Помоги проекту - поделись книгой:
– Здесь просто невыносимо. На меня как самосвал цемента ссыпали. Я дышать не могу!
– Прабабушке твоей после того, что было между нею и мужем, тоже счастливая жизнь не наступила. Может быть, на ней действительно есть вина. Хорошо, тогда сразу перейди к ботинкам.
Он втиснулся в Гришкины баретки и застыл. Брови его сложились домиком, на лбу выступила испарина, пуговица на манжете запрыгала от биения пульса:
– Здесь не лучше, – со страхом сказал он.
– За грехи родителей платят дети, так сказано во всех священных писаниях. Так жил твой отец. Посиди здесь, – махнула я на табуретку. Он с облегчением вылез из башмаков и рухнул в углу. Не торопясь, я выстроила обувь в другом порядке: напротив валенок, носами к носам, построила линейку из всех остальных башмаков.
– Встань сначала в кроссовки и так постой.
Он покорно влез поверх шнурков. Через пару минут, когда мимические мышцы его перестали плясать, я коснулась его плеча:
– Теперь представь напротив себя, вместо валенок, первого мужа своей прабабушки и медленно – медленно! – поклонись ему. Настолько, насколько тебе поклон покажется правильным.
Он по миллиметру сложился вдвое.
– Если появится какое-то движение, иди за ним.
Алексей тихо, растерянно проговорил:
– У меня ноги подгибаются. Мне хочется встать на колени.
– Ты можешь это сделать, – ответила я. – Руки держи впереди, ладонями кверху. Когда почувствуешь, что уже достаточно, медленно встань.
Когда он поднялся, на лице его была печаль.
– Сделай то же в каждой паре обуви.
Закончилось это не скоро, но закончилось. Он стоял в клетчатых тапках, лицо его было измученным и повзрослевшим, но – странным образом – просветленным.
– Теперь скажи первому мужу своей прабабушки: «Я отдаю тебе должное. У тебя есть место в моем сердце. Пожалуйста, благослови меня, если я останусь».
Он медленно повторил эти слова.
– Теперь скажи прабабушке и ее второму мужу: «Какой бы ни была ваша вина, я оставляю ее с вами. Я всего лишь ребенок».
Он сказал.
– А теперь представь, что ты осторожно вынимаешь голову из петли, медленно отходишь назад и оставляешь петлю висеть.
Он все это проделал.
Я усадила Алексея в кресло, укрыла пледом:
– Теперь побудь один. Побудь с этим. Оставь это в своем сердце. Ни с кем не обсуждай какое-то время. Дай этому подействовать, – и ушла на кухню.
– Вполне могло оказаться и что-то другое, – отбивалась я от мужа, которому Алексей, впервые почувствовавший себя освободившимся от тяги к суициду, «под хорошую закуску» рассказал все до последнего шнурка. – Но когда в семье столько жертв, как правило, это плата за кровь.
– За какую такую кровь?
– За пролитую. Если в семье есть жертвы, скорее всего, в предыдущем поколении кто-то совершил насилие, и особенно тяжки последствия, если это насилие внутри семьи. Вот я такой пример приведу. В нашем нищем краю в давние времена аборты не делали. Но родившихся нахлебников могли, не щадя, допустим, оставить на морозе. Сейчас это принимает другую форму – новорожденные в мусорных баках. Это явления того же порядка. Эти преступления замалчивались. И в последующих поколениях за них обязательно расплачиваются.
– Кто и как?
– Дети. Жизнями. Самоубийствами. Невозможно оставить ненужного ребенка на помойке, а через десять лет родить «для себя» и жить счастливо. За все придется заплатить, и если не самим родителям, то младшим детям обязательно. И уж, конечно, расплата неизбежна в тех случаях, когда эти жертвы остаются сокрытыми. Потому что если грех осознан, оплакан и известен, влияние его минимально. А вот семейные тайны – страшная вещь. Каждый член семьи имеет право на то, чтобы о нем помнили, чтобы его судьбу уважали. Если этого не происходит, трагические судьбы будут повторяться снова и снова.
– Точно, вот у Петра Петровича дед три жены схоронил, отец в третий раз женат, и сам он со второй женой разводится!
– Между прочим, обычай называть детей в честь родственников тоже чреват последствиями. Поскольку тогда дети чаще всего повторяют их судьбы со всеми печальными поворотами. Однажды ко мне пришел мужчина, названный именем трагически погибшего маленького братишки отца, с тем, что не может найти себе места в жизни. Сразу понятно, коли он идентифицирован с погибшим мальчиком, то и место он себе мог найти до возраста гибели того.
– И у Леши тоже повторение семейного сценария?
– Именно. Поэтому у меня сразу было предположение, что рассказ соседки отражает реальность. И коль была на то высшая воля, чтобы соседка была в доме – может быть, эта информация искала уста для того, чтобы быть высказанной.
– Неужели прошлое семьи так точно прочитывается?
– То, что было с семьей в предыдущих поколениях – это как фотография: что произошло, то и проявляется, что проявилось, то и отпечатывается. А потом по отпечатку может повториться…
– Выходит, если бы всякие там сатрапы знали, как дорого их дети-внуки-правнуки будут платить за их грехи, исчезли бы войны?
– Тоже мне новость. Да почти во всех религиях планеты дети платят за грехи отцов до седьмого колена. Знание мало кого привело к миру. К миру приводит любовь!
Глава 9. Делай, что должен…
– Дак что ж это ты Гришку-то отпустила?!
– Агашенька, ну как я могла его удержать, чем? Стоило Петрухе из Москвы позвонить, мол, макашовцы только что захватили здание мэрии, а Хасбулатов уже Кремль штурмовать собрался, он сел в «уазик» и был таков! Девчонок только потискал, даже Тошу от бабушки не дождался. Куда ты на ночь глядя, говорю, хоть рассвета дождись. Нет ведь, в пол-одиннадцатого уже дверью хлопнул.
– Ну не реви, девка, ну чай не впервой, вернется твой суженый-ряженый, никуда не денется. Сходи-ка к заутрене, свечки поставь, заступнице Матери Божьей помолись, я с детями посижу, угляжу небось. Макоша подсобит.
Всю ночь и весь день мы с Агашей провели у радиоприемника: Руцкой привел своих сторонников к Останкину, какими-то грузовиками разнес половину первого этажа, в результате на этих самых кадрах телецентр передачи свои прекратил. А на РТР все сидели какие-то политические бонзы и призывали вступиться за Ельцина.
– Ух, Гриша бы поглядел на эти рожи гладкие, небось, дома бы остался, – бурчала старушка.
Под утро передали обращение патриарха: не совершайте кровопролития! Но по всей Москве звучали выстрелы. В довершение ко всему малышки проснулись в полшестого и закатили концерт, пытаясь поделить собачью лежанку. Люшка безропотно сошла с матрасика и мирно поджидала, чтобы все как-нибудь устаканилось. Марианна, несмотря на все свое миролюбие, вышла и шлепнула обеих: дайте поспать! Те разрыдались: «А Макоша дерется!»
– Доехал, значится. Ах ты поганец! Ты на кого выводок бросил! Ты на кого жену оставил!
Агафья Даниловна, недавно ставшая нашей кумой – мы позвали ее крестной наших малюток – была свято убеждена, что без нее мы пропадем.
– Агаша, добром прошу, Донару позови!
– А правду Семеновна говорит, что всю ночь по Москве танки гнали, и Белый дом разбомбили, и тыщи народу полегло, и комендантский час завели? – Агаша, отдай жене трубку!!! Донара? Донара, ты только тихо. Все хорошо уже. Да все уже нормально, сказал. Короче, вернусь в среду. Уже здесь все затихло, все уже кончилось. Уже не стреляют!!! Леше скажи, что утром звонить буду, чтоб никуда не девался, все скажу, что делать без меня. Чтоб «Чижстали» на гаражи отгрузил не больше пяти тысяч, скажи! А то он раздаст все, а во вторник из района приедут, я у них цистерну выменял на шлакоблоки, а у меня ее на три вагона цемента поменять просят! Ладно, межгород кусается, ты там не куксись, все нормально, пока!
Я не успела ни слова вставить.
Дом затих только к ночи, когда я удалилась во флигель, где оборудован салон Хозяйки Дары.
Вот уже полгода, как моя приемная имеет очень респектабельный вид. Гриша пристроил специальную комнату к нашему сосновому дому. Я не дала обить ее вагонкой, а попросила обои – и наклеила серебряно-черные, с ракушками, немецкие. Получилось очень солидно. А очередь ко мне – запись до апреля! Сегодня звонил Вовка, одноклассник, просился как-нибудь пораньше поспособствовать, и то пришлось отказать. И хотя мне как никогда хотелось отменить визит, я все же в назначенное время отворила дверь. Коль скоро посетитель ждал возможности прийти сюда несколько месяцев, то я уж как-нибудь отодвину свою собственную головную боль на пару часов.
– Здравствуйте. Меня зовут Регина Михайловна.
У перешагнувшей порог женщины были необыкновенной красоты волосы. Роскошная копна пронизывалась сединой, которую явно никогда не маскировали. И правильно – седина придавала лицу нездешнее благородство.
– Мой сын живет как заключенный, – сказала она. – Он очень одинок, у него нет друзей. И он никуда не ходит. Он только учится. И все.
– Сколько ему лет? – Двадцать два. Последний курс.
– Поставьте на столе фигурку, которая будет символизировать вас, и положите на нее ладонь.
Ее рука гладила черную норку, драпировавшую стол. Недавно я раскошелилась на скатерть из самого благородного меха. После недолгого раздумья посетительница выбрала изящного белого ферзя, водрузив его посредине. Я положила ладонь на ее запястье и сказала:
– Теперь просто смотрите на фигурку.
Не прошло и минуты, как женщина стала меняться в лице. Я спросила:
– Что-то происходит сейчас? Просто сообщите мне.
– Я чувствую страх.
– Посмотрите в него – что это за страх?
– Одиночества? Нет-нет, теперь я осознаю: это страх потерять сына – причем абсолютно животный страх.
– Это страх сегодняшнего дня или нет?
– Нет, это ужас всей моей жизни. Как забеременела, я стала всего бояться – перехода улиц, грозы и молнии, смерти в родах. Когда сын родился, я безмерно боялась, что он умрет. И все думала, как это люди соглашаются быть родителями, это такой ужас, это такой ад. Быть матерью – это жить в страхе!
– Младенец был болен? Были реальные основания для такого страха?
– Ни малейших.
– Кто у вас в семье был одинок?
– Вроде никого. Без семьи никто не жил.
– Или умер в одиночестве?
Женщина подняла голову:
– Мамин отец. Никто не знает, как он умер, и где он умер, и когда он умер. Все, что я знаю о нем – что он в 37-м году выступил на каком-то собрании, после которого пришел домой, не разуваясь, сел у порога и сказал жене: «Соберите вещи. За мной сейчас придут». Через два часа за ним пришли и его забрали. Это было на глазах у детей.
– А что потом сталось с детьми?
– Бабушка очень боялась за старшего ребенка. Когда деда репрессировали, и за ним взяли двоюродных братьев, бабушка старшего сына стала спасать. Отправили в дальнее место, прятали у родственников. Он был очень талантливый, надежда семьи, им вся семья гордилась. А его тянуло на подвиги! В 41-м он пошел на фронт и сразу погиб. И бабушка это горе не перенесла. Она умерла в 46-м году, все надеялась, что с похоронкой ошибка, а как кончилась война, а с ней и надежда, угасла. А остальные… Младший мамин брат всю жизнь страшно пил. А мама вышла замуж за очень тихого человека.
– А отец вашего сына тоже спокойный человек?
– О да! К героям меня не тянуло!
– Регина Михайловна… Механизмы бессознательного иногда очень мудро настроены. Я задам вам вопрос. Как должен вести себя сын, если мать так боится? Сын, который любит свою мать?
– Вы хотите сказать, что он так живет, только чтобы я не боялась?
– Он все время дома, потому что, выйдя за хлебом, он…
– …может попасть под машину? Это моя тревога сделала его затворником?!
– Давай попробуем что-нибудь сделать. Поставь себя, бабушку, деда, погибшего брата матери и своего сына.
Бабушкой стала черная лошадка, а дедом – черный король, дядей – черный слон и сыном – черная пешка. Слон и пешка стояли за королем, а ферзь – за лошадкой.
– Видно, что мужчины идут за дедом, а ты за бабушкой. Положи руку на короля. Какие чувства возникают?
– Мне кажется, что я все здесь защищаю. Что здесь очень много пространства, здесь что-то очень большое: все здесь принадлежат чему-то большему. И я ощущаю чувство удовлетворения, выполненного долга.
– Теперь положи руку на лошадку.
– Я чувствую ярость, и боль, и злость на этот чертов долг. И отчаяние.
– Держа ладонь на лошадке, склони голову и скажи: «Если такова моя судьба, то я с ней смиряюсь. Если такова ваша судьба, то я склоняюсь перед ней».
– Все во мне сопротивляется этим словам!
– Решай сама. Это твой сын живет как заключенный.
Поделиться книгой: