Исторический капитализм. Капиталистическая цивилизация

Балансовый отчёт.

Современная мир-система, которая является капиталистической мир-экономикой, возникла в «длинном XVI веке» в определённых частях Европы и Америки и к настоящему моменту расширилась настолько, что охватила весь земной шар. Исторический капитализм как историческая система обладает рядом уникальных черт. Одна из них редко удостаивалась надлежащего внимания. Речь идёт о том, что капитализм — это система, которую одни воспевали, а другие энергично осуждали практически с самого начала его существования. Действительно, капитализм просуществовал около трех столетий, прежде чем у него появилось много апологетов и они стали казаться искренними. Я не могу назвать ни одну историческую систему, на которую бы обрушилась столь мощная волна оценок, причём оценок противоречивых, изнутри — со стороны как живущих в ней масс, так и её мыслителей.

Сама идея о том, что внутри системы можно обсуждать балансовый отчёт (balance sheet) её добродетелей и пороков, её положительных и отрицательных последствий, — что я и попытаюсь сделать, — вероятно, уникальна для этой системы и в любом случае является одной из её определяющих черт. То, почему лишь эта частная историческая система породила столь продолжительную полемику в обществе, само по себе является вопросом, который заслуживает исследования.

Самая странная часть спора заключается в том, что существуют, вообще говоря, два направления критики, причём они противоречат друг другу. Одни критически бичуют капитализм за то, что он слишком эгалитарен, слишком подрывает социальный мир и общинную (communal) гармонию. Другие критики считают, что исторический капитализм, прикрываясь мифом гармонии всех интересов, является квинтэссенцией неравенства.

Можно было бы говорить о соблазне воспринимать столь противоречащую друг другу критику как знак того, что апологеты капиталистической цивилизации занимают стратегический центр умеренности в противоположность очевидно экстремистским позициям. Можно было бы — если бы апологеты капиталистической цивилизации выдвигали такой аргумент. Однако они этого не делают. Вместо этого, споря со сторонниками добродетелей иерархического гармонического социального порядка, защитники исторического капитализма превозносят его революционные, прогрессивные качества, которые, как они утверждают, разрушают привилегии. Что же касается критиков, рассматривающих капитализм как систему неэгалитарных структур угнетения, то им защитники капитализма возражают следующим образом: капитализм — и в этом его ценность — способен фиксировать и поощрять индивидуальные достижения (merit); различное вознаграждение (так сказать, заработанные привилегии) не только желательно, но и неизбежно.

Таким образом, кажется, что как защитники капитализма, так и их оппоненты противоречат себе. Обе стороны — и те, кто осуждает, и те, кто восхваляет капитализм, — занимают одинаково крайние позиции, и никто (или, кажется, по сути никто) не выступает сторонником золотой середины. Это — аномалия, особенно удивительная своей устойчивостью. С какой возможной целью все игроки выстроились таким странным образом? Будто две спортивные команды в одинаковой форме толкутся на одной и той же площадке, образуя замысловатые конфигурации.

Можно лив таком случае установить счёт? Можно ли составить балансовый отчёт? Я даже не спрашиваю, возможен ли беспристрастный балансовый отчет; я спрашиваю, возможен ли такой отчёт вообще? Думаю, мы не сможем разобраться в этом вопросе до тех пор, пока не выясним причины этой запутанной борьбы и то, как она поддерживается.

Четыре Всадника Апокалипсиса, или базовые потребности.

За последние пять тысяч лет человечество создало множество религий. Все они имели по меньшей мере одну фундаментальную черту. Они пытались дать какой-то ответ на ощущаемые материальные беды (miseries) мира, какое-то утешение от них. Эти беды хорошо представлены в христианском образе Четырех Всадников Апокалипсиса. Четыре всадника — это война (т. е. между людьми или государствами), гражданская война, голод и смерть от болезней или диких зверей. Эти четыре беды суть ужасы мира, нарушители спокойствия, удовольствия и удовлетворения.

Религии мира предлагали такое утешение, какое могли, исходя при этом из того, что политического (т. е. мирского) решения этих неизбежных зол не существует. Все эти виды зла неизбежны до тех пор, пока не явится мессия (по крайней мере, согласно некоторым религиям) или не найдется какой- либо иной способ вырваться из истории.

Капиталистическая цивилизация была необычной в том смысле, что она претендовала на выход «из истории» (beyond history) внутри самой истории (within history) и на то, чтобы решить дилеммы неизбежных бедствий, создать царство Божие на земле, короче, устранить угрозу Четырех Всадников Апокалипсиса. С самого начала апологеты капитализма утверждали, что он как историческая система по меньшей мере удовлетворит «базовые потребности» (если пользоваться терминологией последних десятилетий) всех людей, живущих в пределах этой системы.

Данный аргумент был в известном смысле весьма простым и ясным. Наращивая эффективность производства, капитализм существенно увеличивает коллективное богатство. Даже если это богатство распределено неравномерно, его достаточно для того, чтобы каждый получал больше, чем было возможно в других и предшествующих ему исторических системах. Это называется теорией постепенного распределения благ сверху вниз («trickle down theory»), которая является лишь частной, детализированной формой производственной теории «невидимой руки». Подчеркивая именно эти предполагаемые выигрышные последствия, защитники капиталистической цивилизации не только утверждали, что капиталистическая система отличается от всех других в лучшую сторону, но и одновременно заявляли, что они — единственная «естественная» система.

Какие доказательства представили сторонники этих взглядов? По сути, эти доказательства очевидны. Взгляните, говорят они, на современный мир. Разве он не богаче любого другого из известных нам миров? Разве не поразительны технические достижения? Разве в известном смысле не является каждый отдельный индивид действительно более состоятельным? И в частности, разве не являются те страны, где капитализм был принят и реализован наиболее полно, самыми богатыми и экономически развитыми?

Этот наглядный аргумент уже на протяжении примерно двух столетий является чрезвычайно убедительным для очень значительного числа людей, и поэтому его следует принимать весьма серьёзно. Его сверхдетерминанта — та главная роль, которую играет в историческом капитализме прикладная наука. Опять же, используя наглядное доказательство, апологеты капитализма утверждают: только в рамках исторического капитализма наука и техника по-настоящему процветают, поскольку лишь при этой системе учёные были освобождены от ограничений, налагавшихся на них в предыдущих системах. А это, в свою очередь, верно, поскольку в конечном счёте прямое и косвенное субсидирование научной деятельности предпринимателями было материально очень прибыльными для этих последних. Попробуем оценить обоснованность указанных аргументов в случае с каждым из Четырех Всадников, взятых в обратном порядке.

Уменьшила ли капиталистическая цивилизация смертность от болезней и диких зверей (со всей очевидностью она не могла полностью устранить её)? Это вопрос здоровья и санитарии в самом широком смысле. В XIV в. Евразия пострадала от Чёрной Смерти. Согласно нашим несовершенным подсчётам, она выкосила около трети населения поражённых зон. Несомненно, это была не первая подобная пандемия в истории мира, но кажется, что она была последней из известных пандемий такого масштаба. Почему? В основном — по двум причинам. Первая — это меры предосторожности на индивидуальном уровне. Медицинское знание достигло такого прогресса, что мы лучше научились и предотвращать начало таких болезней (например, путем прививки), и сводить к минимуму их воздействие в случае заболевания людей. Вторая причина — меры предосторожности на коллективном уровне. Мы научились создавать лучшую среду для здоровья общества, а также средства и методы, которые позволяют предотвращать распространение болезни. (Одним из самых ранних и более примитивных подобных способов являлся карантин — слово, произошедшее от названия сорокадневного изоляционного периода, который налагался на прибывавших в порт Рагуза во время Чёрной Смерти.)

Есть ли какой-либо другой вид наглядного доказательства для внесения в балансовый отчёт? Существуют по меньшей мере три явления, свидетельствующие о противоположном. Во-первых, имели место опустошительные последствия смешения паразитических генофондов именно из-за технического развития транспорта, являвшегося неотъемлемой частью расширения капиталистической мировой экономики. Наилучшим образом это изучено на примере трансокеанических обменов между 1500 и 1700 г., во время и в результате которых весьма значительные сегменты аборигенного населения обеих Америк — намного более трети — были стёрты с лица земли. Подобные явления имели место в Океании и в более отдалённых зонах Африки, Азии и Европы. Во-вторых, медицинские исследования только последних двух десятилетий показывают, как расширилось распространение многих болезней в результате таких изменений природной среды, которые прямо связаны с технико-экономическим развитием — неотъемлемой частью капиталистической цивилизации. В-третьих, вполне возможно, что в ходе глобального демографического роста (и, в известном смысле, из-за него) во всём мире появляются совершенно новые заболевания. Есть некоторые указания на то, что это могло быть главным фактором в новой эпидемии СПИДа (а также других автоиммунных заболеваний). Таким образом, возможно, мы находимся на пороге новых неожиданных «чёрных смертей» (plagues) другого рода.

Как нам сравнить количество жизней, «продлённых» благодаря успехам медицины, с количеством жизней, «никогда не возникших» из-за внезапных обменов паразитами? Последние особенно трудно подсчитать, и, таким образом, сейчас нет надёжного способа провести сравнение. Однако, по крайней мере, мы должны принять во внимание, что такая оценка не может быть простой и односторонней. Ясно, что детская смертность значительно сократилась в промышленно более развитых государствах мир-системы. Кажется, смертность сократилась в XX в. и на Юге, хотя не вполне ясно, это так только в периоды стагнации мир-экономики или это верно лишь для периодов её роста, экспансии. Мы знаем, что в промышленно развитых странах благодаря прогрессу медицины у людей, достигших шестидесятилетнего возраста и старше, больше, чем раньше, шансов выжить после болезней. Эти два изменения — сокращение детской смертности и удлинение жизни тех, кто достиг шестидесяти лет, — в значительной степени, а возможно, и полностью объясняют увеличение средней продолжительности жизни. Однако значительно менее ясно имеют ли те, кто выжил в детстве, больше, чем прежде, возможностей дожить до шестидесяти лет. И конечно же, неясно, не изменят ли новые болезни даже общие цифры. Однако в порядке рабочей гипотезы мы можем приписать капиталистической цивилизации положительные, хотя и географически очень неравномерные, результаты в борьбе против болезней.

Что по поводу борьбы с голодом? Является ли голод сегодня меньшей угрозой, чем в прошлом? В досовременную эпоху главной проблемой для человечества были краткосрочные изменения погоды, ежегодно влиявшие на производство. При слабости транспортных систем, ограниченном запасе продовольствия и повсеместной редкости наличия денежных запасов у отдельных лиц любое значительное сокращение запаса основных продовольственных продуктов на местном уровне немедленно порождало серьёзные проблемы. Сегодня технический прогресс в значительной степени защитил многие части мира (а возможно, большинство) от предсказуемых краткосрочных капризов погоды.

Но как обстоит дело со среднесрочными изменениями условий природной среды? Те самые технические успехи, которые позволили нам успешно вторгнуться (в краткосрочной перспективе) в биосферу, нанесли ей ущерб в среднесрочной перспективе. Обезлесение, опустынивание саванны — всё это означает разрушение жизни людей и сокращение их долгосрочных запасов продовольствия. Мы ещё не в состоянии в полной мере оценить ущерб, нанесённый химическо-биологическим загрязнением, усилившимся в XX в. Если озоновый слой ещё больше истончится, ущерб для жизни (прямой и посредством воздействия на запасы продовольствия) может быть огромным.

Таким образом, с одной стороны, произошло значительное расширение общего производства и продуктивности производства продовольствия, а с другой стороны, имеет место чрезвычайно перекошенная система распределения, которая заменяет среднесрочные угрозы краткосрочными для большинства мирового населения, особенно для его нижних 50–80 %.

А как обстоит дело с гражданской войной? Уменьшилась ли её угроза? Я включаю в данную категорию все виды межгруппового насилия, которые формально не являются войной между двумя географически отличными друг от друга государствами (народами) или восстанием населения завоеванной территории против имперского правления. В известном смысле можно утверждать, что «гражданская война» — это изобретение капиталистической мир-экономики. Она есть продукт сложных взаимоотношений между конструкцией «народ» и конструкцией «государство» в системе, для которой характерно существование в городских зонах крайне высокой степени смешения и тесных контактов групп, социально определяемых как различные «народы». Это происходит не случайно, а в результате процесса внутреннего структурирования капиталистической мир-экономики.

Для своего оптимального функционирования капиталистическая мир- экономика требует широкомасштабной и непрерывной миграции людей (как насильственной, так и добровольной). Именно так удовлетворяется потребность капитала в рабочей силе в определённых географических районах. Одновременно с этим идёт процесс этнизации мировой рабочей силы, так что в любом данном месте население рассматривается как представленное различными этническими группами (неважно, что считается показателем такой этничности: цвет кожи, язык, религия или какой-либо другой конструкт культуры). Как правило, всегда существует тенденция к высокой степени корреляции между их локально определённой этнической стратой и их профессиональным или классовым положением. Конечно, детали определения этнических границ, а также того, какая этническая группа соотносится с какой профессиональной стратой, постоянно меняются, но принцип стратификации продолжает сохраняться в качестве устойчивой черты капиталистической мир-экономики. Это способствует сокращению общих издержек труда и помогает «держать» удары, направленные на делегитимацию государственных структур.

Если смотреть с точки зрения любого балансового отсчёта, то указанный процесс этнизации имеет обратную сторону. Он создаёт структурное основание для непрекращающейся борьбы как между высшими и низшими этническими стратами, так и между этническими стратами на низшем уровне.

Эта борьба обостряется, как только происходит циклический спад в мир- экономике, — эти спады занимают половину всей её истории. Эта борьба часто принимает насильственные формы, от мелких бунтов до вспышек массового геноцида.

Главное заключается в том, что этнизация мировой рабочей силы потребовала создания идеологии расизма, согласно которой крупные сегменты мирового населения определяются как низшие классы (underclasses), как низшие существа, а следовательно, в конечном счёте как заслуживающие любой участи, которая им выпадает по ходу непосредственной политической и социальной борьбы. Этих «гражданских войн» не стало меньше со временем, а, скорее, наоборот, в XX в. они стали более жестокими и смертоносными. Это очень большой минус в балансовом отчёте нашей нынешней мир-системы.

Теперь — о войне в строгом смысле этого слова. Кажется, что войны между государствами и/или народами происходили во всех исторических системах на протяжении всего времени, о котором у нас есть письменные свидетельства. Совершенно ясно, что война не является феноменом, присущим лишь современной мир-системе. В то же время технические достижения капиталистической цивилизации служат злу в такой же степени, как и добру. От одной бомбы в Хиросиме погибло больше людей, чем за одну войну досовременного типа. Весь поход Александра Великого по Ближнему Востоку не может сравниться по разрушительности с воздействием на Ирак и Кувейт войны в Заливе.

Наконец, мы должны отдавать себе полный отчёт о материальной поляризации мир-системы. Общий объём материального богатства вырос в огромной степени, если под материальным богатством понимать все товаризированные и поддающиеся товаризации объекты, даже если этот экономический «рост» происходит за счёт значительного исчерпания некоторых видов природного сырья. И эта прибавочная стоимость распределяется среди гораздо большего процента населения, чем в любой предыдущей исторической системе. До 1500 г. в различных исторических системах почти всегда был богатый или более богатый слой. Однако до 1500 г. численность этого слоя была крайне невелика. Символически мы можем говорить об 1 % населения, хотя в некоторых случаях процент мог быть и выше.

В капиталистической цивилизации число тех, кто делит между собой прибавочную стоимость, гораздо больше. Эту группу называют средними классами. Они представляют собой значительную по численности страту. Однако было бы серьёзной ошибкой преувеличивать их численность. Эта группа во всём мире, вероятно, никогда не превышала седьмой части мирового населения. Конечно, многие из этих «средних слоёв» сконцентрированы в определённых географических зонах, и, таким образом, в странах ядра капиталистической мир-экономики они могут составлять большинство граждан. Действительно, высокая концентрация средней страты в политических границах одного государства является сегодня определяющей чертой зон ядра. Однако во всемирном масштабе их доля значительно ниже. Возможно, 85 % населения капиталистической мир-экономики явно живёт не в лучших условиях, чем трудящееся население мира 500-1000 лет назад; на самом деле, можно утверждать, что многие, даже большинство из них материально живут хуже. В любом случае они, несомненно, работают гораздо интенсивнее для того, чтобы просто едва сводить концы с концами; рацион их питания, возможно, уменьшился, но, безусловно, они покупают больше.

Итак, победила ли капиталистическая цивилизация Четырёх Всадников Апокалипсиса? В лучшем случае, лишь частично, да и то — весьма неравномерно. Впрочем, до сих пор мы обсуждали эту проблему в количественном плане. Однако мы должны рассмотреть и качественную сторону дела. Речь идёт обо всех проблемах, которые обычно фигурируют в рубрике «качество жизни».

Качество индивидуальной жизни.

Первая проблема — это качество материальной жизни. Речь идет об удобстве и разнообразии потребления сверх «базовых потребностей» выживания. Здесь мы имеем противоречивую картину. Наше «общество потребления» XX в., конечно, является функцией науки и её техники (gadgetry). У нас есть то, что не снилось людям цивилизаций прошлого: электричество, телефон, радио и телевидение, домашний водопровод, холодильники и кондиционеры, автомобили; это если говорить только о наиболее очевидном и самом распространённом на сегодняшний день. В 1500 г. даже книга была исключительной роскошью.

И в то же время опять-таки мы знаем, что распределение всего этого является чрезвычайно неравномерным. Большинство американских, но крайне мало китайских или индийских семей имеют машину; правда, большинство китайских или индийских семей могут иметь доступ к радио, хотя бы как к коллективной собственности деревни. В абсолютном измерении представители беднейшей страты, вероятно, обладают большим количеством этих устройств, чем их предки, даже если относительный разрыв между низом и верхом не только огромен, но и увеличивается. Однако вовсе не очевидно, что абсолютная кривая является восходящей линией. Мы вполне могли достичь высшей точки кривой для нижних 50–80 %, теперь абсолютная кривая для них может вновь поползти вниз. Ситуация оказывается ещё хуже, когда мы обращаемся к одному из самых замечательных изобретений капиталистической цивилизации — туризму.

Ни для одной исторической системе прошлого не было характерно, чтобы люди, даже богатые и могущественные, тратили ту часть своего времени, когда они не заняты приносящей доход работой, на путешествия, наблюдения и наслаждения, не являющиеся элементом их модели обычной повседневной жизни. То, что возникло в раннесовременную эпоху как вид спорта горстки аристократов, в конце XX в. стало обычным занятием мировой средней страты. Это, конечно, стало возможным благодаря всё тем же техническим успехам. Однако обратим внимание на две вещи. Самое большее, 5—10 % мирового населения может хоть раз отправиться в туристическую поездку. Но даже этот незначительный процент вызвал столь серьёзное напряжение возможностей объектов туризма нести связанное с ним бремя хищнического опустошения, что само существование объектов туризма высшего качества оказалось под угрозой. Туризм крайне разрушителен, если происходит перегрузка. Сегодня перегрузка налицо, и это притом, что 80 % мирового населения по-прежнему исключено из туризма. Если бы численность туристов в мире росла, то охрану туристических мест могла бы обеспечить только какая- нибудь формальная нормирующая система, и при этом преимущества, обеспечиваемые историческим капитализмом на индивидуальном уровне заметно сократились бы.

Спор об удобстве и разнообразии индивидуального удовлетворения материальных запросов — главный источник противоречивых оценок. Критики капиталистической цивилизации указывают на зияющий разрыв между тем, что доступно седьмой части мирового населения, и жизнью в городских трущобах и в сельских зонах бедности в мире. Контраст резок, даже ужасающ. Защитники капиталистической цивилизации утверждают, что разрыв всего лишь относителен и что в абсолютном измерении мировая беднота менее бедна, чем 500 лет назад. Свидетельство абсолютного разрыва, как я говорил, само является предметом эмпирического спора. Моральный вопрос заключается в том, приемлем ли даже относительный растущий разрыв. Ответ защитников капитализма заключается в том, что разрыв, кажется, больше не растёт и вскоре вообще может сократиться.

Защитники капиталистической цивилизации утверждают, что даже если картина индивидуального комфорта и разнообразия потребления противоречива, капиталистическая цивилизация создала бесспорное благо — распространение в геометрической прогрессии мировых образовательных институтов. Это распространение, утверждают они, позволило всем людям лучше осознать свои возможности, а некоторым — преодолеть классовые барьеры с помощью демонстрации своих способностей.

Сама концепция универсального формального образования — это продукт (причём относительно поздний) капиталистической мир-экономики. Шла постоянная экспансия образовательных институтов: время, которое учащиеся должны проводить в школе, становилось более продолжительным, а сами школы — более доступными для различных групп мирового населения. Эта экспансия длится уже около двух столетий и особенно ускорилась после 1945 г. Сегодня фактически не существует политической юрисдикции, в которой начальное образование является недоступным — по крайней мере в теории — для всех мальчиков, а в большинстве юрисдикций и для девочек. Одновременно происходит экспансия (хотя и менее масштабная) среднего и высшего образования. Утверждают, что рост образования облегчает доступ к высшим уровням полной занятости. То есть существует высокая степень корреляции между годами, потраченными на образование, и заработком. Однако в абсолютном плане это утверждение весьма сомнительно. Рост возможностей для образования имел своим прямым результатом рост образовательных требований к конкретным профессиям. Поэтому человек, окончивший начальную школу в 1990 г., может подходить для той же самой работы, что и человек без формального образования в 1890 г.

Одним из важных последствий растущих образовательных институтов является изъятие в дневные часы целых возрастных групп как из домашнего хозяйства, так и из рабочих мест вне дома. Целые возрастные группы больше не зарабатывают для своих домашних хозяйств, а наоборот, на их содержание уходит значительная часть дохода домашнего хозяйства, даже если школьное обучение отсутствует. Таким образом, домашние хозяйства обязаны вкладывать средства в то, что несколько напыщенно назвали «человеческим капиталом». Превышают ли преимущества, обеспечиваемые системой образования, издержки большинства домашних хозяйств в мир-системе?

Второе главное последствие всеобщего образования — это развитие концепции и индивидуальной реальности множества «этапов жизни» и фиксация внимания на них. В прежних исторических системах жизнь человека была целостным длительным периодом работы и участия в общественной жизни, ограниченным, с одной стороны, кратким периодом полной зависимости в начале, с другой — кратким периодом (если до него вообще доживали) относительно высокой степени зависимости в конце. Теперь же мы проживаем относительно долгий период в качестве частично зависимых неработающих детей. Это долгое детство стали делить на единицы в соответствии со школьной системой: раннее детство для детского сада, собственно детство для начальной школы, юность для средней школы и поздняя юность для университетского образования, теперь дополненная ранним совершеннолетием для продвинутого университетского обучения и/или первых лет работы, занимающей полный рабочий день. Это деление сохраняется и в последующих возрастных группах: зрелая взрослость, «третий возраст», а сейчас ещё и «четвёртый возраст». Содержание ролевого распределения социальных ролей в период зрелой взрослости, конечно, было различным в большей степени для женщин, чем для мужчин.

Большим плюсом социальной дифференциации жизни на множество сегментов называют специализированное внимание и адаптацию как факторы человеческой самореализации, которую эта дифференциация делает возможной. Несомненно, в какой-то степени это верно. Однако следует заметить, что названный выше плюс приходит не один, а с довольно большим минусом: исключением из полноценного участия во власти и получении материальных благ всех тех, кто оказывается за пределами той уменьшающейся временной зоны, которая является теперь мужской зрелой взрослостью. Под прикрытием эгалитарного, общего для всех продвижения по этапам жизни мы построили весьма жёсткую криволинейную возрастную иерархию, возможно, намного более логичную и завершённую, чем менее сложные возрастные иерархии исторических систем прошлого.

Основной вопрос тем не менее заключается в том, является ли, и если да, то в какой степени, современное образование по-настоящему образовательным (educational)? Помня этимологические корни слова «образование», мы ставим вопрос: в какой-то степени оно «вывело людей из» (educere) незнания, расширило их горизонты. Господствует мнение о том, что локальное, основанное на домашней жизни приобщение к знаниям и ценностям по сути ограниченно, в то время как формальное образование предлагает грамотность, умение считать, эмпирические знания и аналитические способности, позволяющие их получателям выйти за свои ограниченные пределы и приобщиться к некоторому универсальному знанию о человеческом потенциале вообще и их собственном в частности.

Тем не менее в течение всего времени существования широко распространённого формального образования были критики, говорившие о «неудачах» каждой отдельной местной или национальной его разновидности. Критики всегда утверждали, что именно эта функция «вывода людей из» традиционно ограниченного (parochial) видения в некое более широкое видение (одни называют это истиной, другие — чувствительностью к разнообразию) фактически не реализовалась. Как доказать, что она действительно имела место? Образование, конечно, не уменьшило такое явление как «гражданская война», а на самом деле увеличило его; оно вообще возможно является главным источником её подпитки. В той степени, в какой произошло более полное раскрытие индивидуального потенциала при историческом капитализма, оно вполне может быть следствием увеличения географической мобильности и роста образования.

Большинство родителей рассматривают образование как насущную и очень быстро усиливающуюся экономическую необходимость для своих детей, чтобы не отстать от продолжающегося роста формальных образовательных требований для поступления на работу. Однако большинство тех, кто посещает школу, рассматривают её как бремя, как нечто исключающее их из мира работы. Можем ли мы быть абсолютно уверены, что чувства и оценки детей так уж иррациональны?

Качество коллективной жизни.

В конструкции нашей общественной жизни есть две высшие добродетели, которые защитники капиталистической цивилизации называют её достижениями или — по меньшей мере — её обещаниями: универсализм и демократия. Однако критики опять же утверждают прямо противоположное. В качестве высшего порока капиталистической цивилизации они указывают на отсутствие именно этих феноменов. Как и в других частях балансового отчёта, суждение зависит оттого, кого и что измеряют. Что такое универсализм? У него много различных значений (domains). Универсализм — это утверждение о том, что существуют истины, которые являются рациональными, объективными и вечными — поэтому они универсальны. Сегодня мы называем это наукой. Универсализм — это также утверждение о том, что существует некое естественное право, определяющее универсальную этику, а следовательно, и некоторые социальные практики, которые всё должны принять и следовать им. Сегодня мы называем это правами человека. Универсализм — это также вера в то, что существуют объективные стандарты компетентности, которые определяют подходящее распределение позиций в сфере рабочей силы. Сегодня мы называем это меритократией. Именно это универсалистское трио науки, прав человека и меритократии является гордостью защитников капиталистической цивилизации. Понятно, почему делается такой акцент на науке, почему наука стала фактически светской религией, — её истины открываются простым смертным её жрецами, которые монопольно обладают настоящим доступом к универсальному знанию. Ведь современная наука — это фундамент современной техники, а именно ей приписывают решающую роль в обеспечении того, что сегодня в мире удовлетворены базовые потребности человечества и в то же время улучшено качество индивидуальной жизни. Эта вера в науку отражает (именно отражает, а не является основой) уверенность в бесконечно расширяющихся возможностях капиталистического накопления.

Видение науки как неумолимого движения к формулированию универсальных законов (мы можем назвать это бэконовско-ньютоновским восприятием науки) господствует уже около пятисот лет. Однако в конце XIX в. такому представлению о науке был брошен серьёзный вызов в самом научном сообществе, который особенно набрал силу в последние двадцать лет. Этот вызов принял форму «новой науки» с её концепциями нормальности как хаоса, открытых систем, далёких от равновесия, а также распространённости диссипативных структур, которые ведут к бифуркациям и развиваются по сути в непредсказуемых (но тем не менее организованных) направлениях.

Среди вопросов, которые поднимает «новая наука» для нашего балансового отчета наиболее важны следующие: какие научные вопросы не задавались в течение пятисот лет, и кто решал и решил, какой научный риск обоснован, каковы были последствия этих решений с точки зрения властных структур мира?

Например, наши нынешние экологические проблемы, которые суть прямой результат экстернализации издержек капиталистами-предпринимателя- ми. Возникает вопрос: а нельзя ли было их избежать или сделать менее острыми, если бы когда-то холистский, целостный подход победил и занял бы место нынешнего? В таком случае центральное место в анализе заняло бы изучение диссипативных структур и неизбежных бифуркаций; при господствующем ныне подходе системные проблемы такого рода вытесняются в категорию внешних препятствий, в принципе поддающихся техническому решению; при этом предполагается, что линейные тренды будут продолжаться, как и прежде.

Задать вопрос — значит ответить на него, поскольку это наводит на мысль, что так называемая универсальная и универсалистская наука является и ограниченной, и партикуляристской, хотя её представители утверждают противоположное. Теперь, если нам предстоит составлять балансовый отчёт о её достижениях, мы должны учитывать не только технику, которую она позволила создать, но и альтернативы, которые она пропустила или упустила. Мы должны перечислить не только заслуги, но и просчёты. Ближайшие тридцать лет научной деятельности могут позволить нам дать более трезвую оценку последних пятисот лет.

Если не истина, то по меньшей мере свобода? Разве капиталистическая цивилизация не обеспечила миру первое цветение универсализующей модели свободы? Разве сама концепция правового и морального приоритета прав человека — не изобретение современного мира? Несомненно, да. С точки зрения универсальной применимости ориентации на посюсторонний мир язык неотъемлемых прав человека представлял собой значительный шаг за рамки использовавшегося до этого языка мировых религий. Капиталистической цивилизации вполне можно приписать легитимацию такого языка и его распространение.

И всё же мы знаем, что прав человека существенно не хватает в реальной мировой практике. Правда, исторические системы прошлого очень мало претендовали на соблюдение прав человека. Сегодня все политические целостности претендуют на то, что они — защитники прав человека. Однако Amnesty International без труда составляет длинные списки их нарушителей повсюду в мире. Является ли провозглашение прав человека чем-то большим, чем лицемерное почтение, оказываемое пороком добродетели?

Одним из аргументов здесь может быть то, что права человека лучше соблюдаются в одних частях мира по сравнению с другими. Несомненно, это так, хотя даже в странах, где это не является проблемой, всё ещё существуют целые внутренние зоны и страты населения, где права человека регулярно нарушаются. Печально известен факт, что мировые мигранты, которые являются растущей, а не сокращающейся частью мирового населения в нашей нынешней мир-системе, лишены таких прав человека.

Но если мы даже признаем, что можем продемонстрировать шкалу соблюдения прав человека, в которой существуют лучшие и худшие места, то что тогда это доказывает? Ведь легко увидеть, что существует взаимосвязь между более богатыми и могущественными государствами и меньшим (или менее очевидным) количеством нарушений — и между более бедными и слабыми государствами и более грубыми нарушениями. Можно использовать эту корреляцию для аргументации в пользу двух противоположных точек зрения. Одним она доказывает, что чем более «капиталистическим» является государство, тем более принимаются в расчёт права человека, и наоборот. Однако для других она является ещё одним доказательством концентрации преимуществ в одной зоне мир-системы, а её негативных следствий — в другой зоне, и это само по себе рассматривается как результат исторического капитализма, в котором права человека — не универсальная ценность, а именно награда-привилегия.

Когда ставятся под сомнение и универсальная наука, и универсальные права человека, защитники капитализма часто прибегают к своему сильнейшему аргументу — универсальному распределению позиций и возможностей, или меритократии. Согласно мифологии капиталистической цивилизации во всех предыдущих исторических системах положение людей определялось их происхождением, только в историческом капитализме происходит распределение по заслугам — «открытая талантам карьера», провозглашённая французской революцией.

И опять следует соблюдать осторожность при сравнении мифа и реальности. Неверно, что предыдущим историческим системам индивидуальное социальное продвижение было неизвестно. Оно существовало всегда, иначе как бы происходили постоянные и повсеместные (в значительной степени с помощью военной доблести) чистки аристократии? И религиозные структуры тоже всегда включали социальное продвижение в соответствии с заслугами, в данном случае — с помощью невоенных достижений. Действительно, даже путь наверх с помощью рынка был широко распространённым, если не всеобщим.

На самом деле у капиталистической цивилизации есть два отличия от других. Во-первых, меритократия была официально провозглашена добродетелью, тогда как раньше она существовала de facto, культура была другой. И во-вторых, увеличился процент мирового населения, для которого такой путь наверх стал возможен. Впрочем, несмотря на то, что он увеличился, меритократическая мобильность в огромной степени остаётся возможностью лишь для меньшинства, поскольку меритократия — это ложный универсализм. Он провозглашает универсальную возможность, которая по определению имеет реальное значение только если она неуниверсальна. Меритократия внутренне элитарна (is intrinsically elitist).

Кроме того, мы должны исследовать степень, в какой степени институты, воплощающие меритократию на практике, действительно обеспечивают принятие решения на основании заслуг (merit). Это возвращает нас к вопросу о функционировании структур образования. Действительно ли они осуществляют совершенный отбор на основании заслуг? Конечно, они способны количественно определять заслуги. Однако поскольку определение, о котором идет речь, происходит на местном уровне, проводят его местные люди на основе местных (локальных) критериев, эти оценки едва ли можно сравнивать. Самое большее, что можно сказать о меритократической оценке, это следующее. С её помощью можно легко определить небольшую группу совершенно исключительных людей и также небольшую группу совершенно некомпетентных людей, оставляя между ними очень большую группу, в которой процесс оценки не даёт сколько-нибудь надежного способа выбора. Однако с точки зрения структуры вакансий, в которой высокооплачиваемые должности могут быть предложены максимум четверти от той 80 %-ной группы лиц средней компетентности, ясно, что выбор должен быть сделан, и совершенно очевидно, что здесь решающую роль играет вторжение критерия социального положения семьи. Институционализированная меритократическая система помогает немногим занять то высокое положение, которого они заслуживают и доступ к которому в другой ситуации был бы для них закрыт. Однако в то же время ещё большему числу людей эта система помогает достичь высокого положения благодаря их высокому социальному статусу, создавая при этом впечатление, что всё происходит благодаря личным достижениям, способностям и т. д.

Второй главной добродетелью, которую ставит себе в заслугу капиталистическая цивилизация, является то, что она выпестовала демократию и позволила ей расцвести. Определим демократию просто как максимальное увеличение участия в принятии решений на всех уровнях на основе равенства. Таким образом, принцип «один человек — один голос» стал символом демократической государственной структуры, даже если учесть, что сам по себе этот принцип — лишь первый шаг на пути к демократическому участию. Главным стимулом (drive) для демократии является эгалитаризм. Контрстимулов — два: привилегии и компетентность; результатом реализации обоих является иерархия.

Существование не одного, а двух контрстимулов в значительной степени объясняет ту глубокую пропасть, которая существует в интерпретации реальности. Защитники капиталистической цивилизации утверждают, что она была первой исторической системой, покончившей с иерархией привилегий. Конечно, добавляют они, иерархия, основанная на компетентности (competent performance), существовала, и её надо поддерживать. Например, ребёнку нельзя позволить вести себя на равных с родителем.

Критики капиталистической цивилизации обвиняют её в обмане. Они заявляют, что под маской компетентности скрывается иерархия, основанная на привилегиях, и что иерархия, легитимность которой ограничена небольшим числом социальных ситуаций, широко и не к месту применяется к намного более широкому набору ситуаций на работе (in work) и в обществе (community), т. е. там, где на самом деле должны господствовать демократические (т. е. эгалитарные) нормы. Здесь мы видим связь между спором о меритократии и спором о демократии.

Если нам предстоит составить балансовый отчёт исторического капитализма, мы должны принять во внимание все существующие в мир-системе социальные арены, оценить каждую в том плане, насколько в ней иерархия принятия решений действительно оправдана или не оправдана с точки зрения потребности в компетентности (в противоположность нуждам привилегий), а затем суммировать эти оценки, касающиеся нашей нынешней мир- системы, и провести целостное сравнение с аналогичными оценками предыдущих исторических систем. Это обескураживающая задача. Главным аргументом в пользу тезиса о большей демократии исторического капитализма является распространение систем политического голосования. Конечно, оценка формального избирательного права, как имеющего важное значение, часто вызывает скепсис. Однако даже если забыть об этом, то главный аргумент против тезиса о демократизации как достижении капиталистической цивилизации — это упадок коммунитарных (communitarian) институтов в современном мире одновременное подъёмом избирательных систем. Утверждают: то, что стало победой на одном поле, означало намного большую утрату на другом.

Это подводит нас к спору об отчуждении. Именно по этому пункту объединяются консервативные и радикальные критики капиталистической цивилизации. Отчуждение — это противоположность реализации потенциала, уже отмеченный постулат о добродетельности формального образования. Отчуждение связано с теми способами, посредством которых нас отчуждают от самих себя, от нашей «истинной природы», наконец, по сути — от нашего потенциала. И консервативная, и радикальная критика капиталистической цивилизации главное внимание уделяют вопросу, в какой степени товаризация — в частности, рабочей силы, хотя не только её — является дегуманизирующим фактором.

Для защитников капиталистической цивилизации критика, связанная с товаризацией и отчуждением — нечто из области мистики, и всё это не может сравниться с реальными материальными преимуществами, обеспечиваемыми современным миром. Они сомневаются, что можно сколько-нибудь серьёзным образом операционализировать понятие отчуждения. Однако критики считают это понятие легко поддающимся конкретизации. Они указывают на многочисленные формы глубокого психического и социопсихологического нездоровья современного мира. И опять-таки мы сталкиваемся с тем, что наша система измерения слаба. Мы знаем о безумии нашей собственной исторической системы, мы имеем довольно слабое представление о безумиях других исторических систем. Мы плохо оснащены, чтобы сравнивать их. Тем не менее можно утверждать три вещи. Во-первых, безумия или, если угодно, формы нездоровья нашей системы многочисленны. Во- вторых, можно доказуемо наличие некоторых явных связей между этими психическими проблемами и специфическими социальными структурами нашей исторической системы. В-третьих, представляется, что рост психических проблем увеличился входе развития нашей системы. Впрочем, возможно это только кажется. Указанный рост, возможно, есть просто результат более тщательного социального мониторинга реальности — например, беспорядочного городского насилия. Но какая-то часть фиксируемого роста кажется поддающейся надежному измерению — например, наркомания.

Мы также не должны забывать о деревьях, о природе. Природные красоты физического мира — это часть того, что доставляет человеку удовольствие. Товаризация неизбежно привела к массовому уничтожению этих природных красот. Конечно, были созданы другие красоты. Возможно, они лучше. Однако сами альтернативные красоты товаризованы и вследствие этого доступ к ним зрителей менее демократичен, чем ранее к природе. Искусственные красоты доступны в основном меньшинству.

Cui bono и зачем спорить?

Теперь мы можем обратиться к балансовому отчёту. Да, таковой, по крайней мере в качественном плане, можно представить. Из обзора аргументов ясно, что картина неоднозначна. Есть ли тем не менее какой-то глубоко залегающий фундамент, на основе которого можно суммировать все «за» и «против»? Думаю, есть. Я исхожу из того, что все известные исторические системы были воплощением иерархии привилегий. Золотого века не было никогда. Таким образом, вопрос заключается в выборе не между хорошими и плохими историческими системами, а между более лучшими и худшими. Является ли капиталистическая цивилизация лучшей или худшей, чем предыдущие исторические системы? (Я оставляю сейчас в стороне вопрос о том, могли бы будущие исторические системы быть лучше или хуже или будут лучше или хуже.)

Мне кажется, что единственный уместный вопрос — cui bono? Ясно, что доля привилегированных страт по отношению к целому значительно выросла при историческом капитализме. И для этих людей известный им мир в целом лучше, чем любой из миров, известный их предшественникам. Они, конечно, живут лучше материально, а также в плане здоровья, жизненных возможностей и свободы от произвольных ограничений, налагаемых численно небольшими правящими группами. Живут ли они лучше физически — вопрос, открытый для многих, но, возможно, они живут не хуже.

Однако мир другого конца спектра — 50–85 % мирового населения, которые не являются обладателями привилегий, — почти наверное хуже любого их тех, которые знали их предшественники. С большой долей уверенности можно сказать, что материально они живут хуже, несмотря на технические изменения. С сущностной — в противоположность формальной — точки зрения они более, а не менее подвержены произвольным ограничениям, поскольку механизмы центра мир-системы глубже проникают и более эффективны. И на эти 50–80 % приходится главный удар разнообразных видов психического нездоровья и разрушительных результатов «гражданских войн».

Мир капиталистической цивилизации — это поляризованный и поляризующийся мир. Как же тогда он сохранился так долго? Именно здесь начинается общественный спор о балансовом отчёте. На длительное сохранение системы работает надежда на растущий реформизм, на наведение в конце концов моста над социальной пропастью. Сам спор питал эту надежду в двух направлениях. Утверждение о добродетелях служит для того, чтобы убедить многих в долгосрочных выгодах системы. А обсуждение пороков заставляет многих почувствовать, что они в связи с этим могут эффективно самоорганизоваться, чтобы изменить ситуацию политическим путем. Капиталистическая цивилизация является не только успешной. Помимо всего, она является соблазнительной цивилизацией. Она соблазняла даже свои жертвы и своих противников.

Однако если вы, как я, считаете, что все без исключения исторические системы обладают ограниченным сроком жизни и в конце концов должны уступить место другим, системам-преемницам, то следует допустить, что наша мир-система не может оставаться устойчивой всегда. К этой теме — будущим перспективам капиталистической цивилизации — мы и перейдём.

Перспективы на будущее.

Капиталистическая цивилизация вступила в свою осень. Осень, как мы знаем, — чудесное время года, по крайней мере в тех регионах, где родилась капиталистическая цивилизация. После первого цветения весны, после полного богатства лета осенью мы собираем урожай. Однако так же верно, что осенью с деревьев опадают листья. И хотя мы знаем, что в осени есть много приятного, мы знаем и то, что должны готовиться к зимнему морозу, к концу цикла, как и к концу исторической системы.

Если мы хотим понять, как система подходит к своему концу, то должны взглянуть на её противоречия, так как все исторические системы (вообще все системы) имеют имманентные им противоречия, поэтому их жизнь ограниченна. Я хочу проанализировать три основных противоречия, возрастающее напряжение которых определяет будущие перспективы исторического капитализма. Это дилемма накопления, дилемма политической легитимации и дилемма геокультурной повестки дня (agenda). Каждая дилемма присутствовала в системе с самого её начала; каждая подошла к точке, в которой противоречие уже нельзя сдерживать, т. е. к точке, где необходимые для дальнейшего нормального функционирования системы регулирующие изменения будут так дорого стоить, что не смогут обеспечить системе даже временное равновесие.

Дилемма накопления.

Бесконечное накопление капитала — raison d’etre и главная форма деятельности капиталистической цивилизации. Мы уже видели, просматривая балансовый отчёт, что его успех (положительный баланс) — один из предметов гордости этой цивилизации и одно из её оправданий. Однако что является её противоречием, её дилеммой?

Главное противоречие (strain) заключается в том, что максимальное увеличение прибыли и, следовательно, накопление требуют достижения относительных монополий на производство. Чем выше степень монополизации, тем значительнее возможность получения большого разрыва между общими производственными издержками и эффективными сбытовыми ценами. Поэтому все капиталисты стремятся к монополизации. Однако высокие прибыли привлекательны, и конкуренты всегда будут стремиться выйти на рынок, где их можно получить. Поэтому монополии провоцируют конкуренцию, которая подрывает одновременно и монополии, и высокие прибыли. Но каждый раз, когда источники высоких прибылей истощаются, капиталисты (в одиночку и коллективно) ищут новые источники высоких прибылей, т. е. новые пути монополизации секторов производства. Это напряжение (tension) между необходимостью в монополизации и её саморазрушительным характером объясняет циклическую природу капиталистической экономической деятельности и лежащее в её основе осевое разделение труда между ядровыми продуктами (высокомонополизированными) и периферийными продуктами (высококонкурентными) в капиталистической мир-экономике.

Экономические монополии никогда не обеспечиваются на рынке и посредством него. Рынки по сути своей антимонопольны. Преимущество одного производителя над другими всегда носит временный характер, поскольку другие производители могут копировать и копируют элементы, обеспечившие тому или иному производителю его преимущество. Это продиктовано необходимостью для всех производителей выживать в борьбе за то, чтобы стать локусом накопления. Значительного и долгосрочного накопления никогда невозможно добиться с помощью рыночных механизмов. Поэтому, чтобы добиться успеха, все производители должны выходить за пределы рынка. Они обращаются к двум институтам: к государству, которое является вполне конкретным институтом, и к «обычаю», довольно аморфному, но тем не менее реальному в качестве института.

Что могут сделать государства для производителей? В основном две вещи. Они могут создать условия, ведущие к монополизации продаж. И они могут создать условия, ведущие к монопсонизации [99] покупки факторов производства. Простейший путь осуществить это — формальное законодательство. Однако у формального законодательства есть два ограничения. Одно заключается в том, что закон применяется лишь в пределах устанавливающего его государства, в то время как реальный рынок существует в мир-экономике в целом. Второе заключается в том, что государство подвергается со многих сторон политическому давлению, цели которого — предотвратить подобное законодательство. Речь идет о давлении со стороны предпринимателей, которые оказываются вне игры, и со стороны всех тех непроизводящих групп, экономическое положение которых страдает от такого законодательства. По этим причинам полный законодательный путь редко удаётся пройти. Когда его всё же проходят, как в случае с так называемыми (теперь в основном бывшими) социалистическими странами, он показывает свою неэффективность в качестве механизма долгосрочного накопления капитала. Более частый путь — избирательное и часто непрямое вторжение государств на рынок. Во-первых, они вторгаются туда прежде всего как государства по отношению к другим государствам и особенно как сильные государства по отношению к более слабым, чем навязывают свой предпочтительный доступ на их рынки и, самое важное, преодолевают их сопротивление этому, одновременно затрудняя в более слабых странах эффективные действия своих конкурентов. Во-вторых, они осуществляют «рыночное вторжение» с помощью своих бюджетных, фискальных и перераспределительных решений, принятых в пользу некоторых группы производителей и направленных против любых их конкурентов. В-третьих, они вторгаются, препятствуя продавцам факторов производства (особенно рабочей силы) бороться против монопсонических позиций определённых групп производителей.

Специфические действия государств постоянно меняются, так как постоянно меняются условия мирового рынка, баланс сил в межгосударственной системе и внутриполитическая ситуация в различных государствах. Поэтому постоянно меняется и отношение групп производителей к своему собственному государству — по мере того как меняется вероятность того, что действия государства помогут или навредят им при тех или иных конкретных изменениях. Постоянными остаются поиски могущественными производителями государственной поддержки их положения на рынке и по большей части удовлетворение государством такого «спроса». Если бы это не было константой капиталистической мир-экономики, то капиталистическая цивилизация никогда бы не добилась процветания.

Однако производители полагались не только на государство. Они также полагались на «обычай». Как я отметил, он аморфен, но вовсе не является из-за этого чем-то незначительным. Обычай включает создание рынков путём создания вкусов. Реклама и сбыт — очевидные произведения обычая, но они лишь малая часть его деятельности. Гораздо большая часть — оформление целой системы ценностей, которая выкована и воспроизводится всеми институтами социализации, созданными и усовершенствованными за пятьсот лет современной истории. Именно на эту обширную структуру мы указываем, когда говорим о существовании «общества потребления». Потребность в приобретении определённых (а не иных) видов материальных объектов — общественный результат капиталистической цивилизации. Её широкий фундамент обеспечивается и рядом других институтов. На этом основании определённые группы производителей могут убеждать крупные группы покупателей купить те или иные виды продуктов. Это, несомненно, ключевой элемент в способности устанавливать относительные монополии.

Обычай действует и по-другому, более тонким и незаметным образом. Были созданы широкие языковые и культурные каналы, гарантирующие большую вероятность того, что те или иные экономические группы предпочтут иметь дело именно с данными группами, а не с теми, с которыми они должны были бы иметь дело по логике чистой рыночной рациональности. Настоящие экономические сделки в капиталистической мир-экономике в большей степени, чем мы это готовы признать, зависят от общинных и семейных связей, хороших отношений и доверия. И хотя это уменьшает трансакционные издержки, а следовательно, является рациональным с точки зрения рынка, от чисто рыночных соображений легко и охотно отходили, стремясь к монополизации производства, обусловленной обычаем и не определяемой рыночными соображениями.

Конкуренция, как мы отметили, всегда направлена на подрыв монополии. Однако для того чтобы сделать это, конкуренты, в свою очередь, тоже не могут полагаться только на рынок, поскольку государство и обычай исходно «модифицируют» рынок таким образом, чтобы он работал против конкурентов той или иной группы капиталистов. Потенциальные конкуренты обычно должны принимать меры прежде всего с целью изменить и государственную политику, и обычай. Они делали это, используя одну группу государств против другой, создавая внутри государств политические коалиции с целью изменения государственной политики или действуя в социальной сфере так, чтобы изменить социальные определения обычного и ожидаемого поведения, иногда меняя непосредственные вкусовые предпочтения, а иногда атакуя более глубокие ценностные основы.

Таким образом, политика накопления — это постоянная битва, которая ведёт к подрыву монополий, гарантировавших всеохватывающую экспансию мир-экономики; этот регулярный подрыв монополий, сколь медленным бы он ни был, и эта постоянно растущая конкуренция вели к уменьшению прибыли и длительным стагнациям, которые мы называем кондратьевскими Б-фазами. Каждый раз, когда начинается такая стагнация, система выходит из равновесия. Чтобы система возобновила свой рост, а следовательно, свою способность обеспечивать бесконечное накопление капитала, необходимы определённые регулирующие меры.

Возможны три стандартных способа регуляции; все они работают на увеличение общих уровней прибыли и, следовательно, на обеспечение основы возобновления роста мир-экономики. Можно стремиться снизить издержки производства конкурентных продуктов. Можно стремиться найти новых покупателей конкурентных продуктов. Можно найти для производства новые продукты, которые будут относительно монополизированы, но в то же время будут иметь значительный по объёму рынок. Все эти три способа регулирования применялись каждый раз, когда происходило уменьшение прибыли на глобальном уровне.

Один из способов снижения издержек производства — уменьшение стоимости вложений. Однако последнее, увеличивая прибыли для одного производителя, может уменьшить их для другого. В мировом масштабе это едва ли многое изменит. Более эффективным способом снижения издержек производства является снижение издержек на рабочую силу — путём дальнейшей механизации, изменения закона или обычая, снижения реальной зарплаты или географического перемещения производства в зоны более низкой стоимости рабочей силы. Эта тактика работает, она действительно снижает стоимость рабочей силы.

Тем не менее эта тактика противоречит другому способу увеличения если не норм прибыли, то самих прибылей. Речь идёт об увеличении эффективного спроса. Чтобы эффективный спрос увеличился, мировой абсолютный уровень вознаграждения за вложение трудовых усилий должен повышаться, а не понижаться. Как можно примирить два эти императива? Исторически существует лишь один способ — разъединить их географически, в пространстве. Всякий раз, когда в более благополучных регионах мир-системы предпринимались политические шаги с целью каким-то образом увеличить эффективный спрос (увеличение уровня зарплаты и социальных выплат, или контролируемого государством перераспределения), в других регионах мир-системы предпринимались шаги для увеличения числа низкооплачиваемых производителей. Последнее принимало две основные формы: 1) превращение сельских, сельскохозяйственных работников в частично работающих по найму в городе (отходники и т. п.) рабочих; 2) расширение границ мир-экономики с целью включения в мировую рабочую силу народов, которые до этого были заняты исключительно в сельском хозяйстве и производство которых было направлено главным образом на удовлетворение их собственных потребностей.

Третьим и наиболее разрекламированным способом восстановления нормы прибыли являются, конечно же, технические изменения, т. е. создание новых так называемых ведущих продуктов, способных стать локусом монополизированных высокоприбыльных операций. Это тоже требует значительного государственного вмешательства и реконструкции «обычая» для обеспечения монополизации. Без этого усилия творческих предпринимателей скорее всего окажутся мертворождёнными.

Итак, перед нами такая модель накопления, для которой характерны повторяющийся тип (pattern) монополизации, ведущий к сокращению прибыли, и восстановление уровня прибыли (и, таким образом, равновесия) посредством противодействующих мер.

Вопрос, однако, в том, есть ли внутренние ограничения у этого процесса адаптивной саморегуляции. Вероятно, такие ограничения есть, и находятся они не в сфере постоянных технических нововведений, хотя эти новые продукты могут вести к нарушению экологического равновесия и истощению биосферы. Их можно найти в сфере растущего эффективного спроса, так как это требует политического действия, которое в долгосрочной перспективе тоже подрывает прибыльность, но иным образом. Это — следующая дилемма, которую мы будем анализировать.

Именно в первом механизме регулирования — в увеличении низкооплачиваемого сектора наёмного труда — обнаруживается самое серьёзное ограничение из трёх, поскольку у этого процесса существуют два имманентных ему предела: похоже, исчерпан лимит новых зон, которые можно включить в мир-экономику; в ближайшее время будет исчерпан резерв сельской рабочей силы, которую можно превратить в частично работающих по найму в городе. Можно ли заменить сельских рабочих резервной армией городских маргиналов (очень быстро растущий сегмент мирового населения)? Вероятно, да, но городские маргиналы — гораздо большая угроза легитимации государств, чем рабочие из деревни.

Ясно, что дилеммы накопления ведут нас непосредственно к дилеммам легитимации политических институтов, которые, возможно, в ещё большей степени являются ахиллесовой пятой капиталистической цивилизации.