Исторический капитализм. Капиталистическая цивилизация

Сделаем ещё один шаг, прежде чем начинать подсчёт. Полезно ли в концептуальном плане применять термин «пролетарий» по отношению к индивиду? Я в этом сомневаюсь. При историческом капитализме, как и при предыдущих исторических системах, индивиды, как правило, жили в рамках относительно стабильных структур, в которых общий фонд текущих доходов и накопленный капитал составляли единое целое и которые мы можем назвать домашним хозяйством, или дворохозяйством (household). Тот факт, что границы этих хозяйств постоянно меняются из-за притока и оттока индивидов, не умаляет значения этих хозяйств как единиц рационального расчёта вознаграждения и расходов. Люди, стремящиеся выжить, считают весь свой потенциальный доход, независимо от его источника, и оценивают его с точки зрения реальных расходов, которые они должны понести. Их минимальная цель — выжить; затем, обладая большим доходом, наслаждаться образом жизни, который они считают удовлетворительным; и наконец, далее, с ещё большим доходом вступить в капиталистическую игру в качестве накопителей капитала. Для всех реальных целей именно домашнее (дворо-) хозяйство — экономическая единица, участвующая во всех формах деятельности. Обычно оно состояло из родственников (однако не всегда и не только из них), было большей частью соседским, но по мере развития товаризации постепенно утрачивало этот характер.

Именно в контексте такой структуры домашнего хозяйства рабочим классам стало навязываться общественное разделение труда на производительный и непроизводительный. De facto производительный труд стал определяться как труд по зарабатыванию денег (главным образом, наёмный труд), а непроизводительный труд — как труд хотя и вполне необходимый, но представлявший собой лишь деятельность по поддержанию жизни («subsistence» activity). В связи с этим считалось, что труд, непосредственно не приносящий заработка, не производит никакого «излишка», который мог бы быть присвоен кем-то другим. Этот труд был либо полностью нетоваризованным, либо включал мелкое (но в таком случае действительно мелкое) товарное производство. Различие между типами труда закреплялось созданием особых ролей, присущим им. Производительный (наёмный) труд стал делом в первую очередь взрослых мужчин/отцов и во вторую очередь — других (более молодых) взрослых мужчин в домашнем хозяйстве. Непроизводительный труд (по поддержанию жизни) стал делом в первую очередь взрослых женщин/матерей и во вторую очередь — других женщин плюс детей и стариков. Производительный труд совершался вне домашнего хозяйства на «рабочем месте», а непроизводительный труд — в домашнем хозяйстве.

Разграничительные линии между двумя этими видами труда, конечно, не были абсолютными, но при историческом капитализме они стали вполне ясными и непреодолимыми. Разделение реального труда по половому и возрастному признакам, конечно же, не было изобретением исторического капитализма. Вероятно, оно существовало всегда, хотя бы только потому, что для некоторых видов работ существуют биологические предпосылки и ограничения (как половые, так и возрастные). Иерархическая семья и/или структура домашнего хозяйства также не были изобретением капитализма. Они тоже давно существовали.

Новое, что принёс исторический капитализм — это корреляция между разделением труда и его оценкой. Мужчины могли часто выполнять работу, отличную от женской (а взрослые — работу, отличную от таковой детей и стариков), но при историческом капитализме шёл процесс постоянного обесценивания женского труда (а также труда молодых и старых) и, соответственно, всё большего акцентирования значения труда взрослых мужчин. В то время как в других системах мужчины и женщины выполняли специфическую (но обычно равно оцениваемую) работу, при историческом капитализме взрослый мужчина — наёмный рабочий попадал в разряд «добытчиков», «кормильцев» (breadwinner), а взрослая женщина, работающая по дому, — в разряд «домохозяек». Таким образом, когда началось составление национальной статистики, которая сама есть продукт капиталистической системы, все кормильцы (в отличие от домохозяек) стали рассматриваться как представители экономически активной рабочей силы. Так был институционализирован сексизм. Легальный и внелегальный аппарат гендерного разделения и дискриминации вполне логично следовал за появлением этой базовой дифференцированной оценки труда.

Отметим также, что концепции длительного (extended) детства/юности и «выхода на пенсию», не связанного с болезнью или состоянием здоровья, также были специфическими сопутствующими обстоятельствами появления структур домашнего хозяйства исторического капитализма. Их часто рассматривали как «прогрессивное» освобождение от работы. Однако более точно их можно рассматривать в качестве нового определения (redifinition) труда как не-труда. К причинённой таким определением боли добавилось оскорбление: на различные учебные формы деятельности детей и разнообразные обязанности вышедших на пенсию взрослых ставилась печать «развлечение» (fun); их трудовой вклад как резонная оборотная сторона (counter-part) их освобождённости от «тяжёлой, монотонной работы» «реального» труда систематически обесценивался.

В качестве идеологической позиции эти изменения в оценке различных видов труда помогли обеспечить расширение и в то же время ограничение товаризации рабочей силы. Например, если бы мы взялись подсчитать сколько домашних хозяйств в мир-экономике приобрели более 50 % своего реального дохода (или общего дохода во всех формах) от наёмного труда вне домашнего хозяйства, то думаю, мы бы быстро осознали поразительный факт незначительности этого процента; это так не только для прежних столетий, но даже для сегодняшнего дня, хотя этот процент, вероятно, постоянно увеличивался по мере исторического развития капиталистической мир-экономики.

Как это объяснить? Думаю, нетрудно. Если допустить, что производитель, нанимающий рабочего, всегда и везде предпочтет платить скорее меньше, чем больше, то низкий уровень, при котором рабочие могли бы позволить себе наём, определялся характерным для жизни наёмных рабочих типом домашнего хозяйства. Совсем упрощая, можно сказать: при одном и том же виде труда с одним и тем же уровнем эффективности наёмный работник из домашнего хозяйства с высоким процентом дохода от заработной платы (назовём это пролетарским домашним хозяйством) имел более высокий денежный порог, ниже которого заниматься наёмным трудом для него было явно нерационально, чем наёмный работник из домашнего хозяйства с низким процентом дохода от заработной платы (назовём это полупролетарским домашним хозяйством).

Причина различий в том, что мы можно назвать порогом минимальной приемлемой заработной платы, связана с экономикой выживания (economics of survival). Там, где пролетарское домашнее хозяйство зависит главным образом от заработной платы, именно ею ему приходится покрывать минимальные затраты на выживание и воспроизводство. Однако если заработная плата составляла меньшую часть общего дохода домашнего хозяйства, то часто рациональным для индивида было поведение следующего типа: согласиться на такое вознаграждение, которое, будучи меньше, чем его пропорциональная доля (в почасовом расчёте) реального дохода, в то же время обеспечивает необходимую наличность (necessary liquid cash) (эта необходимость часто навязывается законом). Также рациональным в такой ситуации был отказ от найма в пользу менее оплачиваемых форм труда.

Полупролетарские хозяйства обеспечивали себе и другие формы дохода. В основном, это была продукция, производившаяся для собственного потребления или для продажи на местном рынке (либо для первого и второго одновременно). Независимо от того, кто обеспечивал этот доход и каков его пол, объективно это создавало излишек, снижавший порог минимальной приемлемой заработной платы. Таким образом, наличие системы работ, не связанной с наймом, позволяло некоторым производителям платить своим рабочим меньше, сокращая таким образом производственные издержки и увеличивая маржу прибыли. Поэтому неудивительно, что как правило любой наниматель рабочей силы предпочитал наёмных работников из полупролетарских, а не пролетарских домашних хозяйств. Если теперь мы посмотрим на мировую эмпирическую реальность сквозь призму времени-пространства исторического капитализма, то неожиданно обнаружим, что статистической нормой была концентрация наёмных рабочих в полупролетарских, а не пролетарских домашних хозяйствах. В интеллектуальном плане наша проблема вдруг ставится с ног на голову: от объяснения причин пролетаризации мы перешли к объяснению причин незавершённости этого процесса. Теперь мы должны пойти ещё дальше и ответить на вопрос: почему пролетаризация вообще имела место?

Сразу оговорюсь: весьма сомнительно приписывать рост мировой пролетаризации главным образом социально-политическому давлению со стороны страты предпринимателей. Совсем наоборот: у них было много причин не торопить пролетаризацию. Во-первых, как мы только что показали, превращение значительного числа полупролетарских домашних хозяйств в пролетарские в той или иной зоне вело к увеличению минимального уровня реальной заработной платы, выплачивавшейся нанимателями рабочей силы. Во-вторых, рост пролетаризации имел, как мы покажем позже, негативные для работодателей политические последствия, которые накапливаясь, постепенно ещё больше увеличивали уровни заработной платы в данных эконом- географических зонах. В реальности пролетаризация вызывала столь мало энтузиазма у нанимателей рабочей силы, что они способствовали развитию половозрастного разделения труда. Более того, вдобавок они организовали свои структуры найма и использовали своё политическое влияние таким образом, чтобы поощрять проведение границ между этническими группами (recognition of defined ethnic groups). При этом наниматели стремились привязать определённые этнические группы к определённым видам трудовой деятельности, разумеется, с различным вознаграждением за труд. Этничность создала культурный панцирь, добавивший прочности модели полупролетарских домашних хозяйств как особому структурному типу. Появление этничности разделило трудящихся (working class) и в политическом отношении, что стало дополнительным выигрышем для работодателей, хотя, на мой взгляд, оно не было его первопричиной.

Прежде чем анализировать, как вышло, что пролетаризация вообще имела место при историческом капитализме, следует вернуться к вопросу о товарных цепях, в которых локализована сложная производственная деятельность. Следует отказаться от упрощённого представления, согласно которому «рынок» — это место встречи первоначального производителя и конечного потребителя. Несомненно, такие рынки есть и всегда были. Однако при историческом капитализме такие рыночные сделки составляют лишь малый процент. Большинство сделок представляло собой обмен между двумя промежуточными производителями, находящимися в длинной товарной цепи. Покупатель приобретал материалы для своего производственного процесса. Продавец сбывал «полуфабрикат» — полуфабрикат с точки зрения его конечного использования (непосредственного индивидуального потребления).

Борьба за цены на этих «промежуточных рынках» представляла собой попытку покупателя вырвать у продавца часть прибыли, полученной от всех предыдущих трудовых процессов в товарной цепи. Эта борьба, конечно, определялась в отдельных пространственно-временных цепях (nexus) предложением и спросом, но никогда лишь исключительно ими. Во-первых, конечно же, предложением и спросом можно управлять с помощью монопольных ограничений, что было скорее правилом, чем исключением. Во-вторых, продавец может влиять на цену в конкретной точке с помощью вертикальной интеграции. В тех случаях, когда «продавец» и «покупатель» представляли одну и ту же фирму, ценой можно было произвольно жонглировать исходя из фискальных и других соображений, однако такая цена никогда не являлась предметом взаимодействия только предложения и спроса. Вертикальная интеграция, как и «горизонтальная» монополия, не была редкостью. Конечно, мы знакомы с её самыми яркими примерами: привилегированные компании XVI–XVIII вв., большие торговые дома XIX в., транснациональные корпорации XX в. Это были глобальные структуры, стремившиеся включить как можно больше связей той или иной товарной цепи. Однако ещё более широко распространёнными были формы вертикальной интеграции помельче, включающие лишь несколько звеньев (или даже всего два звена) в цепи. Представляется верным вывод, что именно вертикальная интеграция была статистической нормой исторического капитализма, а не те «рыночные» узлы в товарных цепях, где продавец и покупатель по-настоящему выступают как стороны-антагонисты.

При историческом капитализме географические направления товарных цепей не были случайными. Если все их нанести на карту, то мы увидим, что они стремятся к центру. Их исходные точки были разбросаны по многим местам, а вот пункты назначения сходились в малом числе зон. Иными словами, движение товарных цепей мир-экономики шло от периферии к центрам (или ядрам). Это эмпирическое наблюдение трудно оспорить. Вопрос в том, почему дело обстояло именно так. Говорить о товарных цепях — это говорить о расширенном общественном разделении труда, которое в процессе исторического развития капитализма становилось всё более функциональным и географически охватывало всё большие территории, становясь одновременно всё более иерархичным. Эта иерархизация пространства в структуре производственных процессов вела к всё большей поляризации между ядром и периферийными зонами мир-экономики не только по линии распределения (уровни реального дохода, качество жизни), но, что ещё более важно, и по линии локализации накопления капитала.

В начале этого процесса пространственные различия были довольно незначительными, а пространственная специализация — ограниченной. Однако какими бы незначительными ни были эти различия, обусловленные экологическими или историческими причинами, в капиталистической системе они резко увеличились, усилились и приобрели жёсткую форму. Решающую роль в этом процессе сыграла сила как фактор определения цены. Разумеется, использование силы одной из сторон рыночных отношений с целью повышения цены своего товара не было изобретением капитализма. Неравный обмен — древняя практика. Особенностью капитализма как исторической системы был способ, с помощью которого можно было скрыть этот неравный обмен, — скрыть, по сути, настолько хорошо, что лишь по прошествии пяти столетий действия этого механизма даже явные противники капитализма начали систематически раскрывать её тайны.

Ключ к сокрытию этого центрального механизма — в самой структуре капиталистической мир-экономики, в кажущемся обособлении в капиталистической мир-системе экономической сферы (мировое общественное разделение труда с интегрированными производственными процессами, каждый из которых имеет целью бесконечное накопление капитала) и политической сферы (состоящей якобы из отдельных суверенных государств, каждое из которых обладает независимой ответственностью за принятие решений в рамках своей юрисдикции и распоряжается вооруженными силами для поддержания своей власти). В реальном мире исторического капитализма почти все товарные цепи любой степени важности нарушали эти государственные границы, и так было с самого начала существования исторического капитализма. Более того, транснациональность товарных цепей так же верна для капиталистического мира XVI в., как и XX в.

Как функционировал этот неравный обмен? Исходной точкой движения того или иного товара был спрос на рынке, либо обусловленный (временным) существованием «узких мест» в сложном производственном процессе, либо созданный manu militari искусственной нехваткой. Далее товары перемещались между зонами следующим образом: зона, обладавшая «редким» товаром, «продавала» свои товары другой зоне по цене, которая воплощала больше реальных вложений (стоимости), чем товар по той же цене, двигающийся в противоположном направлении. Реально происходил перевод части полученной общей прибыли (или продукта) из одной области в другую. Это отношение ядровости — периферийности. В связи с этим зону, теряющую прибыль, мы можем назвать «периферией», а приобретающую — «ядром» (core). Эти названия фактически отражают географическую структуру экономических потоков.

Сразу же обнаруживаются несколько механизмов, исторически усиливавших это неравенство. Когда бы ни происходила «вертикальная интеграция» любых двух связей в товарной цепи, имелась возможность переместить ещё больший сегмент общего мирового продукта в ядро, чем это было возможно прежде. К тому же перемещение продукта в ядро концентрировало там капитал и создавало непропорционально большие фонды для дальнейшей механизации. Это обеспечивало производителей в зонах ядра дополнительными преимуществами в производстве уже существующих продуктов и позволяло им создавать всё больше новых редких продуктов, с помощью которых они возобновляли весь этот процесс.

Концентрация капитала в зонах ядра создавала как фискальную базу, так и политическую мотивацию для развития относительно сильных государственных машин. Среди многих возможностей этих машин были и такие, которые обеспечивали дальнейшее ослабление государственных машин периферийных зон. В результате можно было оказывать давление на периферийные государства. Цель давления — заставить эти государства согласиться на большую специализацию подконтрольных им территорий на таких видах экономической деятельности, которые находятся в самом низу иерархии товарных цепей и даже содействовать такой специализации. Последняя «подталкивается» использованием низкооплачиваемой рабочей силы и созданием (усилением) соответствующих структур домашних хозяйств, которые обеспечивают физическое существование рабочей силы. Таким образом, исторический капитализм фактически создал так называемые исторические уровни заработной платы, которые стали весьма сильно различаться в разных зонах мир-системы.

Когда говорят, что этот процесс носит скрытый характер, то имеют в виду следующее: реальные цены, как представляется, всегда определялись на мировом рынке на основе действия безличных экономических сил. Чтобы обеспечить неравный обмен при каждой отдельной сделке, не было нужды прибегать к помощи огромного аппарата скрытой силы (открыто использовавшейся время от времени в войнах и при колонизации). Как правило, аппарат насилия вступал в игру только тогда, когда существующему уровню неравного обмена бросали серьёзный вызов. Как только острый политический конфликт оставался позади, мировые предпринимательские классы могли делать вид, что экономика функционирует в соответствии с логикой предложения и спроса и только с ней. Они никогда не хотели признать тот факт, что мир-экономика пришла к конкретной точке соотношения предложения и спроса определённым историческим образом и что в каждый конкретный момент «обычные» различия в уровнях заработной платы и в реальном качестве жизни мировой рабочей силы поддерживаются определёнными силовыми структурами.

Теперь вернёмся к вопросу, почему вообще происходила какая-то пролетаризация. Вспомним фундаментальное противоречие между индивидуальным интересом каждого предпринимателя и коллективным интересом всех капиталистических классов. Неравный обмен по определению обслуживал эти коллективные интересы, а не множество отдельных индивидуальных интересов. Следовательно, те, чьи интересы не обслуживались непосредственно в данный конкретный отрезок времени (потому что их выигрыш был меньше, чем у конкурентов), постоянно пытались изменить ситуацию в свою пользу. То есть они пытались более успешно конкурировать на рынке либо увеличивая эффективность своего производства, либо используя политическое влияние, чтобы создать для себя новые монопольные преимущества.

Острая конкуренция среди капиталистов всегда была одной из differentia speciflca исторического капитализма. Даже когда казалось, что она сознательно ограничивается (соглашениями типа картелей), эти ограничения в основном принимались постольку, поскольку каждый конкурент считал, что они увеличат его собственную прибыль. В системе, основанной на бесконечном накоплении капитала, никто из участников не мог позволить себе отказаться от постоянного стремления к долгосрочной прибыльности, поскольку это грозило самоуничтожением.

Таким образом, в историческом капитализме монополистическая практика и конкурентная мотивация выступают в тандеме. В таких обстоятельствах очевидно, что никакая специфическая форма связи между производственными процессами не могла быть стабильной. Совсем наоборот: в интересах большого числа конкурирующих предпринимателей всегда было попытаться изменить действующую конкретную временно-пространственную форму (pattern), не проявляя даже краткосрочной заботы о результатах воздействия такого поведения на мир. «Невидимая рука» Адама Смита, несомненно, действовала в том смысле, что «рынок» налагал ограничения на поведение индивидов, однако заключение о том, что это вело к гармонии, было бы весьма сомнительным прочтением реальности исторического капитализма.

Скорее, результатом были — это эмпирическое наблюдение — циклы чередующихся фаз роста и стагнации в системе в целом. Эти циклы включали столь серьёзные и регулярные колебания, что в их имманентный функционированию системы характер трудно не поверить. Можно провести следующую аналогию: эти циклы суть дыхательный механизм капиталистического организма, вдыхающего очищающий кислород и выдыхающего ядовитые отходы. Аналогии всегда опасны, но эта кажется весьма уместной. Накапливаемые отходы — это экономически неэффективные виды деятельности, которые время от времени приобретали жёсткую политическую форму в результате функционирования всё того же механизма неравного обмена. Очищающий кислород — более эффективное распределение ресурсов (более эффективное с точки зрения перспектив дальнейшего накопления капитала), которое было возможно благодаря регулярной реструктуризации товарных цепей.

Примерно каждые пятьдесят лет происходило следующее. В результате попыток всё большего и большего числа предпринимателей захватить наиболее прибыльные узлы товарных цепей возникали некие диспропорции вложений, которые мы, отчасти вводя себя в заблуждение, называем перепроизводством. Единственным средством устранить эти диспропорции было встряхивание (shakedown) системы производства, влекущее за собой более равномерное распределение. Перед нами логичный и простой процесс. Однако он имеет серьёзные непредвиденные последствия. Каждый раз после встряски экономические операции концентрировались в тех узлах товарных цепей, которые ранее были наиболее «засорены». Это предполагало устранение с рынка части предпринимателей и части рабочих (либо тех, кто работал на предпринимателей, вышедших из бизнеса, либо тех, кого лишила занятости механизация, проведённая предпринимателями с целью снижения издержек на единицу продукции). Такой сдвиг позволял предпринимателям понизить место той или иной операции в иерархии товарных цепей. Это, в свою очередь, давало возможность переключить инвестиционные фонды и усилия на те звенья товарных цепей, которые носили инновационный характер и, поскольку исходно предлагали более редкие материалы, были более прибыльными. «Понижение места» («demotion») тех или иных процессов в иерархии нередко вело к их частичному географическому перемещению (relocation) в зоны с более низкими издержками на рабочую силу; правда, если смотреть на ситуацию с точки зрения зоны, в которую перемещалась экономическая деятельность, это изменение обычно предполагало повышение уровня заработной платы для некоторой части местной рабочей силы. Сейчас мы живем именно в такое время грандиозного всемирного перемещения мировой автомобильной, стальной и электронной промышленности. В целом феномен перемещения производственной деятельности является плотью и кровью исторического капитализма с самого начала его существования.

Циклические изменения и перемещения имели три крупных следствия. Во-первых, это постоянная географическая реструктуризация капиталистической мир-системы. Тем не менее, хотя товарные цепи претерпевают значительную реструктуризацию примерно каждые пятьдесят лет, система иерархически организованных товарных цепей сохраняется. Одни производственные процессы занимали более низкое место в иерархии, другие перемещались наверх. Отдельные географические зоны принимали то одни, то другие процессы, которые постоянно меняли свое место в иерархии. Таким образом, те или иные продукты имели свой жизненный «цикл»: стартуя как продукты ядра, со временем они становились таковыми периферии. Кроме того, локусы производства различных продуктов перемещались вверх-вниз и с точки зрения относительного благосостояния их населения. Однако чтобы назвать такие перемещения «развитием», сначала необходимо продемонстрировать снижение глобальной поляризации в системе. Эмпирический анализ показывает: признаков, что подобное происходило, просто нет; напротив, со временем поляризация усиливалась. В таком случае можно сказать, что эти географические и производственные перемещения действительно носили циклический характер.

Однако было ещё одно, — второе, совершенно иное следствие перемещений экономических дислокаций (reshufflings). Вводящее в заблуждение слово «перепроизводство», которым мы пользуемся, указывает на следующее: непосредственная проблема производителя — что делать? — всегда обусловливалась недостаточностью общемирового эффективного спроса на некоторые ключевые продукты системы. Именно в такой ситуации интересы рабочей силы совпадали с интересами меньшинства предпринимателей. Рабочие (work-forces) всегда стремились увеличить свою долю прибыли, и моменты нарушения экономического функционирования системы часто обеспечивали им и дополнительный немедленный стимул, и некоторую дополнительную возможность для реализации их классовых интересов. Прямым и одним из наиболее эффективных путей для увеличения рабочей силой своего реального дохода была дальнейшая товаризация её собственного труда. Рабочие часто стремились заменить наёмным трудом те производственные процессы, которые обеспечивались домашними хозяйствами и приносили низкий реальный доход, особенно различные виды мелкого товарного производства. Одной из главных сил, стоявших за пролетаризацией, была сама мировая рабочая сила. Её представители лучше, чем самозваные выразители её интересов из среды интеллектуалов, понимали, насколько большей эксплуатации подвергаются полупролетарские домашние хозяйства по сравнению с полностью пролетаризованными.

Именно в моменты стагнации мир-экономики некоторые собственники- производители, отчасти уступая политическому давлению рабочих, отчасти считая, что с помощью структурных изменений в производственных отношениях они выиграют в конкуренции с другими собственниками-производителями, объединяют свои усилия в сферах производства и политики, чтобы способствовать дальнейшей пролетаризации ограниченной части рабочей силы. Именно этот процесс даёт нам главный ключ к ответу на вопрос, почему вообще шла какая-то пролетаризация, если в долгосрочной перспективе она вела к снижению уровней прибыли в капиталистической мир-экономике.

Именно в таком контексте следует рассматривать процесс технических изменений, который был скорее следствием исторического капитализма, чем его двигателем. Каждое крупное техническое «нововведение» означало, во- первых, высокоприбыльное само по себе создание новых «редких» продуктов, а во-вторых — изобретение трудосберегающих процессов (labour-reducing processes). Это были реакции на спады в циклах, способы присвоения «изобретений», позволяющие развивать далее процесс накопления капитала. Указанные нововведения, несомненно, часто наносили ущерб существующей организации производства. Исторически они способствовали централизации многих трудовых процессов (фабрика, сборочный конвейер). Однако масштаб изменений легко преувеличить. Процессы концентрации задач материального производства часто исследовались без учёта противодействующих им процессов децентрализации.

Это особенно верно с учётом третьего следствия циклических сдвигов. Надо иметь в виду, что, имея два вышеназванных следствия, мы должны объяснить один кажущийся парадокс. С одной стороны, мы говорили о продолжающейся концентрации накопления капитала в исторической поляризации распределения. Однако, с другой стороны, мы говорили и о медленном, но равномерном процессе пролетаризации, который, как было показано, фактически снижал уровень прибыли. Сходу напрашивается простое объяснение: первый процесс просто масштабнее второго и опережает его. Это верно, однако снижение уровней прибыли, вызванное растущей пролетаризацией, до сих пор более чем компенсировалось механизмом, действовавшим в противоположном направлении.

Другое простое эмпирическое наблюдение относительно исторического капитализма заключается в том, что со временем зона его деятельности географически постоянно росла. И здесь в качестве наилучшего объяснения предлагается скорость процесса. Включение новых зон в общественное разделение труда при историческом капитализме происходило не разом. Фактически оно шло периодическими рывками, хотя каждое последующее расширение казалось ограниченным по своему масштабу. Несомненно, отчасти объяснение заключается в самом техническом развитии исторического капитализма. Совершенствование транспорта, средств связи и вооружений постоянно удешевляло включение регионов, расположенных далеко от зон ядра. Однако такой аргумент в лучшем случае даёт нам необходимое, но не достаточное объяснение причин этого процесса.

Иногда утверждают, что объяснение заключается в постоянном поиске новых рынков, на которых можно реализовать прибыли капиталистического производства. Однако такое объяснение просто не соответствует историческим фактам. Внешние по отношению к историческому капитализму зоны в целом неохотно приобретали его продукты. Отчасти потому, что они не «нуждались» в них, поскольку собственная экономическая система вполне удовлетворяла их потребности, отчасти из-за того, что нередко им не хватало необходимых средств для покупки «капиталистических продуктов». Разумеется, были исключения. Однако в целом именно капиталистический мир стремился приобретать продукты внешнего мира, а не наоборот. Всякий раз, когда завоевывались определённые территории, капиталистические предприниматели регулярно жаловались на отсутствие там настоящих рынков и действовали через колониальные правительства с целью «создания вкусов».

Поиск рынков не объясняет интересующую нас проблему. Гораздо более вероятное объяснение — поиск низкооплачиваемой рабочей силы. Это тот исторический случай, когда по сути в каждой новой зоне, включённой в мир-экономику, устанавливались наиболее низкие в мир-системе уровни вознаграждения (заработной платы). Там фактически не было полностью пролетаризированных домашних хозяйств, а их развитие вовсе не поощрялось. Напротив, политика колониальных государств (и подвергшихся структурным изменениям полуколониальных государств в тех зонах, которые были включены в капиталистическую мир-экономику, но формально не стали колониями), казалось, была направлена именно на то, чтобы способствовать возникновению тех самых полупролетарских домашних хозяйств, которые, как мы видели, обеспечивали самый низкий порог приемлемой заработной платы. Типичная государственная политика включала сочетание налоговых механизмов, принуждавших каждое домашнее хозяйство заниматься тем или иным видом наёмного труда. Это сопровождалось ограничениями на передвижение или насильственным разделением членов домашнего хозяйства, что существенно уменьшало возможность полной пролетаризации.

Если к данному анализу добавить тот факт, что включения новых зон в мир-систему капитализма как правило совпадали с фазами стагнации в мир- экономике, то становится ясно: географическое расширение мир-системы служило противовесом снижающему прибыль процессу нарастающей пролетаризации путём включения новой рабочей силы, обречённой на полупролетаризацию. Кажущийся парадокс исчез. Воздействие пролетаризации на процесс поляризации компенсировалось, и возможно, более чем компенсировалось (по крайней мере до сих пор) результатами включения новых зон. Что касается трудовых процессов фабричного типа, то их рост в качестве процента от целого был меньше, чем это обычно считают, особенно если учесть постоянно увеличивающийся знаменатель дроби.

Мы потратили немало времени на описание того, как функционировал исторический капитализм в экономической сфере в узком смысле слова. Теперь мы готовы объяснить, почему капитализм возник как историческая социальная система. Это не так просто, как часто думают. Вовсе не являясь «естественной» системой, как это пытались доказать его некоторые апологеты, исторический капитализм внешне явно абсурден. Человек накапливает капитал с целью накопления ещё большего капитала. Капиталисты, подобно белым мышам на движущейся дорожке, должны бежать всё быстрее, чтобы бежать ещё быстрее. При историческом капитализме, некоторые люди, несомненно, живут хорошо, однако другие живут плохо. Ну а насколько хорошо и как долго хорошо живут те, кто живёт хорошо?

Чем больше я размышлял над этим вопросом, тем абсурднее он мне казался. Я считаю, что огромное большинство населения мира объективно и субъективно материально живёт хуже, чем при предыдущих исторических системах. Более того, как мы увидим, и политически это большинство живёт хуже. Все мы настолько пропитаны самооправдывающей идеологией прогресса, которую сформировала эта историческая система, что нам трудно хотя бы признать наличие многочисленных отрицательных черт у этой системы. Даже такой решительный обвинитель и ниспровергатель исторического капитализма, как Карл Маркс, особо подчеркивал его исторически прогрессивную роль. Я совершенно не верю в подобную роль, разумеется, если только под «прогрессивным» понимать не просто то, что исторически является более поздним и истоки чего можно объяснить чем-то, предшествовавшим ему. Балансовый отчёт исторического капитализма, к которому я вернусь, возможно, сложен, однако, по моему мнению, предварительные расчёты материального распределения товаров и энергии весьма неблагоприятны для капитализма.

Если это так, то почему возникла такая система? Возможно, именно чтобы достичь этой цели. Можно ли представить более убедительную логику аргументации, чем та, согласно которой система возникла для того, чтобы достичь той цели, которой она достигла? Я знаю, что современная наука отказалась от поисков конечных причин и от связанных с ними размышлений об интенциональности, т. е. о намерениях субъекта {actor) достичь определённых целей, как об объяснении, почему нечто происходит так, а не иначе (в немалой степени потому, что всё это очень трудно продемонстрировать эмпирически). Однако мы прекрасно знаем, что современная наука и исторический капитализм всегда были союзниками, а потому нам понятен решающий авторитет науки в вопросе о возможности познания и анализа происхождения современного капитализма. Поэтому я лишь в общих чертах обрисую своё историческое объяснение происхождения исторического капитализма, не пытаясь развивать здесь эмпирическую базу данной аргументации.

Если сравнивать Европу XIV–XV вв. как локальный комплекс общественного разделения труда с другими зонами мира по уровню развития производительных сил, политической и культурной связности-интегрированности её исторической системы и состояния человеческого знания, то она оказывается эдаким середняком — не более развитым, чем одни зоны и не более примитивным, чем другие. Следует помнить, что Марко Поло — выходец из одного из самых культурно и экономически «развитых» субрегионов Европы, был совершенно ошеломлён тем, с чем столкнулся во время своих азиатских путешествий.

Экономическая сфера феодальной Европы переживала в то время глубочайший внутренний кризис, потрясший её социальные основы. Её правящие классы с огромной скоростью уничтожали друг друга. Её земельная система (основа её экономической структуры) расшатывалась и благодаря значительной реорганизации развивалась в направлении гораздо более уравнительного распределения, чем то, которое было нормой прежде. Более того, мелкие крестьянские хозяйства демонстрировали значительную эффективность производства. Политические структуры в целом становились слабее. Они были заняты междоусобной борьбой политически сильных мира сего, и это означало, что для подавления растущей силы масс им просто не хватало времени. Идеологические скрепы католицизма испытывали огромное напряжение. В самом лоне церкви рождались эгалитаристские движения. Социальная ткань распадалась. Если бы эти тенденции развития сохранились, то трудно поверить, что средневековая феодальная Европа с её чёткой системой сословий смогла бы вернуть свою силу. Гораздо более вероятно, что европейская феодальная социальная структура стала бы развиваться по пути превращения в систему относительно равных мелких производителей, которая ещё активнее давила бы аристократию и способствовала децентрализации политических структур.

Вопрос о том, хорошо это или плохо и для кого, носит умозрительный характер и не представляет интереса. Однако ясно, что такая перспектива должна была привести в ужас верхние слои Европы, — ужаснуть и напугать, особенно потому, что они чувствовали, как разрушается их идеологическая броня. Я полагаю, что осознанно никто такие опасения не высказывал. Однако сравнение Европы 1650 г. с Европой 1450 г., показывает, что к 1650 г. базовые структуры исторического капитализма как жизнеспособной социальной системы установились и укрепились. Тенденция к эгалитаризации вознаграждения была пресечена и решительно развёрнута в противоположном направлении. Верхние слои вновь обеспечили себе прочный политический и идеологический контроль. Существовал довольно высокий уровень преемственности между семьями, составлявшими верхние слои соответственно в 1450 г. и 1650 г. Более того, если заменить 1650 г. на 1900 г., обнаружится, что большинство сравнений с 1450 г. продолжало работать и тогда. Только в XX в. появилось несколько важных трендов противоположной направленности. Как мы увидим, это был знак того, что историческая система капитализма после четырёх или пяти сотен лет процветания наконец подошла к структурному кризису.

Возможно, никто не высказывал такой точки зрения, но со всей определённостью возникает следующее впечатление: создание исторического капитализма как социальной системы резко повернуло вспять тенденцию, которой страшились верхние слои феодального общества и которую они заменили той, что намного лучше служила их интересам. Так ли это абсурдно? Лишь для тех, кто стал жертвами этого процесса.

ГЛАВА II: Политика накопления: борьба за преимущества.

Бесконечное накопление капитала ради накопления prima facie может показаться социально абсурдной целью. Тем не менее у этого процесса были защитники, обычно оправдывавшие его долгосрочными социальными выгодами (benefits), под которыми подразумевались результаты накопления. Позже мы рассмотрим вопрос о том, насколько это соответствует действительности. Однако даже не говоря о каких-либо коллективных выгодах, ясно, что накопление капитала предоставляет возможность и базу для значительного увеличения потребления многих индивидов (и/или небольших групп). Действительно ли рост потребления улучшает качество жизни потребителей — это другой вопрос, который мы пока также отложим.

Наш первый вопрос таков: кто оказывается в немедленном, краткосрочном выигрыше (benefits)! Можно вполне резонно утверждать: для того, чтобы решить, стоит ли бороться за краткосрочную индивидуальную выгоду, большинство людей не станут дожидаться, пока будут даны оценки и проведены расчёты долгосрочной выгоды или качества жизни (коллектива или индивидов), обусловленного таким потреблением. Именно это по сути и имеется в виду, когда говорят, что исторический капитализм является материалистической цивилизацией.

В историческим капитализме огромным было не только материальное вознаграждение тех, кто вырвался вперед, огромной была и разница в материальном вознаграждении между верхом и низом, которая со временем постоянно увеличивалась в мир-системе, взятой как целое. Мы уже говорили об экономических процессах, обусловивших эту поляризацию в распределении вознаграждения. Теперь посмотрим на то, как в данной экономической системе люди маневрировали, чтобы обеспечить себе выгоду, а значит, отсечь от неё всех остальных. Мы также должны рассмотреть, как маневрировали жертвы несправедливого распределения, чтобы, во-первых, свести к минимуму свои потери при функционировании системы, а во-вторых, трансформировать систему, ответственную за столь явную несправедливость.

Как при историческом капитализме люди, группы людей вели политическую борьбу? Политика представляет собой изменение властных отношений в обществе в более благоприятном для чьих-то интересов направлении, т. е. изменение направления социальных процессов. Успешное осуществление политики требует нахождения таких рычагов изменений, которые обеспечивают наибольшие преимущества при наименьших затратах. Исторический капитализм организован так, что самыми эффективными рычагами политического регулирования являются государственные структуры, чьё создание, как мы видели, само по себе было одним из центральных институциональных достижений исторического капитализма. Таким образом, не случайно на протяжении всей истории современного капитализма контроль над государственной властью или, если необходимо, её завоевание были центральной стратегической целью всех основных агентов на политической арене.

Когда начинаешь детально исследовать реальное функционирование системы, то решающее значение государственной власти для экономических процессов — даже если определить его очень узко — представляется поразительным. Первым и самым простым элементом государственной власти была территориальная юрисдикция. Государства имели юридически определённые границы. Границы определялись на основе закона данной страны, с одной стороны, и путем дипломатического признания со стороны иных государств, с другой. Конечно, границы можно было оспаривать, что и делалось регулярно, — т. е. вступали в конфликт юридические признания по двум линиям (само государство и другие государства). Такие трудности в конечном счёте разрешались судом или силой (с последующим молчаливым соглашением). Многие споры протекали в скрытой форме в течение весьма длительного времени, хотя лишь немногие из них тянулись дольше, чем жизнь одного поколения. Решающим было само наличие идеологического убеждения в том, что подобные споры могут быть разрешены и в конечном счёте будут разрешены. Что было концептуально недопустимо в современной государственной системе, так это недвусмысленное признание постоянных частично перекрывающих друг друга юрисдикций. Суверенитет как концепция был основан на аристотелевском законе исключённого среднего.

Эта философско-юридическая доктрина позволила установить ответственность за контроль над движением через границы — в те или иные государства и из них. Каждое государство имело формальную юрисдикцию над своими собственными границами, над движением через свои границы товаров, денежного капитала и рабочей силы. Поэтому каждое государство могло в какой-то степени воздействовать на средства и способы, с помощью которых функционировали общественное разделение труда и капиталистическая мир-экономика. Более того, каждое государство могло постоянно модифицировать эти механизмы просто путём изменения правил, регулирующих поток факторов производства через его собственные границы.

Обычно мы рассматриваем такой пограничный контроль с точки зрения антиномии «полное отсутствие контроля (свободная торговля) — полное отсутствие свободного передвижения (автаркия)». Фактически же на практике для большинства стран и времен государственная политика осуществлялась в «пространстве» между двумя этими крайностями. Более того, политика имела значительные специфические различия в зависимости от того, шла ли речь о передвижении товаров, денежного капитала или рабочей силы. В целом, перемещение рабочей силы подвергалось большим ограничениям, чем движение товаров и денежного капитала.

С точки зрения конкретного производителя, занимающего своё место в одном из звеньев товарной цепи, свобода передвижения была желательной, пока этот производитель экономически конкурировал на мировом рынке с другими производителями тех же товаров. Однако когда дело обстояло иначе, различные пограничные ограничения на пути производителей-конкурентов могли повысить издержки последних и принести пользу менее эффективному производителю. Поскольку по определению на рынке с многочисленными производителями любого определённого продукта большинство менее эффективно, чем меньшинство, существовало постоянное давление с целью создать меркантилистские ограничения свободного передвижения через границы. Однако ввиду того, что более эффективное меньшинство было относительно богатым и сильным, имело место и постоянное контрдавление с целью открыть границы или, более конкретно, некоторые границы. Поэтому великая борьба — жестокая и продолжительная — велась прежде всего по поводу пограничной политики государства. Более того, поскольку любая определённая группа производителей, особенно крупных и могущественных, оказывалась под прямым воздействием государственной пограничной политики не только государств, где физически находилась их экономическая база (при этом производители могли и не быть гражданами этих государств), но также многих других государств, то указанные производители товаров имели политические интересы в нескольких, а часто во многих государствах. Сама мысль о том, что политическая вовлечённость должна ограничиваться собственным государством, была глубоко противоположна целям, интересам, настроениям тех, кто осуществлял накопление капитала ради накопления.

Одним из средств воздействия на правила, регулирующие, что может, а что не может пересекать границу, если да, то на каких условиях, было, конечно, изменение фактических границ — путем полного поглощения одним государством другого (объединение, Anschluss, колонизация), путём захвата какой-либо территории, отделения или деколонизации. Тот факт, что изменение границ непосредственно влияет на модели (patterns) общественного разделения труда в мир-экономике, занимал центральное место в аргументации всех, кто выступал за или против определённых изменений границ. Факт, что идеологические мобилизации по поводу определения наций могли сделать более или менее возможным изменение границ, обеспечил непосредственное экономическое содержание националистических движений — в той степени, в какой их участники считали возможной политику государства, направленную на обеспечение планируемого изменения границ.

Вторым элементом государственной власти, имеющим фундаментальное значение для функционирования исторического капитализма, было законное право государств определять правила общественных производственных отношений, находящихся в рамках их территориальной юрисдикции. Современные государственные структуры присвоили это право отменять или изменять любой обычный комплекс отношений. Считая это право относящимся к сфере закона, государства не признавали никаких других ограничений сферы их законодательства, кроме наложенных ими же. Даже в конституциях тех государств, которые формально признавали ограничения, обусловленные религиозными доктринами или доктринами естественного права, право интерпретировать эти доктрины обязательно резервировалось за определённым конституцией органом или лицом.

Право законодательно устанавливать способы контроля над рабочей силой ни при каких обстоятельствах не было просто теоретическим. Государства регулярно использовали это право, часто радикально меняя существующие формы. При историческом капитализме государства законодательно способствовали товаризации рабочей силы путём отмены различных связанных с обычаем ограничений перемещения рабочих из одной сферы занятости в другую. Кроме того, с помощью фискальных денежных обязательств они заставляли людей становиться наёмными работниками. В то же время часто государства законодательным путём препятствовали развитию полномасштабной пролетаризации, налагая ограничения, связанные с местом проживания или настаивая на том, чтобы группа родственников продолжала выполнять различные виды социального обеспечения по отношению к своим членам.

Государства контролировали производственные отношения. Сначала они легализовывали, а позднее запрещали отдельные формы принудительного труда (рабство, принудительные общественные работы, контракт и т. д.). Они создавали правила регулирования контрактов наёмного труда, включая гарантии контракта и минимальные и максимальные взаимные обязательства. Они законодательно определяли рамки географической мобильности рабочей силы — не только внутри государственных границ, но и в их пределах.

Все эти государственные решения принимались с учётом непосредственных экономических последствий для накопления капитала. Это можно легко подтвердить, обратившись к огромному количеству зафиксированных споров об альтернативном законодательном или административном выборе, регистрировавшихся по мере возникновения. Более того, государства регулярно тратили немало сил на принуждение непокорных групп (чаше всего— непокорной рабочей силы) к выполнению этих правил. Рабочим редко позволялось игнорировать юридические ограничения их деятельности. Напротив, государственная машина была всегда готова обрушить репрессии на рабочее восстание, индивидуальное или коллективное, пассивное или активное. Конечно, со временем организованные движения рабочего класса обрели возможность как-то ограничивать репрессивные действия, а также добиваться изменения регулирующих правил в свою пользу, однако такие движения достигали подобных результатов главным образом своей способностью воздействовать на политическую структуру государственной машины.

Третьим элементом власти государств является власть облагать население налогами. Налогообложение вовсе не было изобретением исторического капитализма; предыдущие политические структуры тоже использовали налогообложение как источник дохода для государственной машины. Однако исторический капитализм трансформировал налогообложение в двух направлениях. Во-первых, налогообложение стало главным (по сути всеохватывающим) регулярным источником государственного дохода — в противоположность государственному доходу, источник которого — нерегулярные реквизиции силой улиц внутри или вне формальной юрисдикции государства, включая реквизиции у других государств. Во-вторых, налогообложение в историческом развитии капиталистической мир-экономики постоянно увеличивалось и как процент от общей стоимости — созданной или накопленной. Это означало, что государство важно как контролёр определённых ресурсов, поскольку ресурсы не только позволяли государству содействовать накоплению капитала, но и распределялись им и таким образом прямо или косвенно включались в дальнейшее накопление капитала.

Налогообложение было властью, фокусировавшей враждебность и сопротивление на самой государственной структуре, которую рассматривали как злодея, утратившего вещественную оболочку и присваивающего плоды чужого труда. Следует подчеркнуть, что вне правительства всегда существовали группы интересов, подталкивавшие к определённым видам налогообложения, так как налогообложение либо вело к прямому перераспределению в их пользу, либо позволяло правительству внешнеэкономические действия, которые улучшали экономическое положение этих групп или ухудшали положение их конкурентов. Короче говоря, власть облагать налогами была одним из наиболее действенных способов, с помощью которых государство непосредственно содействовало процессу накопления капитала определёнными группами.

Перераспределительные возможности государства рассматривались главным образом с точки зрения их уравнительного, потенциала (equalization potential). Это — тема государства всеобщего благосостояния (welfare state). Однако на самом деле перераспределение использовалось гораздо шире — в значительно большей мере как механизм поляризации распределения, чем сглаживания разницы в реальных доходах. Существовали три основных механизма, усиливавшие поляризацию вознаграждений над и сверх поляризации, которая уже возникла в результате функционирования капиталистического рынка.

Во-первых, правительства имели возможность с помощью процесса налогообложения накопить крупные суммы капитала, которые они перераспределяли в пользу лиц или групп (уже крупных держателей капитала) через официальные субсидии. Эти субсидии принимали форму прямых дотаций (outright grants), обычно плохо завуалированных под общественные нужды (главным образом это были сверхплаты за услуги, например коммунальные). Субсидии принимали и косвенные формы — например, принятие государством на себя расходов на развитие производства, которые, как предполагалось, могли со временем быть амортизированы выгодной продажей. На самом деле цель заключалась в том, чтобы обеспечить экономическую активность неправительственных предпринимателей по номинальной цене именно в момент завершения той фазы развития, которая требовала наибольших затрат.

Во-вторых, правительства были способны накапливать значительные суммы капитала, используя формально легальные и часто узаконенные каналы налогообложения, которые затем становились лёгкой добычей широкомасштабного незаконного, но de facto беспрепятственного сокрытия государственных фондов. Такое разворовывание государственных доходов и соответствующее ему коррупционное частное налогообложение были главными источниками частного накопления капитала для развития исторического капитализма.

В-третьих, правительства перераспределяли средства в пользу богатых, применяя принцип, согласно которому прибыль индивидуализировалась, а риск обобществлялся. На протяжении всей истории капиталистической системы действовала закономерность: чем больше был риск (и убытки), тем более вероятным было вмешательство правительства для предотвращения банкротств и даже для возмещения убытков, хотя бы для того, чтобы избежать финансовых потрясений.

Указанная практика антиэгалитарного перераспределения была конечно же постыдной стороной государственной власти, — правительства в определённой степени чувствовали себя неловко из-за этой деятельности и стремились скрыть её. В то же время меры правительств, направленные на обеспечение дополнительного общественного капитала выставлялись напоказ и защищались как необходимая роль государства в сохранении исторического капитализма.

Решающие для снижения издержек многочисленных групп собственников-производителей расходы — т. е. базовая энергетическая, транспортная и информационная инфраструктура мир-экономики — в основном развивались и поддерживались за счёт государственных фондов. Несомненно, большинство людей получали какую-то пользу от такого дополнительного общественного капитала, однако её социальное распределение было далеко не равным. Благодаря относительно эгалитарной системе налогообложения непропорционально высокие преимущества получали те, кто уже и так обладал крупным капиталом. Поэтому вся конструкция дополнительного общественного капитала служила дальнейшему накоплению капитала и его концентрации.

Наконец, государства монополизировали или пытались монополизировать вооруженные силы. Главной задачей полиции было поддержание внутреннего порядка (т. е. обеспечение принятия рабочей силой предписанных ей роли и вознаграждения); армия выступала как механизм, с помощью которого производители одного государства могли справляться с проблемами, создаваемыми конкурентами из других государств, за которыми стояли их вооружённые силы. Это подводит нас к ещё одной важной черте государственной власти: виды власти, осуществляемой каждым государством, были сходными, а вот мощь, которой обладали данные государственные машины, была весьма различной. Государства занимали в иерархии эффективной власти своё место, которое определяется не численностью и сплочённостью (coherence) их бюрократий и армий, не их идеологическим самовосприятием, а их реальными способностями содействовать концентрации накопленного капитала в пределах своих границ в борьбе с государствами-соперниками. Речь идёт о реальных способностях сдерживать вооружённые силы противника, вводить в действие благоприятные правила внутри страны и препятствовать другим государствам делать то же самое, удерживать в повиновении собственную рабочую силу и подрывать способность соперников делать то же. Настоящей мерой силы государств является среднесрочный экономический результат. Открытое использование сил государственной машины для контроля над трудящимися внутри страны — дорогостоящий (costly) и дестабилизирующий метод, чаще это знак её слабости, а не силы. По-настоящему сильные государственные машины способны контролировать рабочую силу в своих странах с помощью более тонких и скрытых механизмов.

Таким образом, существует много способов, с помощью которых государство функционирует в качестве механизма максимального накопления капитала. Согласно его идеологии капитализма, деятельность частных предпринимателей свободна от вмешательства государственной машины. Однако на практике такого нигде и никогда не было. Мог бы капитализм процветать без активной роли современного государства или нет — это досужие размышления. При историческом капитализме капиталисты полагались на свою способность использовать государственную машину в свою пользу и к своей выгоде различными способами, которые выше мы осветили в общих чертах.

Ещё одним идеологическим мифом был миф о государственном суверенитете. Современное государство никогда не было полностью автономной политической целостностью. Государства развивались и формировались как интегральные части межгосударственной системы. Последняя представляла собой набор правил, в рамках которых государствам приходилось действовать, и комплекс легитимаций, без которых государства не могли выжить. С точки зрения государственных механизмов любого государства межгосударственная система означала ограничение его воли. Эти ограничения проявлялись в дипломатической практике, в формальных правилах, регулирующих юрисдикции и соглашения (международное право), и в пределах, установленных по поводу того, как и в каких обстоятельствах может вестись война. Все эти ограничения противоречили официальной идеологии суверенитета. Тем не менее никогда реально не предполагалось, что суверенитет означает полную автономию. Эта концепция скорее была указанием на то, что существуют пределы законности вмешательства одной государственной машины в действия другой.

Правила межгосударственной системы, конечно, проводились в жизнь не согласием или консенсусом, а готовностью и способностью более сильных государств налагать ограничения, во-первых, на более слабые государства и, во-вторых, друг на друга. Следует помнить, что государства занимали свои места во властной иерархии. Само существование этой иерархии обеспечивало значительное ограничение автономии государств. Конечно, ситуация в целом могла измениться и привести к полному исчезновению власти государств и возникновению иерархии, на вершине которой — пирамидальный пик, а не плато. Эта возможность вовсе не была гипотетической, так как динамика концентрации военной власти вела к периодическим попыткам превратить межгосударственную систему в мир-империю.

Такие попытки в условиях исторического капитализма никогда не имели успеха, потому что структурная основа экономической системы и очевидные интересы главных накопителей капитала в корне противоречили трансформации мир-экономики в мир-империю.

Во-первых, накопление капитала было соревнованием с постоянным стимулом к участию, поэтому наиболее прибыльные виды производственной деятельности всегда были отчасти рассредоточены. Поэтому многие государства всегда стремились к обладанию такой экономической базой, которая делала их относительно сильными. Во-вторых, в любом государстве накопители капитала использовали свои собственные государственные структуры с целью облегчить накопление капитала, но они также нуждались в некотором рычаге контроля против своих собственных государственных структур. Ведь если бы их государственная машина стала слишком сильной, она могла бы, стремясь к внутреннему политическому равновесию, сама решать, реагировать ли на внутреннее эгалитарное давление и если да, то в какой степени. Такой угрозе накопители капитала должны были противопоставить свою угрозу переиграть свою же государственную машину с помощью союза с другими государственными машинами. Однако это было возможно лишь в том случае, если ни одно государство полностью не доминировало над всеми остальными.

Эти соображения сформировали объективную основу так называемого баланса сил, под которым мы подразумеваем ситуацию, когда многочисленные сильные и средней силы государства в межгосударственной системе постоянно стремятся к сохранению союзов (или, если требовалось, к их изменению), с тем чтобы ни одно отдельное государство не смогло успешно завоевать все остальные.

Баланс сил поддерживался чем-то большим, чем политическая идеология, что можно увидеть, рассмотрев три примера, в которых одно из сильных государств временно достигало периода относительного господства над другими. Это относительное господство мы можем назвать гегемонией. Три примера — это гегемония Соединенных Провинций (Нидерландов) в середине XVII в., гегемония Великобритании в середине XIX в. и гегемония Соединённых Штатов в середине XX в.

В каждом случае гегемония возникала после поражения военного претендента на завоевание других (Габсбурги, Франция, Германия). Каждая гегемония утверждалась в «мировой войне» — тяжёлой, широкомасштабной, ведущейся главным образом на суше и приносящей большие разрушения тридцатилетней борьбе, в которой участвовали все главные военные державы эпохи. Это были соответственно Тридцатилетняя война (1618–1648), Наполеоновские войны (1792–1815) и конфликты XX в. между 1914 и 1945 гг., которые правильно было бы считать единой длинной «мировой войной». Необходимо отметить, что в каждом случае победителем оказывалась держава, которая до «мировой войны» была морской, но для победы в войне превращалась в сухопутную, чтобы победить исторически сильную сухопутную державу, пытавшуюся, казалось, превратить мир-экономику в мир-империю.

Основа победы была, однако, невоенной, экономической: способность накопителей капитала в определённых государствах выиграть в конкуренции со всеми другими во всех трёх главных экономических сферах — агроиндустриальном производстве, торговле и финансах. На короткие периоды времени накопители капитала в государстве-гегемоне оказывались более эффективными, чем их конкуренты в других сильных государствах, и таким образом захватывали рынки даже в «домашних» областях своих конкурентов. Каждая из этих гегемоний была краткой. Каждая приходила к концу в основном по экономическим, а не политико-военным причинам. В каждом случае временное тройное экономическое преимущество наталкивалось на две твёрдые скалы капиталистической реальности. Во-первых, факторы, работавшие на большую экономическую эффективность, всегда могли быть скопированы другими — не теми, кто был действительно слаб, а середняками; те, кто вступает в любой экономический процесс позже других, как правило, обладает преимуществом — они не должны амортизировать прежний капитал.

Во-вторых, в интересах державы-гегемона было сохранение непрерывной экономической активности, и, следовательно, она, как правило, стремилась покупать мир между капиталом и трудом с помощью внутреннего перераспределения. Со временем это вело к снижению конкурентоспособности, в результате гегемония заканчивалась. К тому же превращение державы-гегемона в державу со значительной сухопутной и морской военной «ответственностью» чрезмерно увеличивало экономическое бремя, повышая таким образом прежний низкий уровень военных расходов этой державы.

Поэтому баланс сил, ограничивающий как слабые государства, так и сильные, не был политическим эпифеноменом, который можно легко уничтожить. Он коренился в тех самых способах, с помощью которых при историческом капитализме накапливался капитал. Баланс сил не был и просто отношением между государственными машинами, так как внутренние агенты в каждом данном государстве в своих действиях регулярно выходили за его пределы — непосредственно или заключая союз с агентами в других государствах. Следовательно, при оценке политики любого государства различение внутреннего и внешнего носит во многом формальный характер и не слишком помогает нам понять, как действительно проходила политическая борьба.

Но кто с кем в действительности боролся? Из-за противоречивых тенденций внутреннего развития исторического капитализма это не столь очевидный вопрос, как может показаться на первый взгляд. Самой элементарной борьбой и в каком-то отношении самой очевидной была борьба между небольшой группой лиц, получающих огромную выгоду от системы, и большой группой их жертв. Эта борьба проходит под разными названиями и масками. Когда между накопителями капитала и их рабочей силой в том или ином государстве можно было очень чётко провести разделительную линию, мы были склонны называть это классовой борьбой между капиталом и трудом.

Такая классовая борьба имела место в двух локусах — экономическом (как в конкретном месте работы, так и на более обширном, аморфном «рынке») и политическом. Ясно, что в экономической области существовал прямой, логически ясный сиюминутный конфликт интересов. Чем больше было вознаграждение рабочей силы, тем меньше продукта оставалось в качестве «прибыли». Конечно, этот конфликт часто смягчался более долгосрочными и крупномасштабными соображениями: отдельный накопитель капитала и его рабочая сила имели общие интересы, направленные против других пар «накопители — трудящиеся» во всей системе. И более крупное вознаграждение рабочей силы могло при определённых условиях вернуться к накопителям капитала как отсроченная прибыль путём увеличившейся глобальной денежной покупательной способности в мир-экономике. Тем не менее ни одно из этих соображений никогда не могло отменить тот факт, что распределение данного продукта было игрой с нулевой суммой, и, таким образом, напряжённость с необходимостью сохранялась. Следовательно, она находила выражение в конкуренции за политическую власть внутри различных государств.

Однако поскольку мы знаем, что процесс накопления капитала приводил к его концентрации в определённых географических зонах, что обеспечивающий это неравный обмен стал возможным благодаря межгосударственной иерархической системе и что государственные машины имеют какую-то пусть и ограниченную власть менять действие системы, постольку борьба между всемирными накопителями капитала и всемирной рабочей силой нашла значительное выражение также в попытках различных групп прийти к власти внутри данных (более слабых) государств с целью использования государственной власти против накопителей капитала из более сильных государств. Где бы это ни происходило, мы склонны именовать это антиимпериалистической борьбой. Несомненно, этот вопрос затеняется (is obscured) тем, что линии борьбы внутри государств, о которых идёт речь, не всегда полностью совпадали с направлением главного удара классовой борьбы в мир-экономике как целом. Некоторые накопители капитала в более слабом государстве и некоторые сегменты рабочей силы в более сильном выигрывали в краткосрочной перспективе, определяя политические события в чисто национальных, а не классово-национальных терминах. Однако мощные мобилизующие атаки и прорывы чисто «антиимпериалистических» движений никогда не были возможны, а следовательно, даже ограниченные цели редко достигались, если не присутствовало классовое содержание борьбы, если оно не использовалось — хотя бы имплицитно — в качестве идеологической темы.

Мы уже отмечали, что процесс формирования этнических групп был неразрывно связан с процессом формирования рабочей силы в тех или иных государствах, что он служил в качестве жёсткого свода правил, определяющих место в экономических структурах. Протекал ли этот процесс в особо острой форме или же обстоятельства начинали оказывать жёсткое давление на непосредственное выживание, конфликт между накопителями капитала и наиболее угнетёнными сегментами рабочей силы чаще всего принимал форму лингвистическо-расово-культурной борьбы, так как подобные определения тесно связаны с классовой принадлежностью. Где бы и когда бы это ни происходило, мы были склонны называть это этнической или национальной борьбой. Однако, как и в случае с антиимпериалистической борьбой, эта борьба редко бывала успешной, если не могла мобилизовать чувства, которые прорастали из лежащей в её основе классовой борьбы за присвоение продукта, произведённого внутри капиталистической системы.

Тем не менее, если мы будем обращать внимание только на классовую борьбу (так как она и очевидна, и фундаментальна), то потеряем из вида другую форму политической борьбы, которая при историческом капитализме поглощает по меньшей мере столько же времени и энергии, что и классовая, ведь капиталистическая система по определению стравливает одних накопителей капитала с другими. Поскольку способ, с помощью которого осуществлялось бесконечное накопление капитала, заключался в реализации прибыли, получаемой от экономической деятельности, направленной против конкурентных усилий других, ни один индивидуальный предприниматель не мог быть чем-то большим, чем непостоянным союзником любого другого предпринимателя, — под страхом быть вообще устранённым со сцены конкуренции.

Предприниматель против предпринимателя, экономический сектор против экономического сектора, предприниматели или этническая группа одного государства против предпринимателей или этнических групп других государств — эта борьба по определению была непрерывной. И эта непрерывная борьба постоянно принимала политическую форму именно из-за центральной роли государств в накоплении капитала. Иногда эта борьба внутри государств велась за то, чтобы попасть в государственную машину, и за возможность проводить хотя бы краткосрочную государственную политику. Однако иногда она велась по поводу более крупных вопросов, таких как возможность определять правила, регулирующие краткосрочную борьбу и таким образом обеспечивающие преобладание той или иной группировки. Когда эта борьба становилась «конституционной» по своей природе, она требовала большей идеологической мобилизации. В этих случаях говорилось о «революциях» и «великих реформах», а побеждённым сторонам часто навешивались оскорбительные (но аналитически неверные) ярлыки. В той степени, в какой политическая борьба, например, за «демократию» или «свободу» против «феодализма» или «традиции» не была борьбой рабочего класса против капитализма, она по существу была борьбой между накопителями капитала за накопление капитала. Такая борьба не являлась триумфом «прогрессивной» буржуазии над реакционными слоями, но была межбуржуазной (intrabourgeois).

Конечно, использование «универсализирующих» идеологических лозунгов о прогрессе было политически полезным. Это был способ привязать мобилизацию классовой борьбы к целям одной из сторон в борьбе между накопителями капитала. Однако подобное идеологическое преимущество часто оказывалось «обоюдоострым мечом», высвобождая страсти и ослабляя репрессивные ограничители классовой борьбы. Это было, конечно, одной из постоянных дилемм накопителей капитала при историческом капитализме. Функционирование системы принуждало их, с одной стороны, действовать на основе классовой солидарности друг с другом, выступая против попыток рабочей силы преследовать свои противоположные накопителям интересы, с другой — безостановочно сражаться друг с другом и на экономической и на политической аренах. Именно это мы подразумеваем под внутренним противоречием системы.

Многие аналитики, заметив, что кроме классовой есть другие виды борьбы, поглощающие большую часть общей политической энергии, пришли к выводу, что для понимания политической борьбы классовый анализ представляет сомнительную ценность. Это странное заключение. Имело бы больше смысла заключить, что политическая борьба, которая развивается не на классовой основе, т. е. борьба за политические преимущества между самими накопителями является свидетельством серьёзной структурной политической слабости класса накопителей в его продолжающейся мировой классовой борьбе.

Политическую борьбу этого типа можно охарактеризовать как борьбу за формирование институциональных структур капиталистической мир-экономики с целью создания такого мирового рынка, действие которого автоматически приносило бы пользу определённым экономическим агентам. Капиталистический «рынок» никогда не был данностью и в ещё меньшей степени константой. Это было нечто постоянно пересоздаваемое, перенастраиваемое и приспосабливаемое.

В любой данный отрезок времени «рынок» представлял собой набор правил или ограничений, являвшихся результатом сложного взаимодействия четырех главных комплексов (sets) институтов:

• многочисленных государств, объединённых в межгосударственную систему;

• многочисленных «наций», которые были либо полностью признаны, либо боролись за такое общественное признание (включая субнации, «этнические группы») и которые находились в непростых и неопределённых отношениях с государствами;

• классов с возникающими профессиональными контурами и колеблющейся степенью классового сознания;

• экономические единицы с общим доходом (the income-pooling units) и общим хозяйством — в них многочисленные лица заняты разнообразными видами труда и получают доход из многих источников; отношения этих единиц с классами непросты и подвижны.

В этом созвездии институциональных сил не было постоянных путеводных звёзд. Не было и неких первоначальных («primordial») целостностей, которые преобладали бы над институциональными формами, навязываемыми этим целостностям накопителями капитала в союзе с рабочей силой и одновременно в борьбе с ней, так как она сопротивляется отчуждению у неё экономического продукта. Границы каждого варианта институциональной формы, «права», которые она была способна легально и de facto иметь, менялись от зоны к зоне с течением как циклического, так и линейного времени. Если у внимательного аналитика кружится голова при виде этого институционального водоворота, он может найти путь, помня, что при историческом капитализме у накопителей не было цели выше, чем дальнейшее накопление, и, следовательно, у рабочей силы не было цели выше, чем выживание и уменьшение своего бремени. Если помнить об этом, то в политической истории современного мира вполне можно разобраться.

В частности, можно начать реально понимать часто парадоксальные или противоречивые позиции антисистемных движений в том виде, в котором они возникли при историческом капитализме, многословные и уклончиво туманные заявления их лидеров. Начнём с самой простой дилеммы исторического капитализма. Он функционировал внутри мир-экономики, но не внутри мир-государства. Совсем наоборот. Как мы видели, структурное давление препятствовало любым попыткам создания мир-государства. Внутри этой системы мы подчеркнули решающую роль многочисленных государств— самых мощных политических структур, власть которых, однако, ограничена. Поэтому изменение того или иного государства представляло для рабочей силы одновременно и наиболее многообещающий путь к улучшению её положения, и путь, ценность которого ограничена.

Что можно назвать антисистемным движением? Слово «движение» означает некоторый коллективный порыв, неодномоментный по своей природе. Фактически, конечно, спонтанные до некоторой степени проявления протеста или восстания трудящихся происходили во всех известных исторических системах. Они служили предохранительными клапанами для сдерживаемого гнева или — порой более эффективно — механизмами, налагавшими незначительные ограничения на процесс эксплуатации. Однако в целом восстание как технический прием срабатывало лишь на окраинах центральной власти, особенно тогда, когда бюрократия центра вступала в фазу распада.

Структура исторического капитализма внесла изменения в эту схему. Тот факт, что государства существовали в межгосударственной системе, означал: последствия бунтов или восстаний начинали ощущаться, причём довольно быстро, за пределами государства, на территории которого они непосредственно происходили. Поэтому у так называемых «внешних» сил имелись серьёзные мотивы прийти на помощь подвергшимся атаке государственным машинам, что затрудняло восстания. Это — одна сторона дела. С другой стороны, вторжение накопителей капитала, а следовательно, и государственных машин в повседневную жизнь трудящихся было гораздо более интенсивным, чем в предыдущих исторических системах. Бесконечное накопление капитала постоянно требовало реструктуризацию организации (и местонахождения) рабочей силы, увеличения объёма абсолютной рабочей силы и осуществления психосоциальной перестройки рабочей силы. В этом смысле для большей части мировой рабочей силы мира эксплуатация, внутренний раскол и, как следствие, чувство растерянности усиливались. В то же время социальный раскол подрывал умиротворяющие методы социализации. Поэтому в итоге мотивации к бунту усиливались, несмотря на то, что вероятность успеха, возможно, объективно уменьшилась.

Именно это дополнительное напряжение привело к появлению крупного новшества в технологии восстания, которая развилась в условиях исторического капитализма. Этим новшеством стала концепция постоянной организации. Только с XIX в. мы начинаем наблюдать создание постоянно существующих бюрократизированных структур в их двух великих исторических вариантах: рабочие социалистические движения и националистические движения. Оба типа движений говорили на языке универсализма — в основном на языке французской революции: свобода, равенство и братство. Оба типа движений облекались в идеологические одежды Просвещения — неизбежность прогресса, т. е. освобождение людей, оправданное присущими человеку правами. Оба типа движений взывали к будущему против прошлого, к новому против старого. Даже когда они обращались к традиции, она трактовалась как основа возрождения.

Каждый из двух типов движений, правда, имел свой «центр тяжести» (focus), и поэтому сначала у них были различные локусы. Для рабочих социалистических движений главными были конфликты между городскими и безземельными наёмными рабочими деревни (пролетариатом), с одной стороны, и собственниками экономических структур, в которых они работали (буржуазией), — с другой. Представители этих движений подчёркивали, что распределение вознаграждения за труд носит по сути неэгалитарный, угнетательский и несправедливый характер. Естественно, что подобные движения впервые возникли в тех частях мир-экономики, где имелась значительная по численности промышленная рабочая сила, — в частности в Западной Европе.

Националистические движения фокусировали внимание на конфликтах между многочисленными «угнетёнными народами» (определяемыми, в терминах лингвистической и/или религиозной принадлежности) и отдельными господствующими «народами» той или иной политической юрисдикции, причём первые имели гораздо меньше политических прав, экономических возможностей и законных форм культурного выражения по сравнению со вторыми. Представители этих движений настаивали на том, что распределение «прав» носит по сути неэгалитарный, угнетательский и несправедливый характер. Естественно, подобные движения впервые возникли в полупериферийных регионах мир-экономики, таких как Австро-Венгерская империя, где неравное распределение однонациональных групп в иерархии распределения рабочей силы было наиболее очевидным.

Вообще до совсем недавнего времени эти два вида движений рассматривали друг друга в качестве совершенно различных, а иногда даже враждебных. Союзы между ними трактовались как тактические и временные. Тем не менее с самого начала существования обоих видов движений их структуры поразительно похожи. Во-первых, после длительных дискуссий и рабочие социалистические, и националистические движения приняли фундаментальное решение стать организациями и, соответственно, своей важнейшей политической целью объявили захват государственной власти (даже, как это было в случае с некоторыми националистическими движениями, если это предполагало создание новых государственных границ). Во-вторых, решение о стратегии — захват государственной власти — требовало от этих движений мобилизации народных сил на основе антисистемной, т. е. революционной, идеологии. Они выступали против существующей системы — исторического капитализма, построенной на исходном, базовом неравенстве капитала и труда, ядра и периферии, которое эти движения стремились преодолеть.

Разумеется, в системе, основанной на неравенстве всегда есть два пути, с помощью которых группа с низким статусом может попытаться изменить своё положение. Первый — попытка реструктурировать систему так, чтобы все обладали равным статусом, второй — приобрести более высокий статус в иерархии неравного распределения. Как мы знаем, антисистемные движения (безотносительно того, насколько сильно они сосредоточивались на эгалитарных целях) всегда включали элементы, целью которых, исходно или в конечном счёте, была лишь «вертикальная мобильность» внутри существующей иерархии. Участники самих движений всегда отдавали себе отчёте наличии этой проблемы, но были склонны обсуждать её как проблему индивидуальной мотивации: чистые сердцем против предателей общего дела. Однако, если анализ показывает, что «предателей общего дела» можно найти в каждый отдельно взятый момент в историческом развитии почти всех движений, то приходится искать структурные, а не мотивационные объяснения.

Ключ к проблеме на самом деле следует искать в главном стратегическом решении сделать захват государственной власти основной целью движения. Эта стратегия имела два фундаментальных последствия. В фазе мобилизации для достижения своей стратегической цели она подталкивала каждое движение к тактическим союзам с такими группами, которые вовсе не являлись «антисистемными». Такие союзы модифицировали структуру самих антисистемных движений уже на мобилизационной стадии. Что ещё важнее, данная стратегия в итоге во многих случаях была успешной. Многие движения частично или полностью добивались государственной власти. Затем эти успешные движения сталкивались с реальностью ограниченных возможностей государственной власти в капиталистической мир-экономике. Они обнаруживали, что функционирование межгосударственной системы ограничивает осуществление ими их власти таким образом, что приглушает их raison d’etre — «антисистемные» цели.