Кони за окном

Отец. Я слышал! Слышал!

Дочь. Ты опять брызгался одеколоном.

Отец (направляясь к окну). Ты не хочешь мне говорить, кто к нам приходил! Я с тобой с ума сойду! Почему ты не зовешь меня, когда к нам кто-то приходит?

Дочь. Ты своим проклятым одеколоном когда-нибудь отравишься.

Отец. Замолчи! Почему ты не предупредила его, чтобы он не хлопал дверью? Ты должна была его предупредить. Почему они все хлопают дверью? Почему уходя, а не тогда, когда приходят, а? Почему они все приходят тайком, а уходя хлопают дверью?

Дочь. Куда ты дел свой ночной колпак? Почему ты его не надел? Где он?

Отец (замолкает потрясенный). Он курил?.. Он курил! Он курил, так? Где окурок? Покажи мне окурок!

Дочь. Какой окурок? Здесь никто не курил.

Отец (борется с окном, наконец, открывает). Ты закрыла окно. Зачем ты закрыла окно? Нужно выпустить дым. Я не переношу дыма. Ты отлично знаешь, что я не переношу дыма… Вот видишь, видишь, дым идет?

Дочь. Это дым от мусора. Там горит мусор. Закрой окно, пока здесь все не пропахло!

Отец (жадно глядя в окно). Я хочу видеть мусор! Где огонь? Я хочу его видеть!

Дочь. Огня нет. Мусор горит без огня. Он только тлеет.

Отец. Я боюсь. Когда-нибудь мы сгорим вместе с ним. Давай уедем отсюда подальше, пока не поздно.

Дочь. Ложись спать. Если ты боишься, ложись спать. Лучше ложись спать, если боишься.

Отец. Мне нельзя спать. Когда я сплю, у меня кожа обвисает. Так что мне лучше не спать. Я должен выиграть время. Понимаешь, время… время…

Дочь. Хотя бы закрой глаза! Иначе ты совсем ослепнешь.

Отец. Когда я закрываю глаза, меня клонит в сон. А я не хочу засыпать… Когда я засыпаю, мне так одиноко… Изабелла, я так больше не могу. Честное слово. А ты, ты никогда меня не будишь.

Дочь. Я тебя скоро разбужу.

Отец. Нет, я знаю, ты никогда меня не будишь.

Дочь. Неправда, я тебя разбужу через час.

Отец. Нет, я не хочу спать. Когда я засыпаю, то знаю, что сплю, и жду только одного — поскорее проснуться. Это меня и мучает. То, что я не могу проснуться сам. Мне снится, будто я просыпаюсь, но я знаю, что это не так. Потому что я не могу проснуться сам. Видишь, как обвисла моя кожа? Изабелла, ты меня слышишь? Скажи, ты меня слушаешь или я сплю?

Дочь. Это все оттого, что ты не умеешь правильно спать. Спать положено на спине, лицом вверх. А дышать нужно носом.

Отец. А вдруг пойдет дождь? Когда идет дождь, я не могу дышать носом. Ты сама знаешь, я не могу дышать носом… Изабелла… (Нежно.) Пойдем погуляем.

Дочь. Дождь идет. Я не могу выходить с тобой на улицу под дождем.

Отец. Отчего же? Давай погуляем под дождем.

Дочь. Твое кресло заржавеет.

Отец. Ты злая, Изабелла. Мне жаль, что я произвел тебя на свет. Я все расскажу мадам Хильде. Я всем расскажу, как ты со мной обращаешься. (Чуть не плача.) Давай сходим в гости к мадам Хильде.

Дочь (мягко). Папа, мадам Хильда умерла.

Отец (прислушиваясь). Тихо! Я слышу шаги на улице. Я слышу шаги! Ты слышишь шаги? Раз слышно шаги, значит, дождь закончился.

Дочь. Идем, я провожу тебя в комнату.

Отец. Нет, нет! Я хочу остаться… я должен тебе что-то сказать, что-то очень важное… Сегодня утром я наблюдал… за нашими стенными часами… серьезно, с ними что-то не так. Мне кажется, каждый раз, когда большая стрелка проходит через маленькую, она незаметно проглатывает ее кончик.

Дочь. Послушай, папа, это невозможно!

Отец. Уверяю тебя, Изабелла, так оно и есть… я десять дней подряд пристально смотрю на часы… я все время измеряю стрелки… вот веревки… (Достает сотни отрезанных веревок.) Я делал замеры всякий раз, когда большая стрелка проходила через маленькую… так вот, большая стрелка не меняется, а маленькая становится короче, с каждым разом она становится все короче. Представь, что произойдет… Изабелла, ты меня слушаешь… Можно, я еще ненадолго останусь?

Дочь. Оставайся, папа.

Отец. Знаешь, я уже которую ночь подряд вижу во сне банки с повидлом. Думаешь, это нормально?

Дочь (соглашаясь на один из их старых ритуалов). Ладно. Рассказывай.

Отец. Я не стану рассказывать, если ты не будешь задавать вопросы.

Дочь. Расскажи, как ты познакомился с мамой.

