Помоги проекту - поделись книгой:
Она взметнула на меня взгляд и яростно отчеканила:
– Я никогда его не прощу!
– Сядь на вторую табуретку.
Как тетива, натянулась ее тощая шея, подбородок вздернулся ввысь. Лишь через несколько минут она чуть обмякла и пересела.
Воздух как будто сгустился. Потрескивали последние угольки. Неподалеку заорали: «А ну пошли отселя!», собачий брех на улице превратился в визг и затих, удаляясь.
Понемногу лицо Агаши обмякло и приобрело выражение тоскливого отчаяния.
– Как тебе?
– Плохо. Как в черном колодце сижу.
– С этим живет твоя дочь. Решение в смирении. Вернись на стул.
Агафья Даниловна гордо пронесла седую голову обратно.
– Сейчас я даю тебе семь минут, – сказала я, выкладывая на стол наручные часики. – Если ты выбираешь ненависть, я больше ничего не смогу для тебя сделать. Семь минут.
Секундная стрелка прыгала по кругу как оглашенная. Старуха стиснула руки: седая голова откинута, на скулах играют желваки, на виске пляшет синяя жилка. Третья минута, четвертая… На лбу ее выступила испарина, веки сомкнулись, дыхание замерло. Пятая минута, шестая… Как можно не дышать три минуты подряд?! Стрелка отправилась в седьмой круг, когда Агафья Даниловна глубоко, судорожно вдохнула – и стиснула крестик на груди:
– Ну ладно.
Я коснулась ее плеча:
– Посмотри, как стоит пенек. Ненавидящий связан с ненавидимым крепчайшими узами, и твое горе закрывало тебе весь мир. Ты не принадлежала целиком своим второму и третьему мужьям, ты не могла быть полностью со своими детьми, потому что огромная часть твоей энергии уходила в злость. Все эти годы ты не была ни с кем, кроме ненависти.
После короткой паузы она подняла глаза:
– Может, и так.
– Повторяй за мной. Мой первый муж, я отдаю тебе честь как отцу нашего сына.
Невыносимо медленно, задыхаясь на каждом слове, но она повторила – и с должным чувством.
– Мне было очень больно.
– Мне было очень больно, – повторила она и горько заплакала.
Спустя несколько минут я протянула ей полотенце:
– Теперь скажи: твою вину я оставляю тебе.
– Твою вину я оставляю тебе, – повторила она.
– Я не сужу.
– Я не сужу.
Я расставила предметы в должном порядке. Справа от Агашиного стула поставила исполняющий роль первого супруга пенек, перед ними – табуретки, символизирующие детей, а слева – черные и синие тапки: последующих мужей.
– Теперь отойди в сторонку и посмотри на эту картину. Возьми ее в свое сердце.
Через пару минут я коснулась ее плеча:
– И когда будешь в церкви, попроси у батюшки епитимью. Судить – не наше дело. Осуждать – не наше право. Ему отмщение, и Он воздаст.
Агаша тихо заплакала, слезы скатывались мелкие, запутывались в морщинках, она смахивала их полотенцем.
– Пойду к ребятишкам, – сказала я. – Останься здесь на какое-то время. Побудь с этим.
– В Сараево даже рядовые получают знаешь какие деньги? – горячился супруг. – 1 доллар 20 центов в день! А я все-таки офицер! Между прочим, даже в Москве среднемесячная зарплата 8 долларов.
– Гриша, я не могу больше: бояться почтальонов, бояться телефонных звонков, жить от весточки до весточки. Должны же быть другие способы заработать. Говорят, закон о частной охранной деятельности должны принять. Может, это лучше?
– Караулить жирных клопов? Да ты знаешь, какая смертность среди этого ворья? Я еще понимаю голову за Родину под пули подставлять, но за чью-то «капусту»?
– Эх, милый, послушай ты жену, – сказала с порога Агаша, – а случись что, куда она с четверыми? Их же не то что прокормить – их воспитать надобно.
– Да что вы на меня напали, – вконец рассвирепел муж. – Что, меня уже послали куда? Да нас сокращают в три раза, небось вычеркнут из списков, на этом все и закончится!
– Мой Семеныч недавно рассказывал, у них в конторе машинка продается, шлакоблоки клепать. Хозяин ихний проторговался на бирже, долги у их, все по дешевке спускают. Мой-то пьянчуга все горевал, вот бы купить такую машинку-то.
– Спасибо, Агафья Даниловна, но что у меня Гриша в шлакоблоках понимает. Он же не строитель.
– Ну уважила, дорогая. Я сколько окопов вырыл? Сколько блиндажей поставил? Да нам строительное дело два года преподавали: разве можно что-то правильно взорвать, если не знаешь, где находится слабое звено?
– Правильно, сынок, – поддакнула Агаша. – Вот тоже характерная какая. И на войну нельзя, и на стройку нейди. Свести тебя с Семенычем-то?
– Давай, Даниловна. Вот завтра вечером и сведи.
– Гриша, ну что это ты купил?
– Как что? Видишь, Распутин, сверху изображен на бутылке и подмигивает.
– Ну зачем Семенычу водку несешь? Опять он Агашу гонять начнет.
– А что ты хочешь, чтоб я с ним под компот разговаривал? Я, может, еще и не пойду к нему. Я там в ларьке Лариона встретил.
– Которого, старшину?
– Его самого. Он теперь в ларечники подался. Увидел меня, обрадовался: «Давай поговорим, командир, может, возьмешься меня защищать». Достает его хулиганье.
– Григорий Алексеевич, я вам вот что скажу. Не довольно ли воевать-то?
– Ты помнишь, что от твоих запасов сто долларов осталось? Еще я у тебя на шее не сидел! Ларион сразу пятьдесят долларов положить обещал! Если не я пойду воевать, то ты пойдешь опять шаманить!
Обида оказалась такой неожиданной, что я расплакалась:
– Я не шаманка! Я психотерапевт! Я в лучших ученицах у Хеллингера была! Таких, как я, на всю Россию десяток!
– Ну не реви ты, – засуетился муж. – Ну чего ты. Ну я же хочу как лучше.
– На любой войне стреляют в обе стороны! Где тут лучше-то, между Сараево и крышей ларька? Ты хоть сходи к Фролу Семенычу-то. И вообще! Чтоб ты знал! Сколько бы ты ни зарабатывал, Хозяйка Дара все равно будет принимать посетителей! Потому что мне это нравится! Потому что я, когда на мне личина Хозяйки, людям помогаю больше, чем мне когда-либо удавалось! И нечего тебе выбирать дело по деньгам. Выбирай по душе! А деньги все равно откуда-нибудь возьмутся. Не было еще случая, чтобы мы умерли с голоду!
– Я подумаю, – мрачно сказал супруг.
Глава 8. Петля на шее
– Донара, поди сюда! – Григорий пинком распахнул дверь, ввинчиваясь в дом спиною вперед. – Прими-ка! – и разворотом он выгрузил мне в руки тщедушного паренька, которого приволок в охапке. Парнишка бессмысленно лупал заплывшими глазами.
– Гриш, это сколько вы приняли на грудь?
– Пристрой его где-нибудь до утра, – совершенно трезвым голосом попросил супруг, выпрастываясь из куртки и сгребая парня обратно. – Это Лешка, бригадир мой.
Всего за полгода мой муженек превратился из нищего мента в крепенького кооператора. В его сарае лепило шлакоблоки уже одиннадцать человек. Но что у них там завелся промежуточный начальник в чине бригадира, было для меня новостью.
Через полчаса, постелив в зале надувной матрас и накрыв посвистывающего разбитым носом хлопца клетчатым пледом, я налила мужу компоту:
– Кто это его так разукрасил?
– Я, – смущенно ответил благоверный.
– А напоил кто? – растерялась я.
– Тоже я. Я его из петли вынул. Паршивец, на работу не вышел, ну я и зашел к нему вечером. Глядь, а у него дверь открыта: записку дописал и веревку прилаживает. Сперва насовал ему малость по сусалам, а потом «Распутина» в холодильнике нашел. Только его развезло сразу, как кисель по тарелке. Побоялся одного оставлять, вот с собой и приволок. Что делать, а?
Впервые муж обратился ко мне как к психотерапевту. До тех пор, как к нашей домоправительнице Агафье Даниловне, впервые за полтора десятка лет, приехали ее дети, он разве что шаманкой меня не обзывал. Результаты моей работы не очевидны, потому что люди приходят, когда им плохо, а когда хорошо – где-то вдали радуются жизни. А объяснять мужу, что трехмесячная очередь к Хозяйке Даре – «прием только по понедельникам, очень дорого» – как раз функция результативности, мне как-то не хотелось.
– Для начала подождем, пока проснется. А там поглядим. Если у него есть шанс… Хотя… раз высшие силы привели тебя к нему – наверное, шанс есть.
