Помоги проекту - поделись книгой:
На ее висках вздулись синие змейки, на лбу выступила испарина, из закушенной губы просочилась кровь. Писк запоздалого комара гудел, как колокол.
– Дыши, – сказала я. Она вздохнула. Потом из ее глаз хлынули слезы. Потом они иссякли. А потом она склонила голову и произнесла эти слова.
– Это так?
– Да, это так. Я чувствую это смирение.
Я расставила фигурки по-новому: лошадка и король за спиной офицера, перед ним ферзь, рядом с которым я выставила белого короля – «Это отец вашего сына» – и перед ними пешка.
– Посидите молча, глядя на эти фигурки. Возьмите эту картинку в свое сердце.
Через несколько минут она вздохнула и подняла взгляд. Я сказала:
– Для вашего сына очень важно быть ближе к отцу. А для вас – бывать в церкви, молиться за бабушку.
– Спасибо, Хозяйка Дара. Прощайте.
– Света вам, Регина Михайловна.
– Явился не запылился! – фыркнула Агаша.
– Ты как, Гриша? – спросила я.
– Да нормально все, сказал же, – уткнулся он в мою макушку.
– Ах ты, измодент, так и будешь во все дыры соваться? – кипятилась старушка. – Вон Мария Дэви Христос, еретичка поганая, конец света назначила на 24 ноября, тоже кинешься разводить?
– Агаша, ты меня накорми, напои, в баньке попарь, а потом и пытай, – миролюбиво ответил супруг.
– Нет, ты мне скажи, ты почему только о себе и думаешь? – подбоченилась та. – А если бы детей сиротами оставил?
– Делай, что должен, пусть будет, что будет, – процитировал кого-то из древних мой вояка и удрал в баню.
– А ты чего молчишь, как сирота казанская? – Агафья Даниловна не растратила воинственного духа.
– Если это моя судьба, – тихо сказала я, – то я перед ней склоняюсь…
Глава 10. Новости из прошлого
– Слышь, Донара, – жарко зашептала запыхавшаяся Агафья Даниловна, – ой, уйдем куда-нибудь, чтоб потихоньку, не могу, если не сей минут расскажу, тут и погибну!
Заинтригованная, я забросила на плечо посудное полотенце – когда за столом четверо детей и двое взрослых, после обеда всегда есть, чем заняться, – и вышла в прихожую. Агаша нетерпеливо достала из новенькой гобеленовой сумки пакетик, из пакетика пенсионное удостоверение, а из того – свернутую-скрученную газетную вырезку. На квадратике размером в салфетку была маленькая заметка об открытии отреставрированного храма в глухой деревне за сто верст от Чижевска, и фотография, на которой виднелась смутно знакомая фигура с кадилом в руках.
– Вот, – гордо сказала она. – Бонифаций.
Я сразу вспомнила своего первого визитера мужского пола. К тому времени я едва освоилась, сменив скрипучий стул школьного психолога на мягкое кресло владелицы модного салона. Здоровенный «новый русский», обложивший меня тогда в три этажа, пришел по поводу клаустрофобии. «Я не Христос, который взял разбойника в Царство Небесное», – сказала я, возвращая разгневанному здоровяку баксы. И рассталась с ним, откровенно объяснив, что не в моих силах помочь человеку, на чьей душе груз из загубленных жизней.
– Да неужто? Вроде похож, – ответила я.
– Да разве ж я бы прибежала, ежели бы не в точности разузнала! Я его видела!
– Сама, что ли?
– Ну! Это же Фрол Семенычева деревня. Там его сестры живут, а у старшей 75 лет было в субботу. Ну ясное дело, Семеныч собрался, и я с ним надумала – не дошел бы там от кумышки-то, догляжу хоть. Не успели за стол сесть, а сестры давай похваляться, мол, храм-то у нас какой, да пономарь какой, ажно в газетах прописали, ну я наутро хотя полторы версты чапать, а пошла. Да слякоть такая была, ноги в глине чуть не оставила! Дошла, а там гляжу! А пономарь-то Боня!
– Вот это новость. И давно он там?
– Да почитай года два. Кирпича всякого и припасу строительного навез, тихий ходил, слова не скажет, у соседки ихней клопы на ем разъелись – чисто курицы, а сам все постом да постом. Чуть заря, шлепал кирпичи класть. Деревня-то вся на две улицы, а у Божьего дома даже маковки вызолочены. Один храм-то на округу, попа прислали старенького, зато пономарь-то видный да непьюшший, теперь откудова только девки в церкву не прибегают, а он и не глядит ни на кого. Вот газетку у бабок выпросила, тебе показать.
– Что за подарок ты сделала мне, Агашенька, – я обнаружила на плече полотенце и вытерла слезы, – пути Господни неисповедимы, откуда только ни приходят к Нему, а дорога всем открыта.
– А я там никому ни гугу, про чего знаю, – потупилась старушка. Я обняла ее:
– Агаша, ты просто золото. Просто сыр в шоколаде. Я так тебе благодарна. Это не наш секрет. Я не сомневалась, что ты удержишь язык за зубами, но понимаю – вчера это был просто подвиг. Я тобой горжусь. Это надо отметить! – и отправила Макошу за тортом.
– А Семеныч мне сапоги купил! – похвалилась Агафья Даниловна, дуя на чай в блюдечке. – На МММ заработал! Я, говорит, не халявщик, а партнер, куплю жене сапоги, и купил!
– А чего ж не надела? – поинтересовалась я.
– Ить слякоть же, жалко, красивые больно. Я пока в старых похожу. Да и боязно как-то, что это за деньги такие шалявые, на тыщу рублей сорок тыщ набегло!
– Я понимаю вашу реакцию, как сказал бы наш последний генсек.
– Фрол говорит бумагу подписать, чтоб заложить квартиру и деньги в МММ отдать. Ты у нас ученая женщина, растолкуй, как быть-то.
– Агаша, не вздумай!
– Вот и я говорю. Пущай лучше сапоги эти обратно продаст.
– Насчет сапог это вы там сами решайте. Но деньгами лучше рисковать в том количестве, которое не больно терять. Ровно столько, сколько не жалко пустить на ветер, и можно вложить в спекуляцию.
– Ну, дочка, рассудила, спасибо тебе, теперича сама найдусь, чего Семенычу ответить! – плеснула старушка сухонькими ручками и начала сворачиваться обратно: газетку в колбаску, колбаску в пакетик, пакетик в сумку… – Слушай, Донара, забыла сказать. Сегодня к тебе не тот клиент придет, что записывался, а другой. Звонила провериться, ан у того, Владимира, он вроде одноклассник твой, помнишь, еще просился на пораньше на прием – вообще никто телефон не брал: видать, уехал куда, пришлось переназначить другому. Тоже мужского полу оказался…
Переступивший порог мужчина неотразимым шармом смахивал на актера Абдулова. На золотом брелке автомобильного ключа, небрежно зажатого в ладони, сверкнула выложенная камнями мерседесовская звезда.
– Знаете, Хозяйка Дара, я бы не пришел, если б не жена. Она у меня в холдинге главбух. Не то, говорит, плохо, что ты в казино все спускаешь, это всего лишь деньги. Но то, что пьется тебе потом в три запоя… Иди, говорит, к Хозяйке, она Ингу – тетку ее – от переломов вылечила на раз, может, и тебе поможет, не то разведусь. Люблю жену…
Визитер говорил чуть насмешливо, словно демонстрировал снисхождение к наивности доверчивой супружницы. Ингу Филипповну я тоже вспомнила – шестая коммерческая расстановка, множественные несчастные случаи. Что за день, подумала я, второй привет из прошлого.
– Как вас называть?
– Владилен Ильич.
– Как вы полагаете, к чему может привести увлечение азартными играми?
– Да раза три чуть все не спустил. Чуть бы иначе фишка легла…
– Скажите, Владилен Ильич, правильно ли назвать это внутренней нацеленностью все потерять?
Тезка вождя мирового пролетариата перестал играть бровью и задумался. Брелок качался, рассыпая искры. Мужчина поднял глаза:
– Хм, вот это попадание. Никогда не смотрел с такой точки зрения.
– Расскажите о своей семье, пожалуйста.
– Мама – актриса, роскошная женщина – сейчас во втором браке. Когда Евсею – моему старшему брату – года не было, она первого мужа, тряпку, поэта-неудачника – бросила. Сколько ни рыдал, ни до себя, ни до пацана больше не допустила, а потом он куда-то подевался. Ушла к моему отцу – он уже тогда был директором «Чижстали», через пару лет я родился. У нас потрясающе дружная семья, все выходные, все отпуска вместе. Брат холост, я полгода как женился.
Я показала на шахматные фигурки, выстроившиеся на краю покрытого черной норкой стола.
– Выберите из них себя, брата, отца, мать и ее первого мужа. Медленно расставьте их на столе, начиная с себя, подчиняясь только внутреннему чувству вот здесь, – коснулась я третьей пуговицы на его рубашке.
Не торопясь, он выбрал белого офицера – «Это я», – и поставил его у края, лицом в угол. Затем белого короля – «Это папа», – разместив его в центре столика, и угнездил слева от короля тоненького, изящного белого ферзя – «Это мама». С черным конем в руках – «Это Евсей», – он возился несколько минут, пристраивая его то там, то сям, и в конце концов оставив в стороне от белого офицера, лицом к остальным фигуркам. И черную ладью – «Первый муж мамы», – поставил неподалеку, лицом к коню.
– Положите руку на офицера. Молчите. Просто почувствуйте, что происходит с вами, – сказала я и положила ладонь на его запястье.
Спустя какое-то время дыхание его изменилось. Он сидел, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, и на его висках подпрыгивали жилки.
– Что-то происходит? Испытываешь какое-то чувство? – спросила я.
– Да. Совершенно определенно – чувство вины.
– Перед кем эта вина?
– Вы знаете, как ни странно, перед братом.
– В чем ты перед ним виноват?
Он вздернул бровь:
– Да в чем я могу быть перед ним виноват? Мы за все детство ни разу даже не подрались!
– Положи руку на коня. Посиди так немного. Дыши.
Через минуту он тяжко выдохнул:
– Во мне пляшет мысль, что я получил жизнь благодаря его несчастью.
– Что было бы для тебя – потерять в раннем детстве отца?
Владилен замер:
– Жуть какая. Только представил и чуть сам не умер.
– А если твой отец был бы другим? Больным, бедным?
– Да какая разница! – с силой сказал он. – Отец же!
– Потеря отца – страшное несчастье для ребенка. Любого отца для любого ребенка.
Он уронил коняшку:
– Никогда не думал о мамином поэте как отце Евсея.
– Подумай сейчас. Положи руку на ладью. Посиди так.
Спустя несколько минут он сказал:
– Я ощущаю страшную боль. Боль, тяжесть и скорбь.
– С этим живет отец твоего брата.
– Выходит, я всю жизнь как сыр в масле… в театры, на байдарках, по гаграм… все за их счет…
– В какой-то степени это так.
Мы помолчали.
– Неудивительно, что ты не позволяешь себе жить счастливо и полно, – сказала я.
– Но это же не моя вина, – тихо сказал он. – Я имею право жить счастливо!
– И это тоже справедливо, – согласилась я. – Положи руку на офицера и медленно, со смирением скажи брату и его отцу: «Я получил что-то за ваш счет».
Он сказал.
– Скажи матери и отцу: «Вашу вину я оставляю вам. Я только ребенок».
Это ему далось тяжелее всего. На последней фразе из его глаз покатились слезы.
Я выстроила фигурки в правильном порядке. Конь встал перед ладьей, а офицер – перед королем и ферзем, спиной к ним. Все вместе они образовали дугу.
– Скажи каждому: «Благословите меня на счастье».
Поделиться книгой: