Помоги проекту - поделись книгой:
Она покорно положила руку.
– Молчи. Закрой глаза. Дыши. Что ты чувствуешь?
– Отчаяние. Черное, беспросветное отчаяние.
– Это чувства твоей матери. Она ушла, давая тебе жизнь, и не хочет, чтобы ее жертва оказалась напрасной. Теперь положи руку на синюю крышку. Закрой глаза.
Ее дыхание снова изменилось.
– Что чувствуешь?
– Тяжесть. Какую-то вину.
– Мужчина, чья жена умерла родами, нередко чувствует себя убийцей и бессознательно стремится уйти вслед за нею. Но умершие родами женщины осознают собственное достоинство и ни в чем не обвиняют партнера. Решение иметь ребенка – всегда обоюдное решение.
Я выстроила фигурки в правильном порядке: отец и мать за спиной дочери, впереди которой стоит внучка.
– Положи руку на свою крышечку. Дыши. Повторяй за мной: «Моя дорогая мама, то, что ты дала мне, было не напрасно».
– Мамочка, все, что ты дала мне, было не напрасно.
– «Я уважаю твой дар и его цену и принимаю его с любовью. Я сделаю из своей жизни что-нибудь хорошее в твою честь».
Она медленно повторила фразу за фразой.
– Что ты чувствуешь?
– Как-то… неопределенно…
– Скажи: Я поживу еще немного, а потом тоже умру.
– Я поживу еще немного, а потом тоже умру, – сказала Сонечка и разрыдалась. Через несколько минут я протянула ей полотенце:
– Как теперь?
– Теперь я чувствую покой.
– «Дорогая мама, посмотри благосклонно на мою дочку».
– Дорогая мама, посмотри благосклонно на мою дочку, – повторила она и счастливо улыбнулась.
– Да, вот ты уже чувствуешь, как все становится на свои места. Теперь просто посиди, глядя на это построение. Это решение для тебя. Возьми это в свое сердце.
Спустя несколько минут она глубоко вздохнула и подняла голову:
– Вы знаете, я чувствую такое умиротворение…
– Каждый, кто берет, должен уважать дар, который получил, и дарителя.
Мы помолчали.
– Помни о своем обещании.
– Никогда не забуду, – сказала она.
– Да будет с тобой Свет, София, – поднялась я и вышла. Нестерпимо хотелось в дальнюю комнату на восемь унитазов.
Когда я вернулась, все четверо сидели, сгрудившись на одной койке.
– Что это было? – подступила ко мне шустрая Любаня.
– Это был сеанс психотерапии. Расстановка семьи по Хеллингеру.
– И что теперь?
– Теперь бы малышку ее к груди приложить. Так быстро, скорее всего, не сработает, но попробовать бы хорошо.
– Ночной медсестрой сегодня Евлампьевна: такая жаба, разорется, без врача, мол, не просите, – сказала Надежда.
– И уговаривать не будем. Пошли своруем, – неожиданно предложила Вера.
– А как угадать, которая Сонькина? – спросила Люба.
– Моя с краю, около стоек с капельницами, – сказала Соня. – Я на нее все время хожу смотреть из моечной, там в стене дырка есть здоровая, вроде окна для посуды.
– Ты иди в моечную, я тебе в дырку малышку подам, вот здорово, что найти легко, – обрадовалась Любаня, – а если меня там застукают, скажу, так, зашла на свою поглядеть.
Через пять минут они вернулись, взмокшие, несчастные:
– Не вышло, застукала, зараза.
Надежда полезла в тумбочку:
– Сейчас я ее отвлеку, – сказала она, достав очередную банку с этикеткой «Яблочный сок», и отправилась к выходу. – Тут кумышка. Мой говорит, всегда с собой брать надо, дурак-дурак, а умный. Верка, а ну за мной, как дойдет, девчонок свистнешь.
Прошло не меньше часа, пока в дверь просунулась Вера:
– Девчонки, вперед!
Соня с Любой вылетели, как пробка из шампанского. Я перекрестилась.
Через минуту они вернулись с тугим свертком. Малышка была синюшно-бледной.
– Она вторые сутки даже плакать не может, – шепнула Люба.
Соня развернула малышку, прижала к себе, достала грудь. Мы затаили дыхание. С бурого соска прямо в крошечный ротишко сползла капля. Через невыносимо огромный промежуток времени ротик открылся и принял в себя каплю, другую, Сонечка, сжимая сосок, пыталась его пристроить в губки-ниточки, с ее ресниц капали слезы, из соска дождем лилось молоко, ребенок принимал каплю за каплей и вдруг схватил материнскую грудь и задергался всем тельцем, как розовый червячок, вбирая жизнь и силу.
Любаша бочком-бочком исчезла в дверях. Через пять минут все трое, обнявшись, стояли на пороге, упиваясь зрелищем триумфа веры, любви и надежды.
Тусклое утро обещало перейти в солнечный день. Фонарь за окном покачивался, освещая результаты трудов счастливых папаш. На заснеженном газоне каким-то из них было аккуратно вытоптано «Спасибо за дочку!»
– Можно я ее Донарой назову? – сказала Соня, лишь на рассвете вернувшая на место свою малютку.
– Тогда уж лучше Бертой. В честь Берта Хеллингера, автора этой методики.
Надежда, раздавленная похмельем, сказала:
– А ты еще говорила, в первый день чтоб ребенка давали. Мой бы точно алкоголиком стал. Сцежусь, сразу вылью, а то чей-нибудь малыш еще сопьется.
– Тапкина, на процедуры! – прогремело в коридоре.
Мы чокнулись яблочным соком и пошли занимать очередь.
Глава 7. Скандал в благородном семействе
– Гриша, а правду по телевизору говорят, что ваучер скоро будет как «Волга» стоить?
– Что-то мне не верится. Вряд ли, Агафья Даниловна, – ответил супруг, принимая аккуратные кульки, похожие на батоны колбасы. Пристроив под мышкой сладко сопящих Веронику и Владиславу, он пошел к нашему новому бревенчатому пятистенку.
– Дрыхнуть будут часа четыре, – довольно объявила Агафья Даниловна. – Давай сами попаримся, спящих-то папаша небось укараулит!
И мы вернулись в благоухающую деревом новенькую осиновую баньку.
Через полчаса, наливая травяной чай в огромную чашку, Агаша ответила на мой немой вопрос:
– Это у меня рак был. Ровно сорок пять лет нонче, как мне правую грудь удалили. Говорили, двух годов не протяну, ан гляди, всех пережила. Зачем только так жить, одной-то…
– Неужто Фрол Семеныча выставила?
– Вытуришь его, как же, зальет глаза да топором машет. Что с него толку. Вот и толкусь у тебя, спасибо не гонишь.
– Господь с тобой, Агаша, ты моя спасительница по дому, я без тебя в три дня бы пропала. А что, детей-то у вас не было?
– Ах, Донара, Фрол у меня третий супружник. А деток у меня двое, сын от первого и дочь от второго. Бросили меня дети-то. Сын двадцать лет на Сахалине, дочь семнадцать лет в Казахстане, по первости хоть на именины звонили, а как я с фабрики ушла, десять лет тому, и позвонить некуда. Дома телефона нету, а адрес они, видать, помнить не хотят.
Мы помолчали, допивая мятный настой. Потом я спросила:
– Агаша, ты бы хотела что-то изменить?
Она подняла выцветшие глаза:
– Я отдала бы левую грудь.
– Ты уже достаточно заплатила в своей жизни. Но сейчас ты столкнешься с болью, от которой когда-то, может быть, отвернулась. Готова ли ты к этому?
Схватив нательный крест, Агафья Даниловна зашевелила губами. Я огляделась: в просторном предбаннике очень кстати стояли шесть новеньких табуреток. У печи лежала охапка поленьев, топырился березовый пенек, невесть зачем затащенный хозяйственным Тошей, чернела кривая кочерга.
– Пусть будет что будет, – сказала Агаша.
– Дети спят, а и проснутся, Гриша в баню же не зайдет. Фигурки дома остались, ну да ведь нам результат важен, а не антураж. Расскажи о своих браках.
– В восемнадцать лет, уже сиротою, я вышла за Тимофея. Война была, его не взяли – пальцев на ноге не было. Родила Мишу, а через полгода у меня титьку-то и отрезали. Сперва говорили, мастит, потом – рак. Через месяц Тимофей меня бросил. Первый парень был на деревне, зараз женился на дочке председателя, а мне папаша ейный паспорт справил: катись, мол, отседова, чтоб не сглазила, полчаса те на сборы и трояк на дорогу.
– Уехала?
– Куда ж было деться, сгноил бы. Да и так чуть не сгинула. Подались мы с Мишенькой в Чижевск, устроилась гильзы точить, сынок оставался в бараке, смотрела за малышами барачная приживалка, вечно пьяная, как выжили, до сих пор дивлюся. Хлебнули лишенька. Только через пять лет, когда ко мне мастер наш посватался, вздохнула: комнату дали, а через год и Таня родилась. С Ильей Василичем мы двадцать лет прожили – ни хорошо ни худо. Помер в семидесятом. Через пару лет дети разлетелись кто куда. В восьмидесятом сошлась с Семенычем, не посмотрела, что пьет тошней верблюда. А все ж не одна…
Мы помолчали. Угли в печи подернулись пеплом, пахло свежим деревом, где-то неподалеку безостановочно брехала собачья свадьба.
Я поднялась с единственного стула:
– Поставь вместо себя этот стул, вместо Тимофея – пенек, за Мишу и Таню – табуретки, за Илью Васильевича и Фрола Семеновича – черные твои и синие мои тапочки. Слушай себя вот здесь, – и я коснулась ее выцветшего халатика посредине груди. – Медленно, не торопись. Чувствуй.
Пенек встал прямо у ножек стула. Табуретки замерли далеко позади гнутой фанерной спинки, тапочки приземлились изрядно в стороне – черные слева, синие справа, носами к стенкам.
– Сядь на стул.
Я положила руку на Агашину прозрачную лапку.
– Молчи. Просто чувствуй.
Через несколько минут Агаша начала раскачиваться взад-вперед, лицо ее приобрело выражение исступленной ненависти – и странным образом стало моложе.
– Что ты чувствуешь?
– Что готова убить Тимофея собственными руками.
– Теперь сядь на табуретку. Молчи.
Агаша замерла на сосновой трехножке. Потекли минуты.
– Обрати внимание – твои руки сжаты в кулаки.
Она опустила сощуренные глаза на стиснутые пальцы:
– Я и сама как один большой кулак, – процедила она.
– С этим живет твой сын. Вот что происходит с твоей ненавистью к первому мужу – она возвращается к тебе от детей. Для тебя решение в смирении.
Поделиться книгой: