Николай II

Живая жизнь только случайно пробивалась на этом фоне потемкинских деревень. Так, например, когда Великого Князя Владимира Александровича во время его поездки по России чествовали в Самаре, ему, в качестве местной достопримечательности, показали столетнюю бабу. Старуха вела себя чинно: стоя на коленях, она поцеловала край высококняжеской одежды и с чувством перекрестилась.

“Что ты крестишься, бабушка?” - спросил Великий Князь.

“Как мне, отец, не креститься! Ведь вот, привел Бог вторую царствующую особу видеть.”

“А кого же ты еще видела? Царя, что ли?”

“Вестимо, родной, царя! Самого нашего батюшку, Емельку Пугачева”, - неожиданно заявила самарская древность к великому ужасу окружающих.

Но такие срывы от казенной лжи к всамделишной правде были чрезвычайно редки. Всего не предусмотришь. Как ни зорка и бдительна была охрана - эти шпалеры войск, вооруженных боевыми патронами, расставленные на тысячеверстных путях следования царского поезда, как ни сурово исполнялось правило, - стрелять без предупреждения во всякого, приблизившегося к путям, со времени перехода на так называемое, третье положение, как ни велико было число застреленных по недоразумению стрелочников и прохожих во время каждого следования царского поезда, но так и не удалось, например, избегнуть знаменитого крушения в Бор-ках, происшедшего впоследствии покушения на жизнь Александра III, но официально объясненного гнилым состоянием шпал. Спасение Царской Семьи было объявлено в те дни чудом, хотя оказавшаяся смертельной болезнь почек Александра III началась от ушиба в области почек во время крушения в Борках.

Все путешествия Николая, уже и в дни его царствования, неизменно влекли за собой целую сеть затруднений. В Италии в свое время много шуму вызвало требование создать для охраны путей во время проезда Николая до трехсот воинских частей, хотя итальянцы привыкли видеть своего монарха свободно появляющимся в толпе. В Германии вызвала сенсацию телеграмма о заготовке ко времени прибытия царского поезда запасов брюссельской капусты “для осла Его Величества”. Недоразумение выяснилось, когда оказалось, что осел везется в подарок и что он в качестве особы придворной кушает только изысканную пищу. Но “проезд осла Его Величества” надолго остался любимой темой юмористических журналов.

Путешествие престолонаследника Николая сопровождалось подробными реляциями в “Правительственном Вестнике”. В них рассказывалось, как пышно чествовали наследника Русского Царя, какие богатые празднества устраивались в его честь, какие чудеса ему показывали, какие речи он выслушивал. О том, что говорил сам наследник, не было напечатано ни одного слова.

Кругосветное путешествие не произвело, как будто, никакого впечатления на юного Николая. Он не ездил, его возили. Он исполнял волю отца и со скучающим видом терпеливо перекосил весь церемониал празднеств и приветствий.

Спутники наследника по путешествию рассказывают только о “большом пьянстве” на корабле “Память Азова”, на котором следовал Николай вместе со своим братом Георгием Александровичем. По их показаниям, пьянство заходило так далеко, что приводило к буйным дракам между Николаем и Георгием. Во время одного из таких сражений случилось несчастье: отличавшийся слабым здоровьем, больной легкими Георгий Александрович упал с лестницы и расшиб себе грудь. Процесс в легких настолько обострился, что его пришлось в ближайшем порту ссадить с корабля и отправить в Россию. Через несколько лет после этого он умер от чахотки на кавказском курорте, в Абасс-Тумане. Для самого Николая поездка, как известно, также кончилась трагически. Во время путешествия по Японии Николай оказался жертвой покушения. Японец, накинувшийся на него, успел нанести ему сильный удар саблей по голове. Второй удар успел отразить товарищ Николая по путешествию, греческий королевич Георгий.

Официально причиной покушения, этого “первого удара, нанесенного Японией России” был объявлен фанатизм неведомого злоумышленника. Неофициальные объяснения расходятся. Одни говорят о недопустимом поведении Николая и его свиты в японском храме. Другие указывают на чрезмерную предприимчивость, будто бы проявленную наследником русского престола по адресу жены некоего самурая.

Так или иначе, но результаты раны оказались серьезными. Путешествие в срочном порядке пришлось кончить и вернуться в Россию. В черепной кости, надтреснутой от удара, после заживления началось разрощение костного состава, повлекшее за собой давление в левой половине мозга, не только вызывающее частые боли, но и отражающееся на психических функциях.

С расшибленной головой наследник срочно возвращался в Россию. Уже было сильно расшатано здоровье Александра III, уже близко было восшествие на престол, уже зрели надежды и “бессмысленные мечтания” в среде верноподданных.

Последние дни и часы Александра III были очень мучительны. Иоанн Кронштадтский и придворный духовник о. Янышев чуть не до драки дошли, отбивая друг у друга честь напутствования отходящего в иной мир царя. В способности Николая II, в то, что наследник справится с делом, умиравший царь не верил. Но, когда напуганный Николай попытался заявить о своем отказе от престола, умирающий Александр рассвирепел. Он не допустит никаких уклонений от законов престолонаследия! Он заставит исполнять свою волю! И вот в срочном порядке выписывают принцессу Алису Гессенскую. В свое время она уже приезжала ко двору в Петербург в качестве кандидатки в невесты для наследника. Тогда она показалась неподходящей и, обиженная и оскорбленная, была отпущена домой. Но теперь, в трагическую минуту, и она годится (“Женись хоть на козе” - сказал в свое время Александр III Сергею Юльевичу Витте, когда тот ходатайствовал о разрешении жениться на М. И. Лабунской, урожденной Нурок). И вот, Принцессу Алису Гессенскую заставляют срочно принять православие, чтобы наспех выдать ее замуж за Николая, а самого Николая заставляют подписать манифест о восшествии на престол, составленный самим Александром:

“Волею Всевышнего тяжкое горе обрушилось на всех нас. Безвременно скончался дорогой Родитель Наш, Император Александр III.”

С какими чувствами, с какими мыслями составлял посмертный манифест и давал его подписывать Николаю умирающий Александр III? Верил ли он, что его наследник сумеет сохранить наследство, не погубить хозяйство, не разорить вотчины?

“Незыблемость самодержавия” - таков, как известно, главный завет, оставленный Николаю “незабвенным Родителем Нашим”. “Твой дед, Александр II, либеральничать думал, вот его бомбой и разорвали. А отец о либеральничании не думал и, слава Тебе, Господи, спокойно, как добрый христианин скончался”, - любила повторять сыну вдовствующая императрица Мария Федоровна. Тихая и бессловесная при жизни мужа, после его смерти она стала неузнаваема. Помолодела, похорошела, стала энергичной и властной.

- Вы хотите сказать, что Государь не имеет ни воли, ни характера? Это верно, - говорит Мария Федоровна о Николае, обращаясь к С. Ю. Витте. - Но ведь в случае чего-либо Его заменит Миша (Вел. Кп. Михаил Александрович), а он имеет, поверьте мне, еще меньше воли и характера.

“Вы, может быть, правы, но от этого не легче!” - раздраженно ответил Витте. “Не знаю, передала ли Императрица-Мать Августейшему сыну этот разговор. Думаю, что да”, - говорит, записывая эту беседу в своих мемуарах С. Ю.

Злые языки к этому же времени в жизни Марии Федоровны относят и основательный “ремонт заново” наружности вдовствующей императрицы, проявившейся в сложной операции эмалировки лица.

“Это - мучительная операция”, - читаем мы об этой операции в книге И. Белорусова “Франция”:

“Сначала острой ложечкой снимают со всего лица эпидермис. Лицо - как ошпаренное, представляет сплошную рану, слегка кровоточащую и выделяющую серозную жидкость. Его чем-то примачивают, подлечивают и, когда выделение серума прекратится, на подживающую рану наводят эластичный прозрачный лак, который плотно пристает к оголенной и ободранной коже. Лак потом подкрашивают. Получается удивительный по чистоте и нежности личной покров, с которым надо однако обращаться осторожно, иначе он треснет, и тогда штукатурься снова”.

Там же, у И. Белорусова, интересующиеся могут найти данные и о деталях, напр., о том, как именно вставляют при таком вот основательном ремонте лица ресницы:

“Ресницы вставляют также, как вставляют зубы. Особой тупой иглой расправляют и расширяют волосяной канал выдернутой коротенькой ресницы, вставляют в него заготовленную длинную и стягивают ткань подкожным впрыскиванием. Вы смотрите в прелестные глаза, опущенные густыми и длинными волосами, и готовы слагать восторженные вирши о мерцающих звездах, а между тем дело не в звездах, а в героизме. Операция вправки ресниц болезненна, и надо много решимости, чтобы отважиться на нее, и много денег. “Институты красоты” берут дорого…”

Условия русской валюты в те годы позволяли и не такие траты. И вот, под крылышком помолодевшей Марии Федоровны и К. П. Победоносцева совершает первые выступления свои новый царь. Его главная задача - охрана самодержавия. Мы видели (во II главе), какую обстановку встретил он в дни восшествия на престол. Что представлял он сам по себе в эти годы?

Для определения психики человека не имеет решающего значения, был ли он по должности, по профессии и ремеслу царем или трубочистом, ветеринаром или парикмахером.

Надо отбросить все внешнее, все наносное и случайное. Долой мундиры военачальников, рясы священников, отребья бродяги и золотое шитье сановника, если нас интересует сущность человеческая, самая основа души. Как узнать, как определить душу этого человека? Не “Николая II, Самодержца Всероссийского, Царя Польского, Великого Князя Финляндского и прочее и прочее”, а Николая Александровича Романова, независимо от случайностей его рождения, общественного положения и профессии.

- Бедный, запуганный молодой человек, - говорит о нем в эти годы Лев Толстой.

- Чудесно воспитанный человек, charmeuz, - определяет его С. Ю. Витте, - но лживый, хитрый, безвольный и коварный.

- Царь Николай интеллигентен, умен, образован, - говорит немецкий журналист.

- Это жалкое, слабое существо, не имеющее собственной воли и падающее все ниже и ниже, - уверяет английский беллетрист Мередит.

- Это существо робкое, боязливое и меланхолическое,- уверяет французский журналист Дрюмон.

И, если умеренное “Освобождение” Петра Струве уверяло, что “царь сам по себе добр и страстно хочет облагодетельствовать Россию”, а всему виной одно только “средостение”, то неумеренная “Революционная Россия” в то же время говорит о кровожадных наклонностях представителя гнилого царизма, а В. Л. Бурцев вопиет о том, что этот палач, “чтобы удовлетворить своим прихотям, отнимает у голодного народа его суму, вырывает последний кусок хлеба из его рта и, таким образом, (!) набивает своими капиталами английские банки”.

В этом разноголосом хоре, среди резких противоречий в отзывах и оценках, есть только одна черта, какую признают чуть ли не единогласно все: неудачник - таков общий приговор.

- Твой день рождения, дорогой мой, - читаем мы в одном из писем Александры Федоровны к Николаю, - совпадает ведь с днем Иова Многострадального!

Любители примет могли бы собрать целую коллекцию их в биографии Николая. Тут и хлеб-соль, оброненные во время первой же речи Николая о бессмысленных мечтаниях, и первое появление государыни в Петербурге одновременно с телом Александра III (за гробом пришла, - говорили в народе), и гора исковерканных тел на Ходынке в первый же день коронации, и многое, многое еще.

Да, он был неудачником этот последний царь. У него было все, что только мог желать этот человек на земле. Александр III оставил ему крепкую Россию, богатую, сильную, верящую в нового царя и любящую идею царской власти.

Что сделал, что только сделал с этим наследством Николай! Как легко было ему войти в историю великим. Не стоит говорить о том, что мог он сделать уже в начале своего царствования. Но еще и 9-го января, и в дни первой Думы, и даже за неделю, за три дня до своего отречения, когда не только М. В. Родзянко, но и великие князья и сама Александра Федоровна требовали от него резкого перехода на новые рельсы, даже и тогда, как легко мог он многое изменить и в своей личной судьбе, и в судьбе России!

Тогда, в первые дни царствования, он, конечно, не думал о том, каким войдет его имя в историю России. Он был занят тем, чтобы справиться со своими обязанностями по представительству, не опозориться, не оказаться иным, чем это полагается.

Так лишенный таланта, начинающий писатель старается писать так же, как признанные авторы, дорожит тем, чтобы у него в произведении все было, “как у других”, “не хуже, чем у людей”, не понимая, что все дело - именно в индивидуальности, в своем, в неповторимом; что надо писать не так, как пишут, как принято писать, а именно так и только так, как ты пишешь, как ты умеешь писать, и что без этого, своего, особого, не стоит и браться.

Первое появление Николая перед членами Гос. Совета было воистину жалостно:

“Члены Гос. Совета, из которых многие были ветеранами, служившими еще прадеду нового царя, - описывает английский корреспондент, - вместо царского величия увидели ребяческую неловкость, шаркающую походку, бросаемые из-подтишка взгляды. Маленький тщедушный юноша, пройдя бочком на свое место, опустив глаза, быстро произнес пронзительным фальцетом одну единственную фразу: “Господа, от имени моего покойного отца благодарю вас за вашу службу”. Затем, после некоторого колебания, повернулся и вышел. Присутствующие переглянулись между собой и после неловкого молчания разошлись по домам”.

Николая II встретили при его восшествии на престол до странности доверчиво и любовно. Стыдно читать нежные и любящие адреса верноподданных, исполненные надежд. Кажутся карикатурой и злой сатирой на действительность отклики не только отечественной, подцензурной, но и зарубежной, свободной печати, какими приветствовали нового царя в те дни.

С усердием, воистину непостижимым, пытались найти доказательства наступления новой либеральной эпохи, пришедшей будто бы на смену дням Александра III.

С каким восторгом отмечались такие, напр., шаги Николая, как рескрипт на имя вел. кн. Сергея Александровича, подпись под которым гласила - “Любящий Вас племянник, Николай”. Так и подписался “Любящий племянник”, вы подумайте! Не гордый, сразу видно!

А когда Николай посадил на три дня на гауптвахту градоначальника фон-Валя, ликование либерально настроенных обывателей дошло до предела. - Этот им не спустит. Он полицию подтянет!

Откуда было знать ликующему обывателю, что дисциплинарное взыскание, наложенное на градоначальника фон-Валя, объяснялось всего только старыми счетами с ним на почве столкновения в ресторане, где кутил наследник. Откуда было знать обывателю, что взыскание было вызвано “бестактностью”, допущенной градоначальником, оштрафовавшим не простого обывателя, а родственницу царя, графиню Строганову, вывесившую траурный флаг ранее опубликования официального сообщения о смерти Александра III.

Уже 17-го января, в день первого Высочайшего приема представителей дворянства, земств и городов, прозвучала знаменитая фраза Николая о “бессмысленности мечтаний”. “Я буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный Родитель”, - заявил новый царь в своей программной речи, к которой, затаив дыхание, прислушивалась вся Россия.

Чрезвычайно характерна вся картина этого выступления Николая. В барашковой шапке, которую он держал в руке, был заготовлен текст речи, где вместо резкого слова “бессмысленные” мечтания было сказано “беспочвенные” мечтания. Но Николай чувствовал себя очень сконфуженно, начал свою речь с высоких нот и закончил ее криком, и отсюда-то и произошла эта оговорка. “Это был манекен царя, автомат. Впечатление было болезненно и сильно именно своей истеричностью и автоматизмом”, - свидетельствуют сообщения иностранных корреспондентов.

Молодой царь прокричал свою фразу о “бессмысленных мечтаниях” земцев так громко, что Александра Федоровна, в те дни плохо понимавшая русский язык, сочла долгом осведомиться у стоящей рядом великой княжны - в чем дело?

“Он им объясняет, что они - идиоты”, - объяснила спрошенная. Один из “идиотов”, предводитель дворянства Тверской губернии Уткин, от крика Государя вздрогнул настолько сильно, что выронил из рук золотой поднос с хлебом-солью для Самодержца. Покатился хлеб, просыпалась соль. - Плохая примета! - шептали сановные старички, глядя, как Воронцов-Дашков поднимает с пола подарки.

Впрочем, вскоре подоспела Ходынская катастрофа, происшедшая в дни коронации и затмившая все остальные столь многочисленные “приметы” в жизни царя-неудачника, обреченного на роль “последнего царя” России.

ГЛАВА VI. ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Если иной раз словечко, случайно вырвавшееся из уст, характеризует человека ярче и правильнее, чем целая речь, произнесенная им обдуманно и сознательно, если о человеке мы судим сплошь и рядом не по его словам и обещаниям, а по выражению глаз, по улыбке, то очевидно и для правильного представления о Николае нельзя ограничиваться одними лишь “историческими данными” о его царствовании.

Все осуществленные при нем “мероприятия”, все выработанные в его царствование “законоположения”, Боже мой, до чего хрупко, как мелко и ничтожно, до чего никчемно оказалось все это пышное сооружение, обвалившееся на наших глазах уже при первом порыве революционного ветра. Пыльные и жалкие обломки, густо залитые кровью, - вот и все, что осталось теперь от всей этой государственной деятельности. И, если правда, что, напр., Андреевский “Губернатор” или “Вор” интересует нас не потому, что один из них занимает губернаторский пост, а другой занимается воровской профессией, а несмотря на то, что пред нами вор или губернатор, то образ Николая II должен привлекать нас не только потому, что он царь, но еще и несмотря на это обстоятельство. Надо попытаться разглядеть человека в этой фигуре на троне.

- Человек, - это звучит гордо, - читали мы у Максима Горького. - Какая чудесная должность быть на земле человеком.

- Человек - это страшно, - читали мы у Леонида Андреева. - Тяжело и оскорбительно быть этой штучкой, что называется человеком. “Человек вместил в себя Бога и сатану, и как страшно томятся и Бог и сатана в этом тесном, смрадном помещении”. “А и трудно же, очень трудно быть человеком на земле!”

Считать ли звание человека “гордым” или трудным и жутким, но человек - это главная правда жизни.

Не потому, что Николай II был царем, а несмотря на то, что он - царь, вот, думается, единственно правильный подход к теме, если дорожить не историческими, а именно психологическими выводами.

Но как, каким образом отыскать человеческое сердце под этим мундиром?

Писал ли Николай II лирические стихи? У нас нет материалов для ответа на этот любопытный вопрос. Но если все же настойчиво захотеть подойти к Николаю Романову, именно как к писателю, если не мыслителю, то, по крайней мере, хотя бы как фельетонисту, то материалов для этого окажется в нашем распоряжении больше, чем достаточно. Перелистайте “Правительственный Вестник”, пересмотрите вскрытые революцией архивные материалы, - и какое обилие литературных произведений Николая в виде всяческих резолюций, Высочайших пометок, речей и тостов, “собственноручных” писем и телеграмм окажется пред вами.

Попытаемся подойти к этим произведениям спокойно, без политического ажиотажа и без политического задора, как сделал бы это вдумчивый и беспристрастный литературный критик, в руки которого попал том произведений неведомого автора-дебютанта.

Какие выводы принесет это спокойное, лишенное предвзятой оценки, изучение?

Большого вклада в сокровищницу русской литературы здесь критику не обнаружить. Хвастать, как говорится, нечем. И, когда в дни свободы, после 1905 года, один из предприимчивых издателей воспользовался отсутствием предварительной цензуры для того, чтобы без каких бы то ни было комментариев издать сборник речей Николая II, - эта книга была мгновенно конфискована ретивыми охранителями царского достоинства в голубых мундирах. Книга оказалась “возмутительной” и, как это ни странно, расшатывающей устои. Собранные воедино слова Николая производили слишком сильное впечатление.

Судьба каждого из нас, ста пятидесяти миллионов “верноподданных”, наша жизнь, наша честь целиком зависили от доброй воли, от каприза Самодержца Всероссийского, Царя Польского, Великого Князя Финляндского. Насморк Николая II, прыщик на носу Александры Федоровны - какими последствиями могло грозить это судьбам верноподданных, да и самой России.

