Николай II

Вот откуда это короткомыслие, влекущее за собой характерный для Николая II лаконизм. Только в исключительных случаях, как в примере с Семеновским полком, когда слишком уже велика была волна чувств в душе Николая, он делается многоречив:

“Спасибо, семеновцы, дорогие мои! От всей души горячо благодарю вас за вашу службу, - заявляет Николай после усмирений 1905-го года. - Благодаря вашей доблести, стойкости и верности сломлена крамола в Москве”.

И в другом обращении к семеновцам Николай II возглашает: “Я пью за ваше здоровье, братцы! За славу и процветание лейб-гвардии Семеновского полка! Ее Величество и я сердечно были рады видеть вас, господа, вчера у Нас и провести вечер в вашей среде. Я еще раз сердечно благодарю Семеновский полк за честную, беззаветную и примерную службу… Я пью за то, чтобы полковая семья семеновцев всегда являлась бы такою же крепкой, сплоченной, какою я вижу ее в настоящее время к моему великому удовольствию. Пью за ваше здоровье, господа, и здоровье моей первой батареи”. (21-го ноября 1905 года).

И в третьем обращении все к тому же, прославившемуся своими карательными подвигами, Семеновскому полку, 18-го августа 1906 года, Николай II снова пишет: “Я люблю и уважаю дорогих мне семеновцев, я даю своему наследнику завет также любить вас. Шлю вашему полку глубокую благодарность за малую и большую шашку, подаренную наследнику. Малую он носит ныне, а большую, Бог даст, будет носить на службе”. И, не довольствуясь всеми этими много раз повторенными словами о “нежной любви и уважении” к семеновцам, Николай предоставляет им совершенно необычную привилегию: право непосредственного обращения к представителю верховной власти. “Вы, уходящие в запас, - говорил в этом письме Николай, памятуя о случаях бойкота, какой проявлялся в обществе к семеновцам после огласки потрясающих подробностей их усмирительной и карательной деятельности, после убийства террористами полковника Римана и генерала Мина, - вы, уходящие в запас, скоро благополучно вернетесь по домам. Если кто вас обидит или отнесется не так, как следует отнестись к настоящему семеновцу, то Я даю вам право обратиться прямо ко Мне. Да хранит вас Бог!”

Также точно, в отношениях к излюбленному “союзу русского народа” (“Хулиганы и воры” - говорит о них Витте. “Преступная банда” - говорит П. А. Столыпин) Николай II считает нужным высказаться полностью: когда 23-го декабря 1906 года доктор Дубровин во главе черносотенной депутации поднес Николаю II “два знака союза русского народа для ношения на груди” для Государя и Наследника, Николай II, принимая этот подарок, ответил длинною речью.

“Хорошо, благодарю вас, - сказал он, возлагая на себя знаки союза. - Возложенное на Меня в Кремле Московском бремя власти Я буду нести Сам и уверен, что русский народ поможет мне. Во власти Я отдам отчет перед Богом. Поблагодарите всех русских людей, примкнувших к союзу русского народа… Я верю, что с вашей помощью Мне и русскому народу удастся победить врагов России. Скоро, скоро воссияет солнце правды над землей русской, и тогда все сомнения исчезнут. Благодарю вас за искренние чувства, Я верю русскому народу. Объединяйтесь, русские люди, Я рассчитываю на вас”.

И в телеграмме, которой “Его Императорское Величество соизволил осчастливить” председателя союза русского народа доктора Дубровина, после роспуска второй Думы в 1907 году, тоже необычное многословие. Телеграмма полна выражениями надежды, что “теперь все истинно верные и русские, беззаветно любящие свое Отечество сыны, сплотятся теснее, постоянно умножая свои ряды”. И в заключении этой, необычно длинной для Николая, телеграммы сказано: “Да будет же мне союз русского народа надежной опорой, служа для всех и во всем примером законности и порядка”.

“Верю, что скоро сомнения исчезнут, что солнце правды скоро воссияет над землею русской!”

Только в обращениях к черной сотне из союза русского народа находил Николай такие слова в своем лексиконе.

В наши дни “солнце правды”, как известно, воссияло, и “все сомнения”, действительно, исчезли.

Было бы ошибкой думать, что внимательное исследование литературных произведений Николая II, всего творчества этого автора приводит нас всего только к скромному выводу: ни Генриха Ибсена, ни Оскара Уайльда здесь нет, но неплохой фельетонист для “Земщины” или “Русского Знамени” - из Николая II, с его багажом “солнца правды”, которое “воссияет над землей русской”, - мог бы получиться.

Нет! Выводы гораздо серьезнее. Положение вскрывается гораздо более значительное.

Трагически отчетливо рисуется вывод из внимательного изучения литературной деятельности Николая II:

- Плох, очень плох и бездарен был этот убогий фельетонист на троне! Но еще хуже, очевидно, еще плоше и бездарнее были его читатели, создавшие ему такое влияние и “имя”, читатели, такой высокой платой оплачивавшие его произведения!

ГЛАВА VII. ПРЕДШЕСТВЕННИКИ РАСПУТИНА

Одной из наиболее сложных загадок царствования Николая II является личность Распутина. Кто он, этот странный мужик, променявший жизнь конокрада в далеком Тобольске на блестящую, влиятельную роль при дворе Самодержца Всероссийского?

Распутин, раньше всего, не представляет собою исключительного явления в том “обществе с ограниченной ответственностью”, какое сгруппировалось вокруг трона. Именно такими, распутинскими, были традиции царствования за оба последние десятилетия: юродивые, монахи, гипнотизеры, предсказатели, кликуши, оккультисты, спириты, странники… Беспрерывной чредой сменяют друг друга в интимной жизни Николая II люди такого типа. Чем грубее, чем примитивнее и истеричнее тот или иной прорицатель, тем больше доверия проявляют к нему пресыщенные жизнью верхи.

Как будто все они вокруг трона давно и окончательно убедились, что пути логики для них безнадежны, что требования разума для них губительны, что спасти их может только чудо, только мистика. Как избалованный и пресыщенный гурман дорожит тем сортом рокфора, в котором обеспечено наибольшее количество червей, так наибольшее внимание сфер привлекали не слова, а бормотание, не мысли и речи, а нечленораздельные звуки и звероподобное рычанье.

Не пересчитать, не перечислить всех этих “депутатов от низов народных”, кого так настойчиво проталкивала наверх то одна, то другая группа придворных сановников. Каждая партия при дворе ставила на свою лошадку: Митька юродивый, кликуша Дарья Осипова, проворовавшийся и внезапно объявивший себя епископом огородник Варнава, ныне благополучно большевиствующий “монах с горящими глазами” Илиодор, чудотворец Иоанн Кронштадтский, истинно русский публицист Карл-Амалия Грингмут, епископ Гермоген, князь Мещерский, преосвященный Феофан, доктор Дубровин, странник Антоний и пр. и пр., - все они пестрой чредой прошли возле трона, и каждый из них сделал все, что мог, “для России” и для себя лично. И, если влияние тобольского конокрада Григория Распутина-Новых оказалось длительнее, если роль его, веселого и пьяного мужика, оказалась значительнее, чем у иных в этом длинном списке, то здесь дело только количественного различия. По существу, в основе, - пред нами все тот же Митька юродивый, все тот же Иоанн Кронштадтский с визжащей толпой истерических иоанниток.

Кроме “российских” Григория Распутина или кликуши Дарьи Осиповой и др., бытовые условия жизни царского двора, как известно, настойчиво требовали и “экспорта”, ввоза такого же рода сырья и из заграницы. Рядом с Илиодо-ром и титулярным советником Клоповым, рядом с Шараповым и Н. А. Демчинским в этом же мистическом списке оказались во множестве и иноземцы: тут и “доктор” Папюсс из Парижа, и профессор Шенк из Вены, и массон Филипп из Лиона, и доктор Бадмаев из Тибета… Роль всех этих иноземцев при Дворе оказалась все та же - “отечественная”, самобытная. Русский Двор “перевел на язык родных осин” все иноземные прорицания. Не они европеизировали окружающее, но, напротив того, весь строй придворной жизни ошеломительно быстро русифицировал этих знатных иностранцев. И до чего же российским, самобытным, хлыстовским чем-то веет от “чудес” этих европейцев, чроде лионского массона Филиппа, умудрившегося во имя забот о рождении наследника почти целый год прожить все ночи в спальне государя и государыни. Его безотлучное присутствие было объявлено необходимым. Иначе он не ручается за то, что будет мальчик. И только тогда, когда в результате этого своеобразного лечения вместо ожидаемого мальчика родилась девочка Анастасия, только, когда после второго года лечения “доктором” Филиппом (звание доктора, как и чин действительного статского были получены этим авантюристом в подарок от Николая II в порядке Высочайшего Повеления: “Быть по сему”), государыня, со дня на день ожидавшая разрешения от бремени, оказалась “ложно-беременной”, только тогда этого иноземца отослали на родину; нона его место находили все новых и новых, уже отечественных чародеев, от Митьки юродивого до Иоанна Кронштадтского включительно. Не оскудевала земля русская талантами распутинского образца!

Было бы утомительно, да и ненужно, прослеживать “дела и дни” этих больших и малых Распутиных всероссийского Двора. Каждый из них достаточно типичен, чтобы дать исчерпывающее представление об этой странной специальности, об этой необычной профессии.

Когда в городе Козельске удалось найти юродивого, мещанина Митьку, с детства лишенного членораздельной речи и умеющего только мычать во время припадков падучей, этого “Митю блаженного”, вместе с его антрепренером, объяснителем его мычания, псаломщиком Елпидифором Егоровым немедленно через козельского помещика флигель-адъютанта князя Николая Оболенского вытребовали ко двору.

Карьера Митьки блаженного отныне казалась обеспеченной. До сих пор юродивый и его антрепренер довольствовались мужицкими двугривенными и деревенскими подарками: домотканным полотном, лукошком яиц и т. п. Но после того, как во время эпилептического припадка Митька предсказал княгине Абамелек-Лазаревой рождение сына, и сын, оказывается, действительно родился, и княгиня Абамелек-Лазаре-ва успела рассказать об этом в салоне богомольной графини Игнатьевой, и брат обер-прокурора Светлейшего Синода князь Оболенский уже взял на себя миссию доставить Митьку с его антрепренером в царский дворец, теперь будущее Митьки было обеспечено. Да здравствует новый святой, новый советник самодержавного царя, новый вершитель судеб державы Российской!

И ведь были еще люди, которые отрицали демократизм за монархом всея России!

Когда Митьку и Елпидифора привезли в Царское Село, и основательно вымыв обоих в бане и переодев в новые, типично русские костюмы, - одного в зипун, другого в подрясник, - привели к Николаю, Митька замычал.

- А что это обозначает? - робко осведомился государь.

Псаломщик Елпидифор Егоров к этому вопросу был подготовлен: “Детей повидать желает”, - объяснил он той формулой, какой научили его считавшиеся с чадолюбием царя придворные.

Царя ответ обрадовал. Всех детей немедленно мобилизовали и - развернутым строем - вывели пред светлые очи Митьки. Юродивый дико завопил и проявил большое возбуждение. “А это же что?” “Это он чаю с вареньем просит”, - немедленно объяснил находчивый антрепренер.

Знакомство наладилось, таким образом, благополучно, но пребывание Митьки при Дворе было все же не прочно: его манера жить и его привычки были не только не вполне элегантны, но и утомительны.

Как оказалось, наибольший прорицательный дар накатывал на него после смертного боя, к какому его приучал антрепренер и объяснитель Елпидифор, или - во время эпилептических припадков. Государыня Александра Федоровна в это время была, больна и готовилась стать матерью. Это не помешало ей четыре месяца присутствовать при эпилептических припадках Митьки блаженного с тем, чтобы лично задавать ему вопросы о предстоящем рождении и “непосредственно подвергнуться его влиянию”. Митька корчился в судорогах, болезненно стискивал зубы, брызгал густой пеной, но мычал что-то невразумительное. “Еще рано, до родов далеко. Окончательно определить, мальчик или девочка, пока не может. А только он молится и впоследствии времени все скажет”, - уверенно отвечал подкормившийся на дворцовых хлебах и одобрявший дворцовую жизнь антрепренер Елпидифор.

Дело окончилось грустно. Во время одного необычайно сильного припадка падучей у Митьки Александра Федоровна настолько испугалась, что впала в обморочное состояние, разрешившееся тяжелым истерическим припадком. Как следствие этого, получились преждевременные, на пятом месяце роды. Ребенок родился мертвым.

Верная старому принципу - обращать даже трагические события царского строя в смешные, цензура немедленно распорядилась вычеркнуть из феерии “Царь Салтан”, шедшей в то время в Императорском Мариинском театре, слова: “Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не собачку, не лягушку, а неведому зверюшку”. Для полноты картины, полиция в Нижнем-Новгороде сочла благовременным принять срочные меры по конфискации календаря, на обложке которого была изображена женщина, несущая в корзине четырех поросят. В этой невиннейшей обложке усмотрели почему-то намек на четырех царских дочерей.

Как ни неудачны оказались на посторонний взгляд сеансы Митьки-юродивого, но общий культурный уровень при Дворе был так потрясающе низок, а тоска по чуду, жажда чуда - так неимоверно высока, что щедро одаренного и отпущенного с миром Митьку юродивого вызывали, оказывается, вторично. Снова прием во дворце, снова новые эпилептические припадки и судороги и новые объяснения тупого Елпидифора: “Лимонаду просит!”, “Всего лучшего желает!”, “Обещает, что все наладится”.

И только после этой вторичной, длительной пробы юродивый Митька получил, наконец, чистую отставку. Мещанин Елпидифор был очень обижен и в скором времени после этого так далеко зашел в деле избиения Митьки на предмет добывания прорицаний, что Митька не выдержал и умер.

Надо признать, что этот псаломщик Елпидифор Егоров был совершенно неправ в своей злобе на Митьку. Если бы сам Егоров был подоходчивее, если бы он, как другие прорицатели, специалисты по спиритизму и вертящимся столикам, сумел подсказывать деловые советы (передача концессий на петербургский метрополитен инженеру Балинскому, назначение Корево и т. п. - все эти заветы, полученные Николаем от медиумов с вертящимися и стучащими столиками), - то звезда Митьки не закатилась бы так быстро, н псаломщик Елпидифор мог бы, чего доброго, назначать п увольнять министров с неменьшими полномочиями, чем сам Григорий Распутин.

Но мещанин Елпидифор Егоров был жаден, но глуп. Та придворная партия, которая поставила на эту лошадку, оказалась в чистом проигрыше, и место юродивого Митьки сразу же заняла кликуша Дарья Осипова. Эту сумасшедшую старуху доставил во дворец по просьбе Николая II флигель-адъютант Орлов.

Личность генерала Орлова - одна из наиболее загадочных во всем дворцовом антураже. И. В. Гессен, взявший на себя грех самовольной цензуры “Воспоминаний” графа Витте, в неумеренном восторге, типичном для цензора-добровольца, заменил точками страницы, посвященные С. Ю. Витте этому незаурядному человеку и его исключительной близости. “мистериозной связи” с.государыней Александрой Федоровной и А. А. Вырубовой. Когда Александра Федоровна задолго до замужества, в звании принцессы Алисы Гессенской, в первый свой приезд в Россию не понравилась Марии Федоровне и под ее влиянием была признана неподходящей и отправлена обратно на родину, тогда придворные круги резко изменили свое отношение к кандидатке. Еще вчера лебезившие перед ней, почтительно и искательно окружавшие будущую царицу, сегодня все они, узнавши, что кандидатура ее провалилась, что ветер дует в иную сторону, разом повернулись спиной ко вчерашней героине и перестали ее замечать. И только “молодой красавец” Орлов - единственный! - продолжал быть подчеркнуто внимательным и почтительным к отвергнутой невесте. Это внимание создало совершенно особые отношения Александры Федоровны к “своему генералу” Орлову. Образовался впоследствии особый тройственный союз: Александра Федоровна - А. Орлов - А. А. Вырубова, члены которого считали себя “мистически связанными” между собой.

За все время карьеры ген. Орлова Александра Федоровна проявляла исключительное внимание к этому высокому и красивому офицеру, большого образования, “злоупотреблявшему воспалительными (кокаин? морфий? гашиш? опиум?) средствами”, по определению С. Ю. Витте. По рекомендации императрицы генерал Орлов получил командование Уланским, Имени Императрицы Александры Федоровны полком; по ее же рекомендации он был назначен и начальником карательной экспедиции в Прибалтийский край. Здесь этот обаятельный красавец и кокаинист оказался воистину зверем и, в качестве вешателя и расстрельщика, не только сравнялся, но почти превзошел таких специалистов, как полковник Риман, генерал Мин и другие чекисты той эпохи. Генерал-губернатор Прибалтийского края Соллогуб, сам по себе очень суровый и решительный боевой генерал, пришел в ужас от “рьяных жестокостей” ген. Орлова и стал принимать все меры, чтобы “успокоить Орлова и не впустить его в Ригу”. Пусть уж, по крайней мере, деревни жжет, и мужиков вешает… Хоть Ригу бы только отстоять.

Привезенная ко двору ген. Орловым заместительница Митьки юродивого, старая алкоголичка, кликуша, крестьянка Дарья Осипова у себя в деревне прославилась тем, что, будучи буйной во хмелю, она, после того, как ее по необходимости связывали, начинала “прорицать” - выкрикивать бессвязные слова, в которых, наряду с ругательствами, обнаруживалась будто бы “благодать”. Дарья умела “заговаривать” от дурного глаза, умела “накликать беду” и лечила деревенских баб от всех недугов, в частности от тех случаев, когда “дети не держатся”.

Эта Дарья Осипова, протеже ген. Орлова, оказалась много счастливее всех предшественников и предшественниц. “Стоило ген. Орлову в дело вмешаться, глядишь, сразу же и мальчик родился! Дождались-таки наследника”, - ехидничали придворные остряки.

(Когда иностранная печать стала указывать на фамильное сходство наследника, маленького Алексея, с ген. Орловым, его выслали за границу, “без права возвращения на родину”).

Взаимоотношения при дворе после того, как удачливого красавца, ген. Орлова срочно разлучили с Александрой Федоровной и Вырубовой и в экстренном порядке отправили за границу, вызвали очень много толков. В довершение граф умер в вагоне по пути из Петербурга и умер скоропостижно. “От чахотки”, - насмешливо говорит об этой смерти исковерканный И. Гессеном С. Ю. Витте. “Он отравился”, - утверждают иные источники. “Он был отравлен”, - заявляла в один голос французская печать. Указания ее на насильственную смерть ген. Орлова с именами исполнителей этого отравления воспроизведены в изданной тогда же в Париже книге “Тайны Русского Двора”.

Тело ген. Орлова было привезено в Россию (в опубликованных ныне письмах Александры Феодоровны к Николаю есть сообщения мужу о ее поездках с А. А, Вырубовой с цветами на его могилу).

Итак, долголетние ожидания осуществились: наследник родился. Но количество прорицателей и спиритов, предсказателей и “святых” при царском дворе после этого не уменьшилось, а даже увеличилось. Место Дарьи Осиповой занял малограмотный странник Антоний, который в качестве любимца “Союза русского народа” призывался царем для подачи советов уже и во дни первой Думы, а затем замелькали все новые и новые лица.

Эта галлерея пророков у трона являлась здесь бытовым явлением, и это достаточно уясняет причины появления Григория Распутина.

Но, чтобы понять значение его как “старца” и “возжигателя лампад” при Дворе, надо еще всмотреться в историю Серафима Саровского, оказавшегося ближайшим сотрудником кликуши Дарьи Осиповой в тяжелом деле рождения наследника. Без этого не понять специфически придворной мистики, воспитавшей Распутина. Серафим Саровский был объявлен святым по Высочайшему повелению. Призвали обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева и за Высочайшим завтраком предписали: “Изготовить указ об объявлении Святейшим Синодом Серафима Саровского святым”. Даже видавший виды старый ханжа и лицемер К. П. Победоносцев оторопел и попытался спорить, указывая на явную незаконность объявления мощей нетленными по Высочайшему повелению и помимо Св. Синода. Споры ни к чему не привели. “Царь все может”, - возразила Александра Федоровна.

К этим материалам о святости Серафима, опубликованным С. Витте, иные источники прибавляют много чрезвычайно характерных подробностей. Было, как будто нарочно, сделано все, чтобы компрометировать память монаха-подвижника Серафима. Когда гроб Серафима извлекли из земли и обнаружили в нем кости и истлевшие клочки савана, местный архиерей Дмитрий категорически отказался подписать протокол о нетленных мощах. Архиерея пришлось немедленно удалить в отставку и назначить другого, более сговорчивого, Иннокентия. Полиция с ног сбилась, разыскивая калек и убогих, которые должны были в срочном порядке получить исцеление у святых мощей новоявленного угодника. Это было сделано так ретиво, что царь и царица сами неожиданно уверовали в придуманного ими святого. Царица ночами ездила купаться в чудодейственный пруд, наспех устроенный у могилы Серафима, а царь во время Саровских торжеств вступал в так называемое “непосредственное общение с землей”: его встречали “группы подобранных молодец к молодцу, красавица к красавице пейзан и пейзанок в живописных группах”. Царь собственноручно принимал от баб в ярких “бытовых” костюмах деревенские подарки: жбан с яйцами, вышитые полотенца и т. п. Царь лично расспрашивал подобранных охранным отделением волостных старшин и георгиевских кавалеров о том, хорошо ли им живется, и советовал им слушаться земских начальников …

Православие, самодержавие и народность слились в едином порыве.

Празднества были устроены с оглушительной торжественностью и пышностью. Не только столичная знать, но и губернское чиновничество со всех концов России ринулись в Сарово делать карьеру у гробницы святого по назначению. Целебные купания имени Серафима предусмотрительно разделили на отделения: “для благородных” и “для простых”. Монахи Саровского монастыря не имели основания жаловаться на плохие дела!

Впоследствии иконами Серафима пользовались для достижения успехов в войне с Японией. Иконы посылались на фронт в небывалом количестве.

Надо признать, однако, что предсказания святого Серафима Саровского относительно царствования Николая II осуществились далеко не в полной мере:

“В начале царствования сего монарха, - говорилось о сыне Александра III в особом документе, сохранявшемся в департаменте полиции, - будут несчастия и беды народные, будет война неудачная, настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына и брат на брата. Но вторая половина царствования будет светлая, и жизнь государя - долговременная”.

ГЛАВА VIII. ГРИГОРИЙ РАСПУТИН

На фоне всех этих предсказаний и прорицаний, в атмосфере стучащих столиков, юродивых и блаженных, не только понятным, но и по всему закономерным кажется появление Григория Распутина. Воистину, “если бы Распутина не было, его пришлось бы выдумать”, - как выразился А. Ф. Кони.

Кто такой Распутин? Откуда он взялся? Какими путями пришел во дворец? Как это ни странно, но, если оставить в стороне мужицкую жизнь Распутина в Тобольске, его конокрадство, его службу в должности служителя в земской больнице, то первое, так сказать официальное, выступление Распутина является, как оказывается, именно революционным. Григорий Распутин выступает на сходе в качестве левонастроенного “политического агитатора”. Он не желает утешений царства небесного и требует здесь, на земле, осуществления крестьянских прав, требует земли.

“Мир - хижинам, война - дворцам”, “Кто не работает, тот не ест”, “Религия - опиум для народа” - таковы, как это ни странно, в основе своей первые выступления Распутина в родной деревне.

Дело было так: протоирей Восторгов от имени союза монархистов получил командировку в разные грады и веси Российской империи. Это было в дни выборов в Государственную Думу, и поездке черносотенного протоирея придавалось большое агитационное значение. Во все стороны летели телеграммы об оказании содействия, о достойной встрече проповедника самодержавия. И по всей России черносотенного протоирея встречали почтительно и угодливо и собирали сходы для просвещения темных мужиков мудростью столичного проповедника.

Темные мужики должны были, по ритуалу, слушать речи на тему о православии, самодержавии и народности, кивать намасленными головами, разглаживать окладистые бороды и приговаривать: “Верно, батюшка! Правильное ваше слово, батюшка!”. Дело отца Восторгова было - писать торжественные доклады в союз монархических партий и в департамент полиции и получать подъемные, прогонные, суточные, наградные и т. д., и т. д., “по положению”.

Но в селе Покровском Тобольской губернии из толпы мужиков, согнанных на сход, неожиданно выступил грузный мужик с большой бородой, Григорий Распутин-Новых, который, не ограничиваясь умильными “верно, батюшка!”, стал задавать протоирею Восторгову злокозненные и ехидные вопросы. “Вы говорите, батюшка, русских людей в Думу посылать?.. А мы нешто татар посылаем?”. “Вы говорите, батюшка, что царствие небесное - через союз русского народа получается? А мы, грешные, думали от Всевышнего … По Евангелию, в простоте нашей, судили”. “Вы, батюшка, нам все про царство небесное говорите, а про землю помалкиваете… А нам бы, наоборот, лучше: вы про землицу-то лучше расскажите, а о царствии небесном мы уже сами в церкви помолимся”.

Эти выступления конокрада Гришки имели бурный успех среди его односельчан. Наэлектризованная толпа хохотом и насмешками проводила казенного агитатора, важного протоирея Восторгова и отдала все свои симпатии б. конокраду Гришке.

Кто же такой он, этот Гришка, вызвавший бурные симпатии односельчан?

“Все живое особой метой Отмечается с ранних пор, Если б не был бы я поэтом, То был бы хулиган и вор” - написал через двадцать лет после этого работающий “под конокрада” автор поэмы “Пугачев” поэт Сергей Есенин.

Выступление Григория Распутина на сходе, как и следовало ожидать, очень сконфузило местное начальство. Исправник, извиняясь перед протоиреем Восторговым за обнаружившуюся крамолу, обещал посадить в тюрьму и выслать не в меру разговорчивого мужика. Но “столичный гость” заступился: “Нет, вы его не трогайте! Он нам еще нужен будет”, - задумчиво сказал Восторгов.

Черносотенный протоирей оказался пророком. Этот темпераментный конокрад, этот разговорчивый мужик оказался “нам”, и впрямь, “очень нужен”. Когда после поездки протоирей Восторгов делал доклад о своих успехах центральному комитету монархических организаций в Москве, он указал, что для успешной борьбы с революцией, для достижения наибольших результатов в деле монархической агитации среди крестьян полезны и необходимы агитаторы из крестьян же, самородки, старательно отшлифованные и умело подготовленные на особых курсах.

“Я сам во время поездки этаких самородков видал”, - сообщил Восторгов и, рассказывая о впечатлениях своей агитаторской деятельности, сообщил о говорливом крестьянине села Покровского. (“Крестьянский Златоуст”, “народный Заратустра”, - назвал Распутина в своем докладе Восторгов. Российский сверхчеловек, называла впоследствии Распутина европейская печать). Предложение Восторгова было принято, деньги на это, с благословения министерства финансов, по счету департамента полиции были выданы. Это был тот период, когда самодержавие пыталось наладить свои “ком-ячейки”, вроде Ерогинского общежития для крестьянских депутатов с бесплатными харчами и пропагандой, и предложение Восторгова оказалось ко времени.

“Доставить Григория Ефимовича Распутина немедленно”, - таково было предписание, экстренно посланное в Тобольск. Лишенный политического чутья урядник не понял, что он имеет дело с будущей особой, и требование о доставке Распутина было им понято, как предписание арестовать и препроводить по этапу бывшего конокрада.

Исправник Казимиров оказался гораздо проницательнее. Когда к нему под конвоем доставили Распутина, он сразу же стал ухаживать за будущей знаменитостью, распушил сельские власти за необразованность (“Человека в столицу важные господа для естественных надобностей требуют, а они, дуроломы, пешком его по всему уезду с конвоем гонят”).

С этого момента житейские пути Григория Распутина оказываются комфортабельными. Исправник Казимиров дал ему казенных лошадей и охрану до ближайшей железнодорожной станции. Оттуда станционный ротмистр Катков, заранее получивший распоряжение о предоставлении Распутину бесплатного проезда, догадался предоставить ему особое купе и даже командировал к нему жандармского унтер-офицера для особых поручений. Через несколько лет Распутин вспомнит о ротмистре Каткове и исправнике Казимирове и сумеет широко, воистину по-царски отблагодарить этих провидцев.

Гудит поезд, стучат колеса. Напрасно протоирей Восторгов думает, что это едет будущий агитатор для чайных союза русского народа. Это едет человек, в чьих руках вся судьба самодержавного режима в России. Не агитировать в пользу монархистов, но, напротив того, до конца уничтожить и вытравить монархизм на Руси, - такова провиденциальная роль этого мужика.

Гудит поезд, стучат колеса. “Представитель земли”, “Микула Селянинович”, “депутат от низов народных” едет к своему царю.

Что ему до тех проволочных заграждений, какие в течение столетий устроили для разобщения царя с народом бюрократия, дворянство, придворные сферы. Он - конокрад Гришка - не только сумеет проникнуть через все эти заграждения, преодолеть все эти препятствия, он сумеет еще и захватить власть. Он будет командовать представителями бюрократии и сфер. Он сумеет заставить их вместе с ним верой и правдой послужить революции и прогрессу.

Но то, что ясно ныне, было темно и загадочно в те дни, даже для П. Н. Милюкова. Удивляться ли, что сам Григорий Распутин ничего не понимал, что его страшила неизвестность и пугала странная история его вызова в столицу. Неужели старые грехи? - с опаской думает, вспоминая оставленную в Покровском жену и детей, мужик, забившийся в угол купе, робко поглядывающий на рослую фигуру бравого проводника-жандарма.

Но когда на московском вокзале Распутина встретил по-приятельски старый знакомый протоирей Восторгов и, расписавшись в жандармском отделении, повез “сданного при бумаге” Распутина на собственных, хорошо кормленных лошадях к себе на квартиру, в гости, Распутин понял, что плохого не будет, стал спокоен и самоуверен.

Все источники, описывающие Распутина в этот период, единогласно указывают на крайнюю молчаливость Григория в эти дни. Хитрый мужик помалкивал в тряпочку, присматривался и “давал выговориться” окружающим. Редкие слова его были осторожны и увесисты, и протоирей Восторгов был очень доволен своим гостем. Распутину заказали новую поддевку, купили высокие сапоги и вышитую рубаху и представили центральному комитету объединенных монархических организаций в Москве. Титулованные черносотенцы были в восторге от настоящего мужичка, который односложными “конечно”, “это, как есть”, “и говорить нечего” отвечал на обращения к нему монархистов. Только один черносотенный адвокат П. Ф. Булацель обмолвился пророческой фразой: “Вы ждете от него пользы, а получите большой вред. Советую вам ликвидировать эту затею”. Но слова П. Булацеля успеха не имели; его пристыдили, сказали ему, что он оторван от народа, что он не понимает обаяния непосредственности и черноземной силы, свойственной русскому мужичку, и стали возить Григория из одного салона в другой, в Москве и Петербурге.

Баронесса Пистолькорс, графиня Кантакузен, баронесса Медем, княгиня Нарышкина, графиня Игнатьева и пр. и пр. Не перечесть и не сосчитать всех этих, очарованных новоявленным старцем, обаятельных дам.

Протоирей Восторгов, посвящая Распутина в тайны закулисных отношений, пытался учить его правилам приличий. Но Григорий Распутин был достаточно умен, чтобы понимать, что соблюдение правил “нельзя сморкаться в салфетку и плевать на пол” не сделает из него великосветского денди, а, наоборот, только уменьшит его колоритность и занимательность в глазах дам высшего света. Он понимал, что его сила - это сила “первого в деревне”, а не “второго в городе”. Он знал, что его грязные, корявые ногти гораздо привлекательнее, чем шаблонный маникюр любого чиновника особых поручений, и запах мужицкого пота должен казаться оригинальнее “Раллэ” с “Брокаром”, или “Коти” с “Убиганом”. И он демонстративно обращался на ты со всеми этими графинями и баронессами. “Ну ты, шалая, хвостом-то не верти, сиди смирно, когда с тобой говорят. Возжа, что ль, под хвост попала?” И, скрывая несмешливую улыбку в густой, плохо расчесанной бороде, Григорий Распутин, вслед за батюшкой Восторговым, совал дамам для поцелуев и свою, демонстративно мужицкую, грязную руку. Дамы целовали и умилялись.

Что бы ни сказал новоявленный старец, что бы он ни сделал, во всем отыскивали сокровенный смысл и значение. Видя огромный, все растущий успех Распутина, с его именем начинают связывать свои честолюбивые планы не только протоирей Восторгов, но и Феофан, и Антоний, и Гермоген, и Илиодор, и многие, многие еще.

Но Распутин уже почувствовал свою силу, он желает действовать самостоятельно и ни с кем не собирается связывать своей судьбы. Для его политики ему нужны развязанные руки.

Чтобы понять, “каким номером” работал Распутин, какими приемами он пользовался для приобретения и упрочения своего влияния в насквозь гнилой высшей аристократии, достаточно упомянуть о том приемчике, который был применен им при посещении влиятельного салона графини Игнатьевой. “Не хочу смотреть, грех!” - говорит он, когда графиня показывает ему находящуюся в ее галлерее общеизвестную по копиям картину “Фрина”. Отворачиваясь от картины, Григорий осеняет ее крестным знамением, и задумчиво и таинственно что-то шепчут уста старца. В этот же вечер оказывается, что на картине, в самом центре, появился крестообразный разрез. Барон Пистолькорс, известный в салоне Игнатьевой авторитет по всем вопросам мистики и оккультизма, сразу же объяснил, что картина лопнула от креста, каким осенил ее святой старец. Это объяснение принимается всеми без критики, и все увеличивается жадная толпа очарованных дам вокруг Распутина. Очень скоро о. Восторгов будет всеми силами развенчивать Распутина и уверять, что он сам подарил ему перочинный нож, которым хитрый Гришка разрезал картину. Но уже поздно.

Уже в длинном списке, рядом с именами графини Канта-кузен, баронессы Медем и прочими, оказывается и фрейлина А. А. Вырубова-Танеева, ближайший друг императрицы Александры Федоровны. Григорий Распутин уже выдержал целый ряд экзаменов и блестяще доказал, что он умеет “преодолевать плоть”. И вот уже Распутин посылает письмо приятелю, самозванному епископу, малограмотному огороднику Варнаве: “Милой! Дорогой! Приехать не могу, плачут мои дуры, не пущают!” Великосветские дамы уже его не привлекают, не он ищет знакомства с ними, а они истерически хлопочут о встрече, о прикосновении, о близости к нему. Настает период знакомства и близости с Александрой Федоровной и Николаем. Распутин лечит внушением наследника. Он - своп человек во дворце, и не иначе, как на ты, обращается к Николаю и Александре Федоровне, и говорит с ними ласково, но строго, и, похлопывая по плечу государя, диктует ему те или иные назначения, те или иные государственные мероприятия.

Общий тон, каким принято говорить о Распутине, это - презрительный и запальчивый тон обвинений: конокрад, хам, распутник, чуть что не погубитель России.

Надо сознаться, что при внимательном и беспристрастном отношении огромное большинство обвинений, направленных против Распутина, отпадает. Состав преступления - налицо, но обвинение предъявляется не по адресу. Распутин - воровал, брал взятки? Но, Боже мой, разве может он даже мечтать сравняться в этой области с такими матерыми, испытанными специалистами, как все эти Штюрмеры, Горемыкины, Хвостовы и прочие его современники и коллеги? Григорий распутничает? Но неужели он должен быть plus royaliste gue la roi-meme, и, если все эти графини, баронессы и светлейшие княгини полагают, что наилучшее место для проявления святости - это именно бани, то почему собственно сибирский мужик должен упорствовать в роли Иосифа Прекрасного и быть культурнее и нравственнее, чем все эти утонченные представительницы высшего света?

Господа присяжные заседатели, господа судьи самого сурового революционного трибунала! За что вы посадили на скамью подсудимых этого темного человека? Он - жертва, а не преступник.

Преступники - это все те вокруг него, у кого есть университетские дипломы и огромные средства, и власть, и влияние при дворе. Он, Григорий Распутин, представляет собой следствие, а не причину.

Дело, впрочем, вовсе не в личной защите Григория Ефимовича Распутина-Новых. Конечно же, его биография “со всячинкой”, и добродетелей “на сумму свыше трехсот рублей” и у него не оберешься. Но дело не в его личности, Распутин - это эпоха, а не только психологический тип. Трудно решить, увеличил ли Распутин своим присутствием количество зла при Дворе. ,

Но бесспорно, что деятельность Распутина приблизила революцию больше, чем сотни прокламаций.

Не забудем, что убили Григория Распутина именно монархисты - В. Пуришкевич с великим князем Дмитрием Павловичем и графом Феликсом Юсуповым, князем Сумароковым-Эльстоном. И вовсе не случайно именно отсюда, из этого лагеря, шла война возмущения против “некоронованного короля России”, против мужика у шатавшегося трона.

ГЛАВА IX. ПРАВДОИСКАТЕЛЬСТВО НИКОЛАЯ

Как ни странно, но очень большое количество источников, наряду с указанием на “автоматичность” и “безжизненность” Николая, этого “обреченного” и “всегда скучного” человека, указывают еще и на какую-то особую привлекательность, будто бы свойственную ему. “Я знаю светских дам и мужчин, - уверяет не один раз видевшая государя Т. Мельник-Боткина, - говоривших, что от одного взгляда этих глубоких и ласковых глаз они еле удерживали слезы умиления и готовы были на коленях целовать у него руки и ноги. Какое счастье было для моего отца получить кусочек сахару, тронутый Его Величеством”, - взволнованно рассказывает она.

Такие нотки встречаются не только в устах патентованных монархистов. Прикомандированный в качестве коменданта к арестованному царю революционным правительством полковник Кобылинский, человек с большим революционным стажем, тоже влюбился, будто бы, в бывшего государя и навлек на себя много упреков снисходительным отношением к арестованному. “Я отдал ему самое дорогое - свою честь”, - взволнованно говорит Кобылинский о бывшем царе.

По свидетельству Н. П. Карабчевского, не остался нечувствителен к этим чарам Николая и А. Ф. Керенский. “Встреча с Николаем, беседа с ним потрясла меня”, - говорит будто бы Керенский после поездки в Царское Село. - “Я не знал, я не знал ранее этого человека!”

Такие же показания находим и у А. Ф. Романова, председателя чрезвычайной следственной комисссии, образованной Временным Правительством для обследования грехов старого режима: “Еврей, социалист-революционер, присяжный поверенный, которому было поручено Муравьевым обследование действий царя, после нескольких недель работы с недоумением и тревогой в голосе сказал мне: что мне делать, я начинаю любить царя!”

Как объяснить эти странные, воистину неожиданные черты? Было ли и вправду что-то обаятельное в этом несчастном, неумном человеке, или пред нами проявления поколениями воспитанного рабства, которые, конечно, не могут исчезнуть из души человеческой в один день с объявлением республики? Пред нами атавизм тех чувств, которые заставляли некогда крепостных любовно, чуть не со слезами нежности говорить о своем посылавшем их на конюшню барине.

“Мне приходится мучительно, неустанно, настойчиво выдавливать раба из своей души. Сильны рабские навыки,- находим мы признания даже в письмах такого человека, как А. П. Чехов.

Отдельные черточки быта, дошедшие до нас, рисуют повседневную жизнь царя и его семьи красками воистину неожиданными.

Об этих людях никто не писал просто и беспристрастно, никто не подходил к ним по-человечески, без предвзятого взгляда. Все источники резко разделяются на две противоположные группы. Или пред нами твердокаменные монархисты, восхищающиеся всем сплошь, умудряющиеся до того пересластить свои показания, что они представляются не заслуживающими доверия и выдуманными (образ жизни царской семьи был так скромен, что “цесаревич Алексей донашивал старые ночные рубашки своих сестер”, - умиленно уверяет нас, напр., Т. Мельник-Боткина). Или пред нами столь же пылкие царененавистники, уверяющие, что царь и его семья только и делали, что пили народную кровь. “Стаканами-с, и пребольшими! - Нет, ведрами сороковыми”!

Хочется отбросить всю эту шелуху, просто и непритязательно всмотреться в будничный быт и психику этих людей, инерцией средних веков поставленных в положение всемогущих властителей нашей России.

Входили ли они в соприкосновение с живыми людьми, были ли моменты, когда они чувствовали себя не властителями, а обывателями?

Отдельные штрихи такого рода кажутся, на первый взгляд, мало показательными. Вот, во время пребывания в Крыму, Ее Величество с неизменной Вырубовой (осень 1909 года) отправляются инкогнито за покупками по магазинам Ялты.

Льет проливной дождь, но это не уменьшает удовольствия. Очень уже весело, как обыкновенные, настоящие люди, ходить из магазина в магазин, рассматривать материи, расспрашивать о ценах, разговаривать с приказчиками. Но вот Александра Федоровна поставила в углу магазина свой намокший зонтик, и целая лужа натекла с него на пол. Приказчик недоволен. “Так, сударыня, делать нельзя. Некому тут за вами прибирать. Не видите разве? Вот вещь для зонтиков, специальная подставка поставлена”.