По радио Пугачева заливалась: «Да-да-нет-да». Референдум насчет доверия президенту, парламенту и правительству в очередной раз перенесли. Теперь Алла Борисовна звучит на всех волнах. Я выключила новенький модный трехпрограммник:
– Леша, почему именно вчера?
– Знаете, Донара Зурабовна, я год почти с веревкой играюсь. Как 27 стукнуло, так из головы нейдет.
Маленькая собачка до старости щенок, подумала я: гость выглядел не старше двадцати. Рыжие патлы, ссадина на веснушчатой скуле, бесхитростное лицо.
– Что-то было в родительской семье, что как-то соотносится с этой цифрой? – спросила я, положив на его запястье ладонь. Леша сосредоточенно свел бровки. Затем медленно, растерянно заговорил:
– Вы знаете, действительно, никогда не задумывался. 27-летним умер бабкин отчим. В реке утоп. А через 27 лет повесился бабкин брат, а его сын в 27 лет угодил в психушку. А мой отец в 27 лет стал инвалидом и пьет с тех пор без просыху.
– А сама эта бабушка жива?
– Жива, в Соцгороде у ней избушка. Крепкая бабуська, при памяти еще.
– А что-то еще о ее родителях тебе известно?
– Чего не знаю, того не знаю. Врать не буду.
– Тогда я тебя должна попросить вот о чем. Пойди к ней и выясни все, что сможешь, о ее родителях. Для того чтобы пойти дальше, нам не хватает информации. Я жду тебя завтра. Как раз будет 27-е число…
– Торт ей припер. Так она чуть не весь одна усидела! Крутая у меня бабаня. Прошлый год еще сама дрова колола. Как раз они с Анфисой Степановной чаи гоняли, с соседкой, всю жизнь через забор живут.
– А что-то узнать удалось?
– Вот с этим пожиже. Говорит, знает только, что когда матерь ее была ею беременна, муж ее куда-то исчез. И еще не успела она бабусю мою родить, как сошлась с молдаванином, от которого потом бабкин брат и образовался. Правда, Степановна встряла, болтали, мол, не так просто муж куда подевался, а помогли ему прабабка с полюбовником, не то донесли в ЧК, не то сами загубили, но бабаня ей быстро рот заткнула – не болтай напраслину на мать, никто ничего не знает в точности.
– Напраслину, говоришь?.. Лешенька, Господь всегда посылает информацию тогда, когда она нужна. Я думаю, сейчас мы уже сможем поработать. Сделаем так. Возьми в кладовке разную обувь, неси сюда семь пар.
Алексей принес дворовые галоши, рыжие «вьетнамки», Тошкины кеды, растоптанные кроссовки, обрезанные валенки, Гришкины выходные ботинки и мои старые босоножки.
– Сними свои тапки, пожалуйста. Теперь расставь по комнате, медленно, вставая каждый раз на эту обувь и прислушиваясь к тому, что происходит в середине тебя, обувь. Валенки – это будет первый муж твоей прабабушки, кроссовки – ее второй муж-молдаванин и галоши – это будет сама прабабушка. Потом найди место для босоножек – они будут символизировать твою бабушку, дочку прабабушки. Вьетнамки – ее повесившегося брата, кеды – потерявшего разум племянника, ботинки – твоего отца. Но вначале поставь тапки – это будет твое место.
Валенки встали носами в угол комнаты. Цепочкой, след в след, как индейцы на марше, за ними выстроились галоши, кроссовки, вьетнамки, кеды, ботинки и тапки. Только босоножки застыли чуть сбоку, пятками перпендикулярно к вьетнамкам.
– Встань в валенки, – попросила я и взяла его за запястье. – Просто постой молча. Почувствуй то, что будет с тобой происходить.
Алексей подкатал брючины и забрался тощими ногами в валенки. Прошло несколько минут. Дыхание его изменилось, ноздри раздулись, губы поджались.
– Теперь скажи мне, что ты чувствуешь. Это – не твои чувства, и я прошу тебя только сообщать о них. Не пытайся в них разобраться, просто говори.
– Я испытываю очень сильное чувство. Как только назвать его – может, злость?
– Может, и злость. Значит, это чувство принадлежит первому мужу твоей прабабушки. Теперь перейди в галоши. Молча постой еще немного. Чувствуй!
Через минуту его лицо исказилось:
Поделиться книгой: