, что, осуществляя бесконечное накопление капитала, он начинает приближаться к тому состоянию, которое Адам Смит считал «естественным» для человека, но которое никогда исторически не существовало. Склонность человечества к обмену распространилась на ранее нетронутые сферы и зоны, и давление с целью расширения товаризации не сталкивается с серьёзным противодействием. Маркс говорил о рынке как о «занавесе», скрывающем общественные отношения производства. Это было верно лишь в том смысле, что по сравнению с прямым местным присвоением продукта косвенное рыночное (а следовательно, внелокальное) присвоение прибыли было труднее различить и, соответственно, против него было труднее (для мировой рабочей силы) политически бороться. Однако «рынок» действовал на основе количественных показателей общей меры — денег. Это скорее проясняло, чем скрывало размер реально присваиваемого. На что рассчитывали накопители капитала в качестве политической сетки безопасности, так это на то, что лишь часть рабочей силы измерялась подобным образом. По мере того как всё больше рабочей силы превращается в товар, а домашнее хозяйство всё больше становится звеном в цепи товарных отношений, поток присваиваемого продукта становится всё заметнее. В результате усиливается политическое противодействие, а его прямой целью всё больше становится структура экономики. Накопители капитала, далекие от стремления ускорить пролетаризацию, пытаются замедлить её, но полностью остановить её они не могут из-за противоречивого характера своих собственных интересов, так как они выступают и в качестве индивидуальных предпринимателей, и в качестве представителей определённого класса.

Это постепенный, бесконечный процесс, который невозможно сдержать, пока цель экономики — бесконечное накопление капитала. Система может продлить себе жизнь, замедляя некоторые виды деятельности, изнашивающие её, однако смерть всё равно маячит где-то на горизонте.

Один из способов, с помощью которых накопители капитала продлили существование системы, — это политические ограничения, которые они встроили в неё, что заставило антисистемные движения реализовывать стратегию захвата государственной власти путём создания формальных организаций. У них не было реального выбора, но стратегия оказалась самоограничивающей.

Однако, как мы видели, противоречия этой стратегии сами породили кризис на политическом уровне. Это не кризис межгосударственной системы, которая до сих пор хорошо функционирует, выполняя свою главную задачу сохранения иерархии и сдерживания оппозиционных движений. Политический кризис — это кризис самих антисистемных движений. По мере того как различие между социалистическими и националистическими движениями начинает стираться и всё большее число этих движений добивается государственной власти (со всеми её ограничениями), мировое антисистемное движение было вынуждено приступить к переосмыслению всех святынь (pieties), коренящихся в идеях XIX в. и соответствующих им формах анализа. Успех капиталистов в накоплении привёл к слишком значительной товаризации, которая угрожает системе как таковой; подобно этому и успех антисистемных движений в захвате власти привел к слишком сильному укреплению системы, которое угрожает тем, что мировая рабочая сила отбросит эту самоограничивающую стратегию.

Наконец, кризис носит культурный характер. Кризис антисистемных движений — сомнение в их базовой стратегии — ставит под сомнение предпосылки универсалистской идеологии. Это происходит в двух сферах: в движениях, где к поиску «цивилизационных» альтернатив впервые отнеслись серьёзно, и в интеллектуальной жизни, где весь интеллектуальный аппарат, который начал возникать с XIV в., постепенно подвергается сомнению. Отчасти это сомнение опять же есть результат успеха. В физических науках исследования, порождённые современным научным методом, кажется, ставят под сомнение существование универсальных законов, признание которых лежит в основе этого метода. Сейчас говорят о введении времени, темпоральности в науку. В социальных науках, к которым, с одной стороны, относятся как к «бедному родственнику», а с другой — как к царице наук (по крайней мере, таково отношение к социологии), вся парадигма развития сейчас открыто ставится под сомнение в самых своих основаниях.

Постановка новых интеллектуальных вопросов (re-opening of intellectual issues), с одной стороны, является продуктом внутреннего успеха и внутренних противоречий. Однако, с другой стороны, оно обусловлено потребностью переживающих кризис движений найти способ справиться со структурами исторического капитализма, эффективнее бороться с ними, так как кризис этих структур — отправная точка всей остальной деятельности.

О кризисе исторического капитализма часто говорят как о переходе от капитализма к социализму. Я согласен с этой формулой, но она мало что объясняет. Мы ещё не знаем, каким образом может функционировать социалистический мировой порядок, который радикально бы сократил разрыв в материальном благосостоянии и неравенстве реальной власти. Существующие государства или движения, называющие себя социалистическими, предлагают мало ориентиров на будущее. Они — явления настоящего, т. е. исторической капиталистической мир-системы, и их следует оценивать в её рамках. Они могут быть агентами кончины капитализма, хотя, как мы показали, вряд ли повсюду одним и тем же образом. Но грядущий мировой порядок будет медленно строить себя на путях, которые мы едва ли можем представить, не говоря о том, чтобы предсказать. Поэтому думать, что новый порядок будет хорошим или даже лучше, чем прежний, — вопрос веры. Однако мы знаем: то, что мы имеем, не было чем-то хорошим, и по мере того как исторический капитализм двигался своим историческим путём, он, по моему мнению, становился хуже — именно из-за своего успеха — а не лучше.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ О ПРОГРЕССЕ И ПЕРЕХОДАХ

Если существует одна-единственная идея, которая ассоциируется с современным миром и которая в то же время является его опорой (centrepiece), то это идея прогресса. Речь не идёт о том, что все верили в прогресс. В великом общественном идеологическом споре между консерваторами и либералами, который отчасти предшествовал французской революции, но главным образом стал её следствием, сутью консервативной позиции было сомнение в том, что происходящие в Европе и мире изменения можно рассматривать как прогресс или что прогресс действительно является подходящим и значимым понятием (concept). Тем не менее, как мы знаем, именно либералы возвестили начало эпохи и воплощали то, чему в XIX в. суждено было стать господствующей идеологией существующей длительное время капиталистической мир-экономики.

Неудивительно, что либералы верили в прогресс. Идея прогресса оправдывала в целом переход от феодализма к капитализму. Она узаконивала разрушение остатков сопротивления процессу тотальной товаризации и затушёвывала отрицательные черты капитализма на том основании, что блага, которые он несёт, сильно перевешивают причиняемый им же ущерб. Поэтому совсем не удивительно, что либералы верили в прогресс.

Удивительно то, что их идеологические противники марксисты — антилибералы, представители угнетённых рабочих классов — верили в прогресс по меньшей мере с такой же страстью, как и либералы. Несомненно, эта вера и для них служила важной идеологической цели. Она оправдывала деятельность мирового социалистического движения на том основании, что это последнее было носителем неизбежной тенденции исторического развития. Более того, казалось весьма ловким ходом пользоваться этой идеологией в дискуссиях, поскольку это означало сбивающее с толку использование идей самих буржуазных либералов против них же.

К несчастью, у этого внешне хитроумного и, безусловно, восторженного принятия светской веры в прогресс были два небольших недостатка. Оправдывая социализм, идея прогресса оправдывала и капитализм. Вряд ли можно было петь осанну пролетариату, не воздав сначала хвалу буржуазии. Знаменитые Марксовы работы по Индии, а также «Манифест Коммунистический партии» со всей очевидностью свидетельствуют об этом. Более того, поскольку прогресс измерялся в материальном плане (могли ли марксисты не согласиться с этим?), идею прогресса можно было повернуть (что и было сделано в последние пятьдесят лет) против всех «социалистических экспериментов». Кто не слышал осуждений СССР в том, что уровень жизни там ниже, чем в США? Более того, несмотря на хвастливые заявления Хрущёва, мало оснований думать, что это неравенство исчезнет в ближайшие пятьдесят лет.

Принятие марксистами эволюционной модели прогресса — это опаснейшая ловушка, наличие которой в качестве одного из элементов идеологического кризиса, являющегося частью всеобщего структурного кризиса капиталистической мир-экономики, социалисты начали понимать лишь недавно.

Это просто неправда, что капитализм как историческая система представлял собой прогресс по сравнению с различными предыдущими историческими системами, которые он уничтожил или трансформировал. Даже когда я пишу это, я чувствую дрожь, которая сопутствует осознанию богохульства. Я боюсь гнева богов, так как меня «выковали» в той же идеологической кузнице, что и всех моих товарищей, и я поклонялся тем же святыням, что и они.

Одна из проблем при анализе прогресса — односторонность всех предлагаемых мер, оценок. Говорят, что научный и технический прогресс — явление неоспоримое и захватывающее, что, конечно, верно, особенно если учесть, что большая часть технических знаний носит кумулятивный характер. Однако мы никогда серьёзно не обсуждаем, сколько знаний мы потеряли в ходе той всемирной чистки, которую провели идеологи универсализма. А если и обсуждаем, то заносим такое знание в категорию всего лишь (?) повседневного здравого смысла. Тем не менее недавно обнаружилось, что например, в сфере сельского хозяйства те методы, от которых отказались век или два назад (процесс, навязанный просвещёнными элитами отсталым массам), часто следует возродить, так как они оказываются более, а не менее эффективными. Ещё важнее то, что на самых «границах» высокоразвитой науки мы обнаруживаем попытки вернуться к тем принципам, от которых торжественно отказались столетие или пять столетий назад.

Говорят, что исторический капитализм изменил технические возможности человечества. Каждое вложение человеческой энергии вознаграждалось всё большим и большим количеством выпускаемой продукции. Это, конечно же, верно. Однако при этом мы почему-то даже не пытаемся подсчитать: чтобы добиться этого, насколько человечество сократило или увеличило общие вложения энергии, которую отдельные индивиды или все люди вместе в капиталистической мир-экономике должны были обеспечить как в единицу времени, так и на протяжении всей жизни? Можем ли мы быть так уверены, что мир исторического капитализма менее обременителен, чем таковой предшествующих ему систем? Есть серьёзная причина сомневаться в этом, о чем свидетельствует, например, интериоризация в нашем суперэго принуждения к труду, превращение внешнего императива «работать больше» во внутренний мотив.

Говорят, что ни в одной предыдущей исторической системе люди не вели такую удобную в материальном отношении жизнь и не имели в своем распоряжении такого выбора жизненных путей, как при нынешней системе. Опять же, это утверждение звучит верно, оно иллюстрируется регулярным сравнением с жизнью наших непосредственных предков. Тем не менее сомнения и в этой области нарастали в течение всего XX в., что со всей очевидностью проявляется ныне в нашем частом обращении к «качеству жизни» и растущем беспокойстве по поводу аномии, отчуждения и психических болезней. Наконец, говорят, что исторический капитализм значительно расширил пределы человеческой безопасности — от ущерба и смерти от местных (endemic) опасностей (четыре всадника Апокалипсиса) и от беспорядочного насилия. С этим опять же не поспоришь на микроуровне (несмотря на недавно вновь открытые опасности городской жизни). Но верно ли это сегодня для макроуровня, даже если исключить дамоклов меч ядерной войны?

По меньшей мере ни в коем случае не самоочевидно, что сегодня в мире больше свободы, равенства и братства, чем тысячу лет назад. Вполне резонно можно было бы утверждать противоположное. Я не пытаюсь представить миры, существовавшие до исторического капитализма, идиллией. На самом деле в них было мало свободы, мало равенства и мало братства. Единственный вопрос заключается в том, представлял ли собой исторический капитализм в этих отношениях прогресс или регресс.

Я не говорю о мере сравнения жестокостей. Это было бы трудным, а также печальным исследованием, хотя оснований для оптимистических выводов по поводу достижений исторического капитализма в этой сфере мало. Мир XX в. может претендовать на то, что он продемонстрировал необыкновенные таланты в усовершенствовании этих древних искусств. Я не говорю об увеличивающихся и действительно невероятных социальных потерях, которые являются результатом конкурентной гонки в бесконечном накоплении капитала и уровень которых может начать граничить с непоправимым.

Я предпочитаю обосновывать мои доказательства вполне материальными соображениями, которые относятся не к социальному будущему, а к современному историческому периоду капиталистической мир-экономики. Этот аргумент прост, если не дерзок. Я хочу защитить одно марксистское утверждение, которое даже ортодоксальные марксисты склонны хоронить с позором, — тезис об абсолютном (а не относительном) обнищании пролетариата.

Я слышу дружеский шёпот: конечно же, вы это не всерьёз, конечно же, вы имеете в виду относительное обнищание. Разве сегодня промышленный рабочий не живёт несравнимо лучше, чем в 1800 г.? Промышленный рабочий — да, или по меньшей мере многие промышленные рабочие. Однако промышленные рабочие до сих пор составляют относительно малую часть мирового населения. Подавляющая часть мировой рабочей силы, которая живёт в сельской местности или перемещается между нею и городскими трущобами, живёт хуже, чем их предки пятьсот лет назад. Они хуже питаются, и их диета, безусловно, менее сбалансирована. Хотя у них больше шансов, чем у их предков, выжить в первый год своей жизни (благодаря результатам социальной гигиены, главная цель которой — защитить привилегированные группы), я сомневаюсь, что жизненные перспективы большинства мирового населения старше одного года лучше, чем раньше; думаю, правильно утверждать противоположное. Несомненно, большая часть мирового населения работает интенсивнее — больше часов в день, в год, за жизнь. И поскольку они делают это за меньшее общее вознаграждение, норма эксплуатации увеличилась весьма резко.

Являются эти люди более угнетёнными политически и социально? Более эксплуатируемыми экономически? На эти вопросы трудно ответить. Как однажды заметил Джек Гуди, у социальной науки нет эйфориметров. Небольшие общины, внутри которых протекала большая часть жизни людей при предыдущих исторических системах, предполагали форму социального контроля, которая, несомненно, ограничивала выбор человека и социальную изменчивость. Несомненно, многие воспринимали это как активное угнетение. Другие, более удовлетворённые ситуацией, платили за своё положение зауженным представлением о человеческих возможностях.

Конструирование исторического капитализма предполагало, как все мы знаем, постоянное сокращение, даже полное уничтожение роли этих небольших общинных структур. Но что заняло их место? Во многих зонах и на долгое время прежнюю роль общинных структур взяли на себя «плантации», т. е. широкомасштабные политико-экономические структуры угнетения, которые контролировались «предпринимателями». Вряд ли можно сказать, что «плантации» капиталистической мир-экономики — основанные на рабстве, тюремном заключении, издольщине (принудительной либо по контракту) или наёмном труде — обеспечивали больший простор для «индивидуальности». «Плантации» можно рассматривать как исключительно эффективный способ изъятия прибавочной стоимости. Несомненно, они существовали и раньше в человеческой истории, но никогда прежде их не использовали так широко в сельскохозяйственном производстве — в отличие от горного дела и строительства широкомасштабной инфраструктуры, которые, однако, имели тенденцию к охвату гораздо меньшего числа людей в глобальном масштабе.

Даже там, где та или иная форма прямого авторитарного контроля над сельскохозяйственной деятельностью (то, что мы только что назвали «плантациями») не заменила предыдущие более рыхлые общинные структуры контроля, распад общинных структур в сельских зонах не переживался как «освобождение», поскольку он неизбежно сопровождался, а часто и прямо порождался постоянно растущим контролем со стороны возникающих государственных структур. Последние всё менее охотно оставляли за непосредственным производителем право принятия решения на местном уровне. Тенденция развивалась исключительно в сторону насильственного увеличения вложения труда и большей специализации этой трудовой деятельности (что с точки зрения рабочего ослабляло его «сделочную позицию» и психологически травмировало его).

И это ещё не всё. Исторический капитализм развил идеологическую структуру угнетающего унижения, которая прежде никогда не существовала и которую сегодня мы называем сексизмом и расизмом. Как уже отмечалось, в предыдущих исторических системах и господствующее положение мужчин над женщинами, и общая ксенофобия были широко распространены, по сути универсальны. Однако сексизм — нечто большее, чем господствующее положение мужчин над женщинами, а расизм — нечто большее, чем общая ксенофобия.

Сексизм представлял собой вытеснение женщин в сферу непроизводительного труда, вдвойне унизительное тем, что от них требовали более интенсивного труда, а также тем, что производительный труд стал в капиталистической мир-экономике — впервые в человеческой истории — основой легитимации привилегий. Это создало двойной узел, неустранимый внутри системы.

Расизм не был ни ненавистью, ни угнетением чужака, кого-то извне исторической системы. Напротив, расизм представлял собой стратификацию рабочей силы внутри исторической системы, целью которой было удержание угнетённых групп внутри этой системы, а не исключение их. Он оправдывал низкое вознаграждение производительного труда, несмотря на его решающее значение в определении права на вознаграждение. Расизм обеспечивал это, определяя работу с самым низким вознаграждением как вознаграждение за самую низкоквалифицированную работу. Поскольку это делалось ex definitio, никакие изменения в качестве выполняемой работы уже не могли привести к чему-то большему, чем изменение формы обвинения; в то же время идеология провозглашала, что вознаграждения за индивидуальное усилие вознаграждается индивидуальной мобильностью. Этот двойной узел был так же неустраним.

Как сексизм, так и расизм были социальными процессами, в которых «биология» определяла положение. Так как биология в любом непосредственном смысле была социально неизменима, казалось, налицо структура, которая, будучи социально создана, не поддавалась, однако, социальному демонтажу. На самом деле это, конечно же, было не так. Верно, что структуры сексизма и расизма не могли и не могут быть демонтированы без демонтажа всей исторической системы, которая создала их и которую их функционирование поддерживало весьма активно.

Поэтому и с материальной, и с психологической (сексизм и расизм) точек зрения имело место абсолютное обнищание. Это, конечно, означало, что существовал увеличивающийся «разрыв» в потреблении излишка между верхними 10–15 % населения в капиталистической мир-экономике и остальными.

То, что у нас возникало иное впечатление, объясняется тремя фактами. Во-первых, идеология меритократии действительно функционировала с целью обеспечения значительной индивидуальной мобильности, даже мобильности специфических этнических и/или профессиональных групп рабочей силы. Однако это происходило без фундаментального изменения общей «статистики» мир-экономики, так как индивидуальной (или субгрупповой) мобильности противостояло увеличение численности низшего слоя либо включением нового населения в мир-экономику, либо из-за различий в темпах демографического роста.

Вторая причина, из-за которой мы не наблюдали увеличивающегося разрыва, заключается в том, что наш исторический и социальный научный анализ сосредоточивался на происходившем внутри «средних классов» — т. е. внутри тех 10–15 % населения мир-экономики, которые потребляли продукта больше, чем сами производили. Внутри этого сектора действительно происходило относительно резкое выравнивание кривой между самым верхом (составлявшим менее 1 % всего населения) и действительно «средними» сегментами, или кадрами (остальной частью 10–15 %). В значительной степени «прогрессивная» политика за последние несколько сотен лет существования исторического капитализма привела к постепенному уменьшению неравного распределения мировой прибавочной стоимости в рамках той небольшой группы, которая участвовала в нем. Триумфальные крики представителей этого «среднего» сектора по поводу сокращения разрыва между ними и верхним 1 % скрывали реальность увеличивающегося разрыва между ними и остальными 85 %.

Наконец, существует третья причина, почему феномен увеличивающегося разрыва не занял место в центре наших дискуссий. Возможно, за последние 10–20 лет под давлением коллективной мощи антисистемных движений и в силу достижения экономических асимптот произошло замедление абсолютной (хотя и не относительной) поляризации. Впрочем, даже это следует утверждать с осторожностью и рассматривать в контексте пятисотлетнего исторического развития увеличивавшейся абсолютной поляризации.

Крайне важно изучение реальности, в которой развивалась идеология прогресса, поскольку без этого мы не сможем разумно подойти к анализу переходов от одной исторической системы к другой. Теория эволюционного прогресса содержала не только предположение о том, что более поздняя система лучше более ранней, но также и предположение, что некие новые господствующие группы заняли место предыдущей господствующей группы.

Отсюда следовал вывод: не только капитализм был прогрессом по отношению к феодализму, но и этот прогресс был в основном достигнут посредством триумфа — революционного триумфа «буржуазии» по отношению к «земельной аристократии» (или «феодальным элементам»). Однако если капитализм не был прогрессивным, что означает понятие (concept) буржуазной революции? Имела ли место одна-единственная (single) буржуазная революция или она являлась под многими масками?

Мы уже отметили, что образ исторического капитализма как возникшего в результате того, что прогрессивная буржуазия свергла отсталую аристократию, неверен. Правильный подход заключается в том, что исторический капитализм возник в результате действий земельной аристократии, трансформировавшей себя в буржуазию, поскольку система распадалась. Не позволив распаду бесконтрольно идти к неясному концу, аристократия занялась радикальной социоструктурной хирургией с целью сохранить и значительно расширить свои возможности эксплуатировать непосредственных производителей.

Однако если такой новый образ (и подход) верен, то он вносит радикальные исправления и изменения в наше понимание нынешнего перехода от капитализма к социализму, от капиталистической мир-экономики к социальному мир-порядку. До сих пор «пролетарская революция» более или менее моделировалась по образу и подобию «буржуазной революции»: как буржуазия свергла аристократию, так и пролетариат свергнет буржуазию. Эта аналогия являлась краеугольным камнем стратегического действия мирового социалистического движения.

Но если буржуазной революции не было, значит ли это, что не было или не будет пролетарской революции? Вовсе нет — ни логически, ни эмпирически. Однако это значит, что мы должны иначе подходить к самому предмету переходов. Прежде всего мы должны начать отличать изменение путем распада от контролируемого изменения, провести, как это сделал Самир Амин, различие между «упадком» и «революцией», между типом «упадка», который, как он утверждает, происходил при падении Рима (и по его мнению, происходит сейчас), и тем изменением, которое контролируется в большей степени и которое имело место при переходе от феодализма к капитализму.

Однако это не всё, поскольку контролируемые изменения (аминовские «революции») не обязательно должны быть «прогрессивными», как мы только что сказали. Следовательно, мы должны отличать тип структурной трансформации, который не уменьшает (даже увеличивает) эксплуатацию рабочей силы, от такого типа структурной трансформации, который уничтожает данную форму эксплуатации или по крайней мере радикально уменьшает саму эксплуатацию. Это значит, что главный политический вопрос нашего времени заключается не в том, произойдет ли переход от исторического капитализма к чему-то ещё, — последнее настолько ясно, насколько мы вообще можем быть уверены относительно таких вещей. Главный политический вопрос нашего времени заключается в том, будет ли это «что-то ещё», т. е. результат перехода, в моральном плане коренным образом отличаться от того, что мы имеем сейчас, будет ли это прогрессом.

Прогресс не является неизбежным. Мы боремся за него. И форма, которую принимает борьба, — не борьба социализма против капитализма, а борьба за переход к относительно бесклассовому обществу и против перехода к некоему новому, основанному на классовости способу производства (отличному от исторического капитализма, но не обязательно лучшему).

Выбор, стоящий перед мировой буржуазией, — это не выбор между сохранением исторического капитализма и самоубийством. Это выбор между, с одной стороны, «консервативным» подходом, результатом которого стали бы продолжающийся распад системы и порождённое им превращение в неопределённый, но, вероятно, более эгалитарный мировой порядок; с другой стороны, смелой попыткой захватить контроль над процессом перехода, в ходе которой буржуазия сама облачится в «социалистические» одежды и постарается создать тем самым альтернативную историческую систему, способную сохранить процесс эксплуатации мировой рабочей силы к выгоде меньшинства.

Именно в свете этих реальных политических альтернатив, открытых для мировой буржуазии, мы и должны оценивать историю как мирового социалистического движения, так и государств, где социалистические партии пришли к власти в той или иной форме.

Первое и самое важное, что следует помнить при любой оценке подобного рода, — это то, что мировое социалистическое движение, а по сути — все формы антисистемных движений, так же как и все революционные и/или социалистические государства, сами являлись интегральным продуктом исторического капитализма. Они не были внешними по отношению к исторической системе структурами, но продуктом (excretion) его внутренних процессов. Поэтому они отражали все противоречия и ограничения системы. Они не могли и не могут быть иными.

Их ошибки, их ограничения, их негативные результаты суть элементы исторического результата, балансового отчёта (balance-sheet) исторического капитализма, а не гипотетической исторической системы — ещё не существующего социалистического мир-порядка. Интенсивность эксплуатации рабочей силы в революционных и/или социалистических государствах, отрицание политических свобод, сохранение сексизма и расизма — всё это имеет гораздо больше отношения к тому факту, что эти государства продолжают оставаться в периферийной и полупериферийной зонах капиталистической мир-экономики, чем к свойствам, характерным для новой общественной системы. Немногие крохи, достававшиеся в условиях исторического капитализма рабочим классам, всегда были сосредоточены в зонах ядра. Эта диспропорциональность существует до сих пор.

Следовательно, оценку как антисистемных движений, так и режимов, к созданию которых они были причастны, нельзя давать с позиций «хороших обществ», которые эти движения создали или не создали. Их оценка зависит от ответа на вопрос, какой вклад они внесли в мировую борьбу за переход от капитализма к эгалитарному социалистическому мир-порядку. Указанная оценка трудна и неясна из-за противоречивого характера самих этих процессов. Все положительные тенденции предполагают наличие отрицательных и в то же время — положительных последствий. Любое ослабление системы в одном отношении укрепляет её в других отношениях, но не обязательно в равной степени! И это очень важно.

Не вызывает сомнения, что наибольший вклад антисистемные движения внесли во время мобилизационных фаз своего существования. Организуя восстание, изменяя сознание, они были силами освобождения; и в этом плане вклад отдельных движений со временем становился всё значительнее, опираясь на механизм обратной связи исторического опыта.

Значительно более скромных результатов добивались антисистемные движения после того, как захватывали власть над государственными структурами. Причина очевидна: возраставшее в геометрической прогрессии давление на эти движения (как изнутри, так и извне) с целью заставить их приглушить антисистемный порыв. Тем не менее это не означало наличия полностью отрицательного баланса для подобного рода «реформизма» и «ревизионизма». Находясь у власти, движения являлись в некоторой степени «политзаключёнными» собственной идеологии, а поэтому оказывались уязвимыми для организованного давления со стороны непосредственных производителей в революционном государстве и со стороны антисистемных движений за его пределами.

Именно сейчас, когда исторический капитализм подходит к своему полному развёртыванию (unfolding), для этой системы возникает настоящая опасность — дальнейшее расширение товаризации всего, растущая мощь мировой семьи антисистемных движений, нарастающая рационализация человеческой мысли. Именно это полное развертывание и ускорит падение исторической системы, которая процветала, потому что её логика до сих пор была реализована лишь частично. Именно во время её падения и именно из- за него победившие в сражениях перехода силы будут казаться более привлекательным, чем когда бы то ни было, а поэтому результат будет ещё менее определённым. Борьба за свободу, равенство и братство — затяжной, долгий процесс, товарищи, и локус этой борьбы будет всё больше смещаться внутрь мировой семьи самих антисистемных движений.

Коммунизм — это Утопия, что означает: нигде. Это воплощение всех наших религиозных эсхатологий: пришествие Мессии, второе пришествие Христа, нирвана. Это не историческая перспектива, а нынешняя мифология. Социализм, в отличие от этого, является достижимой исторической системой, которая однажды может быть создана в мире. «Социализм», претендующий на то, что он является «временным» моментом перехода к Утопии, не представляет никакого интереса. Интерес представляет конкретный исторический социализм, который соответствует минимуму определяющих характеристик исторической системы, в максимальной степени способствующей развитию равенства и справедливости, и который увеличивает контроль человечества над своей собственной жизнью (демократия) и освобождает воображение.

КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