Вот почему, наряду с прочими проявлениями деятельности венценосца, не может не казаться интересной и его литературная деятельность. Высочайшие надписи и резолюции, царские письма и речи - все это являет собой литературу, если и не весьма художественную, то, во всяком случае, очень содержательную. С этим автором считались. Он был влиятелен ничуть не меньше, чем Чехов или Леонид Андреев.

Стиль этого автора, раньше всего, чрезвычайно лаконичен. Надо писать так, “чтобы словам было тесно, а мыслям просторно”. Как сурово держится этого правила автор. “Прочел с удовольствием”, “Искренно всех благодарю”, “Ай-да молодец!”, “Надеюсь, повешены”, “Вот так - так”, “Неужели?”, “Скверное дело!” - вот любимые образцы художественной прозы этого писателя.

Не сказалось ли в этой любви к лаконизму влияние учителя и воспитателя Николая II К. П. Победоносцева? Этот “старый вампир” с торчащими ушами, болезненно не любил тратить лишних слов. Когда, в свое время, он тонул в Севастополе, и его вытащил из воды и спас от смерти известный гипнотизер Осип Фельдман (бедному Фельдману долго не могли простить этой ошибки. “Не всегда надо тащить из воды то, что в ней плавает”, - писал А. В. Амфитеатров), К. П. Победоносцев, в беседе со своим спасителем, побил все рекорды лаконизма. Даже Леонид при Фермопилах не мог бы показать такой марки.

- Еврей? - грозно спросил К. П. Победоносцев.

- Еврей, - испуганно ответил гипнотизер.

- Креститесь! - сурово сказал К. П. Победоносцев.

Именно этим лаконизмом отличался всю жизнь воспитанник К.П. Победоносцева Николай II.

“Ай да молодец!” - так лаконически пишет он, напр., о капитане Рихтере на докладе прибалтийского генерал-губернатора Г. Н. Соллогуба. Этого Рихтера, начальника карательного отряда, молят убрать или хотя бы образумить. Рихтер переходит все пределы в истязаниях, порках, расстрелах невиновных и поджогах деревень. Подвигов на целый том хватит. Но Николай II лаконичен. “Чтобы словам было тесно, а мыслям просторно”, - вот требования, каких держится его стилистика. “Ай-да молодец!”, и ни слова больше.

Также кратки резолюции Николая и в иных случаях: “Мне какое дело?”, пишет он, напр., на докладе о действиях жандармского ротмистра, графа Подгоричани, организовавшего исключительный по жестокости погром в Белостоке. Ему не надо тратить много слов. И кратких резолюций достаточно, чтобы спасти от суда Рихтера и Подгоричани и датьим повышение.

“Скверное дело”, - пишет царь 27-го августа 1905 года на докладе о найденном в Финляндии революционном складе винтовок и боевых патронов.

“Царское спасибо молодцам-фанагорийцам!” - возглашает он вскоре после вступления на престол, в марте 1895 г., “за умелое и своевременное употребление оружия” при расстреле толпы бастующих рабочих в Ярославле.

“Надеюсь, что союз, установившийся между мною и корпусом жандармов будет крепнуть с каждым годом”, - объявляет Николай 6-го декабря 1901 года после приема высших представителей корпуса жандармов.

“Пью за здоровье воинских частей”, - вот краткая речь, произнесенная Николаем после Ходынской катастрофы. От этого лаконизма он отказывается только в исключительных случаях.

“Даровать помилование”, - также кратко пишет он на представленной ему кипе судебных приговоров. Эти бедные люди приговорены к лишению прав и заключению в тюрьме за то только, что они были устроителями и участниками еврейских погромов. И погромщики в путях Высочайшего милосердия оказываются на воле, и срочно отправляются на каторгу участники еврейской самообороны.

“Передайте извозчикам мою благодарность, объединяйтесь и старайтесь”, - такова идеальная по лаконизму высочайшая отметка 23-го декабря 1906 года на патриотическом адресе от извозопромышленников.

“Положение постыдное”, - еще короче выражает свои мысли Его Величество 17-го октября 1905 г., обращаясь к Великому Князю Александру Михайловичу по поводу железнодорожной забастовки, из-за которой сообщение Петергофа с Петербургом возможно только морем, “хоть вплавь добирайся”.

Четкость стиля Николая воистину изумительна. “Похвально”, “Прочел с удовольствием”, “Искренно всех благодарю” - вот его любимые изречения. Когда в 1902 году Государственный Совет обратился к Его Величеству с верноподданейшим ходатайством об уничтожении телесного наказания в России, Государь категорически отказался отменить порядок, по которому любой мальчишка, земский начальник, имел право выпороть всякого крестьянина, хотя бы по возрасту тот годился ему не только в отцы, но и деды. Но тратить много слов Николай не пожелал и наложил резолюцию: “Пересмотреть вопрос”.

Государственный Совет, после вторичного обсуждения, снова постановил “припасть к стопам” Его Величества со вторичным ходатайством об отмене телесных наказаний. Николай II снова отделался идеально краткой, собственноручно написанной резолюцией: “Когда захочу - тогда отменю”.

Здесь нет лишних слов. Требования художественности соблюдены полностью: ничего не вычеркнуть, каждое слово - ярко, выпукло и показательно.

И когда, в дни японской войны, генерал Алексеев доносит, напр., Государю, что в армию прибыло 14 агитаторов, “революционеров-анархистов”, Николай по телеграфу же отвечает: “Надеюсь, немедленно повешены”. О том, какие это революционеры, чем доказано, что они агитаторы, о каком бы то ни было следствии и суде и вопроса не возникает. Легкость в мыслях у этого молодого писателя воистину необыкновенная.

Мы видели, как скуп бывает обычно Николай на слова. Когда сенатор С. С. Манухин спрашивает его о том, как же быть с приговоренным к смертной казни Каляевым, Николай “молча отошел к окну и забарабанил пальцами по стеклу”. Ответа так и не последовало. Царь настойчиво требует, чтобы ему не задавали таких бестактных вопросов. 26 августа 1907 года “Государь Император высочайше повелеть соизволил” объявить командующим войсками, что он “требует безусловного применения нового закона о военно-полевых судах”. Командующие войсками и генерал-губернаторы, допустившие отступление от этого Высочайшего Повеления, предупреждаются, что они “будут ответственны за это лично перед Его Величеством”, причем командующим войсками предписывается “позаботиться, чтобы государю не представлялись телеграммы о помиловании”.

Только в экстренных случаях царь отказывается от односложных резолюций и дает некоторое развитие своих мыслей. Так, на законопроекте о новых ограничениях правожительства евреев в Сибири, Николай II собственноручно начертал: “Евреи, покидающие черту оседлости, ежегодно наполняют целые местности Сибири своими противными лицами. Это невыносимое положение должно измениться”.

Многословием он и здесь не грешил. Для того, чтобы Николай отступил от своего обычного лаконического стиля, нужны причины исключительные. Даже в переписке с женой он удовлетворяется коротенькими афоризмами: “Я сегодня гулял в саду по нашей любимой дорожке и мне было так грустно, что Вас не было около меня”. Вот образец его переписки - письмо Николая от начала до конца.

Этот лаконизм Николая, думается, не случаен. Это - спутник короткомыслия.

Было бы ошибочно объяснять это короткомыслие только ограниченностью. Это -принципиальное короткомыслие: “Мне упало на душу”, “Мне пришло на ум” - таковы обычные мотивировки самых важных из его решений. Никаких соображений, никаких доводов, против которых могли бы бороться путями логики окружающие, он не признает. Он - царь; он - помазанник Божий и, если то или иное впало ему на ум, то такова, значит, воля Всевышнего. “Сердце царя в руце Господа”. Он, Николай, скромный исполнитель воли Божией. Он всегда прав.

Когда вдумываешься в психологию этого странного писателя, хочется отыскать хоть какое-нибудь произведение, в котором полностью отразилась бы его душа. Особенным тактом, чрезмерной чуткостью он не отличался, это правда. После того, как во время ходынской катастрофы были раздавлены тысячи ни в чем не повинных верноподданных, а молодой царь в тот же день, как ни в чем не бывало, танцевал на балу у французского посланника. Николай II свою первую речь обращает к войскам и 21-го мая 1896 г., считает уместным ограничиться следующей речью: “Пью чарку зин а за здоровье воинских частей. Ваше здоровье, господа!”

Тогда же, принимая представителей дворянства, Николай II считает уместным и своевременным заявить: “Мне известно трудное время, переживаемое дворянством. Будьте спокойны, я не забуду его нужду”. (О “трудном времени” для крестьян, о “нужде” рабочих царь не говорил ни слова).

Молодой автор был влиятелен. С его фельетонами, что называется, считались. Но, надо правду сказать, ни малейшего литературного таланта этот автор даже и с возрастом, не проявляет. Когда А. А. Лопухин в свое время в беседе с Бурцевым выдал роль Азефа, и “Варварин суд”, несмотря на то, что выяснилось, что вина Лопухина состояла только в том, что он спасал жизнь Николая (работавший “на обе стороны” Азеф, сыгравший главную роль в убийстве Плеве и Сергея Александровича, в это время готовил покушение на жизнь Николая), приговорил Лопухина к пяти годам каторги, - на докладе о Лопухинском деле царь собственноручно начертал: “Вот так здорово”. Когда во второй Гос. Думе был поднят запрос о пытках, истязаниях и расстрелах в Рижской тюрьме, Николай II начертал по этому поводу: “Молодцы конвойные! Не растерялись”.

Образцов такой художественной прозы не оберешься в литературном наследстве Николая.

Николай II скуп во всем, что касается лирики. Когда з первый год его царствования 78 литераторов, наиболее видных и почтенных представителей русской литературы, возмечтали о том, чтобы писатели российские были уравнены в праве с конокрадами, т. е. были ответственны перед судом, а не зависели от административного усмотрения, и обратились непосредственно к государю с петицией о том, чтобы он “благоволил принять литературу под сень закона”, Николай распорядился передать свой ответ через полицию. Околоточный надзиратель принес академику Бильбасову царский ответ: “Оставить без всякого последствия”.

Большой выдумки, яркой игры ума, крупного литературного таланта - здесь, как ни старайся, не отыскать. Но, как это ни удивительно, этого автора любили в России гораздо больше, чем, напр., Толстого и Достоевского.

Если бы нужно было доказывать наличность этой любви, в какой еще так недавно была повинна чуть ли не вся Россия, достаточно бы всмотреться в яркое письмо Евгения Шаумана, террориста, убившего в 1903 г. финского генерал-губернатора Бобрикова: “Ваше Величество! Я жертвую, - пишет Е. Шауман, - свою жизнь, пытаясь убедить этим Вас, Государь, в тяжести положения дел Державы Российской. Зная доброе сердце и благородные намерения Вашего Величества, я умоляю Вас, Государь, о тщательном изучении положения дел. С глубочайшим верноподданническим уважением остаюсь Вашего Императорского Величества, Державней-шего, Милостивейшего Императора верноподданный, Евгений Шауман”.

Если такой тон возможен в устах террориста, то что уж говорить о темной крестьянской массе, спокон века чуть не молившейся на своего Батюшку-Царя, о представителях городского и земского самоуправления, пользующихся каждым удобным и неудобным случаем для поднесения воистину хамских “верноподданнических адресов”, о войсках, которые не только по первому приказу царя шли на убой в войнах с врагом внешним, но и расстреливали своих же братьев и отцов во время войны с врагом внутренним. Что говорить о всей той разномастной толпе, какая в день объявления воины в июле 1914 г., стоя на коленях, так трогательно пела “Боже, Царя храни” на площади возле Зимнего дворца…

Да, этого автора любила читающая масса!

“Государь не человек, хотя и не Бог. Он - нечто среднее между Богом и человеком”, - так в разговоре с С. Ю. Витте формулировал эту точку зрения великий князь Николай Николаевич. Дело вовсе не в том, кто подсказал ту или иную мысль Николаю, - Григорий Распутин или С. Ю. Витте, Митька-юродивый или Александра Федоровна. Дело в том, что эту мысль воспринял царь, помазанник Божий, и, значит, все вопросы решены и сомнения невозможны.