Отец (капризничая). Я не стану ничего рассказывать. Это ни к чему. Не хочу, чтобы ты об этом знала.

Дочь. Ну папочка, ну пожалуйста, расскажи, как ты познакомился с мамой…

Отец. Очень просто. Я увидал ее в бакалейной лавке. Она покупала там банки с повидлом.

Дочь. Сколько?

Отец. Пятнадцать штук.

Дочь. Зачем ей было столько повидла?

Отец. Именно этот вопрос я ей и задал. Я догнал ее на улице и спросил: «Мадемуазель, что вы собираетесь делать с таким количеством повидла?»

Дочь. А она?

Отец. Она смерила меня таким взглядом, будто я крыса из крыс, мерзкий таракан, гнусный маньяк.

Дочь. А ты?

Отец. Я был сержантом!

Дочь. А она?

Отец. Она села в трамвай. Я за ней. Через шесть недель мы поженились. А еще через шесть недель началась война. Великая война.

Дочь. Великая война…

Отец (безнадежно). Нет, нет, нет! Задавай вопросы!

Дочь. Вы победили?

Отец. Черт! Эти сволочи разбили нас в последний момент. Но это неважно. Все равно нас было больше и мы были лучше обучены. В наши дни военная подготовка уже не та что раньше. Не подготовка, а чушь собачья. И все вокруг только и делают, что ворчат… Даже кондукторы в трамваях ворчат… Они все посходили с ума… им всем не хватает подготовки…

Дочь. Идем, полежи немного. Так будет лучше для твоего кресла… Иногда пружины нужно отпускать.

Отец (в трансе). Я тебе уже показывал свой почетный крест с двумя перекладинами? Знаешь, как сложно было в то время заслужить крест с двумя перекладинами? Теперь-то такие кресты всем раздают…

Дочь. Хочешь, я выключу лампу? У тебя глаза болят. С больными глазами сложней уснуть.

Отец. Я тебе уже показывал свой крест с тремя перекладинами? Знаешь, как сложно было в то время заслужить крест с тремя перекладинами? Теперь-то такие кресты всем раздают.

Дочь. Хочешь, я сниму с тебя ботинки? Нехорошо спать в ботинках. Они тяжелые, они тянут тебя ко дну.

Отец. Я тебе уже показывал свой крест с четырьмя перекладинами? Знаешь, как сложно было в то время заслужить крест с четырьмя перекладинами? Всего десять человек выжили в сражении при Трапезунде, и только один получил крест с четырьмя перекладинами. (Задыхаясь от возмущения.) Почему? Почему? Почему?

Дочь. Идем, папа, хватит… дай мне свои кресты, я уберу их в шкаф.

Отец. Не дам! Оставь меня в покое! Я буду спать в них!

Дочь. Ты подхватишь насморк. Когда-нибудь ты простынешь с таким количеством железа на груди.

Отец. Ты, правда, злая. Об этом я тоже расскажу мадам Хильде… Завтра же к ней пойду…

Дочь. Смотри какие у тебя дыры в одежде из-за этих крестов.

Отец. Знаешь, как мне удалось спастись в сражении при Трапезунде? Знаешь? Откуда тебе знать? Ничего ты не знаешь.

Она приносит стул и ставит его рядом с отцом.

Дочь. Ты знаешь, что я знаю.

Отец. Нет, нет, нет! Задавай вопросы.

Она приносит таз и ставит его на стул.

Дочь. Ладно, как?

Отец. Вплавь.

Она ищет кувшин, подходит к крану, наполняет кувшин горячей водой. Наливает воду в таз.

Дочь. Вплавь?

Отец. Да, черт возьми! Я всю ночь плавал среди рыхлых раздувшихся трупов. Сегодня я взглянул на реку… И мне показалось, на ней все еще качаются тени.

Она встает на колени перед отцом.

Отец (по-прежнему глядя в пустоту, моет волосы дочери). Иди сюда, Изабелла, я научу тебя плавать. Сначала нужно привыкнуть к воде. И к воздуху. И к огню. И к земле. Потому что ты должна научиться плавать где угодно, даже в этом перевернутом с ног на голову мире. Видишь, какими хрупкими стали обычные вещи в наши дни, такими хрупкими… Все потому, что им не хватает согласованности, понимаешь? А без этого невозможно удержаться на плаву. Видишь, как все тонет, видишь, как нас засасывают водяные часы. Ты должна оставаться на плаву, ты это знаешь… У тебя есть вода?

Отец перебирает мокрые волосы дочери. Время от времени окунает ее голову в таз. Она послушно соглашается со всеми капризами отца.

Дочь. Целый кувшин.

Отец. Чистый?

Дочь. Да.

Отец. Глубокий?

Дочь. Да.

Отец. В нем темно?

Дочь. Да.

Отец. Ты боишься темноты, Изабелла?

Дочь. Нет.

Отец. Это хорошо. Самое худшее для пловца — бояться черной воды.

Дочь. Я не боюсь воды. Я боюсь воздуха. Скажи, папа, в воде есть воздух?