Помоги проекту - поделись книгой:
– Деньги отнеси в церковь. Я не могу их взять.
– Да что ты заладила за бабки. Давай лепи уже.
– Скажи, Бонифаций, а братья-сестры, жены-дети у тебя есть?
– Да какие жены, шалавы одни. Мать вот есть, богомолка. А так один я как перст.
– Положи руку на фигурку ладьи и закрой глаза.
Он затих до самых крокодиловых ботинок. Люшка перестала пружинить холку и опустила уши. Я вернула ладонь на его запястье:
– За кровь, которую ты пролил, ты начал платить уже сейчас. Это есть для тебя милость Божья. Если бы у тебя были младшие, платили бы они. До седьмого колена. Если только мать что отмолит… Что сейчас у тебя с рукой?
– Разламывает прям, и шевельнуть не могу, только кровь тикает.
– Это все, что осталось от твоей души.
Я убрала руку:
– Больше мне помочь тебе нечем. Я сказала, а ты услышал.
Лютеция растянулась на ковре, положив на лапы лохматую башку.
Боня открыл глаза:
– И приговор обжалованию не подлежит?
– Ну, Христос на кресте взял разбойника в Царство Небесное. Но я – всего лишь человек.
Мы помолчали. Парень сгреб доллары, посмотрел на них с тоскливым недоумением и сунул в карман.
– Прощай, Боня.
– Прощай, Хозяйка Дара.
Агаша, белая как простыня, плакала посреди кухни.
– Незнай что делать-то. И выйти боюсь, и стоять тошно. Господи Боже ж ты мой, и что бы мы с таким сделали, кабы не Люшка?
– Не было никакой опасности. Больше полагайся на Господа, и будешь безопасна.
– И чего теперь будет с этого бандюка?
– Ах, Агаша, Ему отмщение, и Он судья. Это не наше дело. Забудь, милая, и главное, Грише не проговорись. Иначе больше мы ни одного человека не примем. А кому-то ведь и помогаем. Просто этот – не наш, ему если что и поможет, так Божий храм да материна молитва.
Агафья Даниловна поставила чайник, чиркнула спичкой, достала чашки:
– Все ж таки жалко, что Гриша на Люшу не поглядел! Да разве это собака? Это не собака, а сыр в шоколаде! Поумней каких других людишек будет!
Люшка довольно засопела у холодильника.
– Косточку ждешь, моя ласточка? Куплю, мигом подхвачусь, погоди малость!
Псина разочарованно вернулась на коврик.
– Такое впечатление, что она правда все понимает, – сказала я.
– Да ты в уме ли, девка! – обиделась старушка. – Да Люша… как его… Лифшиц среди собак!
– Может, Эйнштейн?
– А твой Эйнштейн может тапочки в зубах принести?
Я признала свое поражение.
Глава 6. Похищение младенца
– Тапкина, на процедуры! – гаркнула тетка в белом халате.
– Я Лапочкина, – пискнула хорошенькая роженица с задорным «ежиком» на голове.
– Ну Тапочкина, – прогудела бабища.
Софья сползла с кровати и поплелась в процедурную. Соседки – кроме нас с Лапочкиной, там были еще трое, как на подбор, Вера, Надежда и Любовь, переглянулись:
– Жалко девчонку, – сказала Вера, интеллигентная дама без возраста, кандидат наук «по картошке».
– Того и гляди грудь прооперируют, – вздохнула Надежда, пожухшая блондинка лет тридцати, мастер с какого-то завода.
– Сиськи у нее как каменные, – поддакнула Любовь, разбитная продавщица из овощного.
Я пристраивала в тумбочке свои пожитки, полмесяца меня тут точно продержат, пусть и родила я на рассвете вполне благополучно. Наверное, в прошлом веке я бы через час после родов побежала косить. Хотя в декабре косить нечего…
– Донара, а тебе когда кормить принесут?
– Надеялась, что как всем, назавтра, а говорят, раз двоих родила да раньше срока, только на третий день, – ответила я.
– Девчонки, чего скажу-то. СССР отменили! – объявила Любка.
– Как это? – подняла голову Надежда.
– Мой сейчас приходил, говорит: три мужика поехали в лес и отменили СССР!
– Правда, – сказала Вера. – Мой тоже рассказывал. Ельцин, Кравчук и Шушкевич. В Беловежской пуще.
– И что сейчас будет? – спросила Люба.
– Да ничего, – сказала Надежда. – Пограничных столбов не напасутся, и рубль везде денежка. А и уйдут – меньше нахлебников будет. А мой балбес, видели, пришел рука в гипсе? Додумался вчера, сказали, что я рожаю, так он залез на дерево прямо перед родовой. А как увидел кровь да услышал крики, потерял сознание и с дерева сверзился!
– Хорошо еще голова цела осталась.
– А что дурацкой голове сделается! Там кость одна!
Вера подхватилась к двери:
– Сонечка, ты чего?
Софья держалась за облупленный косяк, бледнее больничной наволочки:
– Они сказали, до утра вряд ли доживет.
Бутылка из-под кефира, которую я прилаживала под кроватью, покатилась по драному линолеуму:
– Это она о чем?
– Давай, ляжь скорее, не слушай их, они и сбрешут – не вспотеют, – Любка захлопотала, укладывая ее, раздевая, укрывая.
– Она уж десятый день лежит, ее девочка есть отказывается, ни грудь не берет, ни бутылку, на одних капельницах жива, вроде и болезни никакой найти не могут, а не ест, – сказала Надя, разливая по граненым стаканам яблочный сок из трехлитровой банки. – Надо допить, девчонки, а то до завтра пропадет.
Софья уткнулась лицом в подушку, спина ее тряслась.
Господи Боже мой, надеюсь, молоко не пропадет, подумала я и тронула ее за плечо:
– Соня, может, я смогу помочь?
– А ты что, педиатр? – повернула она голову.
– Нет, я… специалист широкого профиля. Хуже ведь уже не будет, может, попробуем?
– Я на все согласна, – всхлипнула Соня.
– Девочки, пока к вам одна очень важная просьба: молчите, не пророните ни звука, – сказала я и усадила Софью на стул. – Я расспрошу тебя о твоей семье.
– У тебя и супруга это первый брак?
– Да.
– Расскажи о родителях мужа и своих.
– Свекровка со свекром вместе с пятого класса, дружно живут, позавидуешь. А моя мама умерла, когда меня, единственную, рожала. Папочка – он парашютист был, альпинист, мотогонщик – разбился недавно, полгода не прошло. Он маму очень любил, так больше и не женился. Я вся в него – и мотогонки, и альпинизм…
Я огляделась. На всех тумбочках стояли бутылки с молоком-кефиром, и под каждой койкой красовалось по две-три уже вымытых, у Надежды выстроилось несколько банок с этикеткой «Яблочный сок».
– Может быть, у кого-нибудь помада найдется?
– На, держи, – протянула мне пластмассовый футлярчик Любаня.
– Сегодня к нам еще будут заходить?
– Может, часа через три только, Вериного сына принесут, а пока не должны. Одиннадцатый час уже, – заинтригованно сказала Надежда.
– Соня, сходи умойся, попей водички. Погуляй минут десять. Вера, можно я бутылки возьму?
– Бери, конечно, – растерянно ответила она.
– Хочешь банку от сока? – спросила Надя.
– Спасибо, банка не подойдет, – сказала я, рисуя на бутылках бордовой помадой точки-глаза и черточки-рты. – Вот если сможешь пристроить на горлышках что-нибудь разноцветное, ты мне очень поможешь. Надо, чтоб отличались друг от друга.
Любка вытащила откуда-то горсть «ассорти»:
– Не успела схомячить, мне Витька втихаря по веревке поднял, – сказала она, шустро разворачивая яркие фантики.
Соня вернулась, когда на стуле выстроились глазастые бутылки с разноцветными шляпками.
– Сонечка, выбери отсюда, – показала я на шеренгу молочной тары, – себя, дочку и своих родителей.
– Бутылка с белым фантиком буду я, с синим папа, с зеленым мама, с розовым дочка.
– Теперь поставь на стол себя, зажми в руке, закрой глаза и молчи, – сказала я и накрыла своей ладонью ее запястье.
Лампочка в палате была ватт на шестьдесят. Мои домашние семь свечей и то давали больше света. Наконец лицевые мышцы Софьи расслабились, дыхание изменилось.
– Теперь поставь на этом столе всех остальных. Медленно, подчиняясь только тому, что услышишь отсюда, – и я коснулась середины ее груди.
Она плавно, как во сне, принялась за перестановку. В конце концов бутылки выстроились как по линейке: в дальнем углу, спиной ко всем, «мама», в затылок к ней «отец», затем – спиной к «отцу» – бутылка с розовой крышкой и на небольшом расстоянии – бутылка под белым фантом.
– Это называется «поезд смерти», – сказала я. – Уходит твоя мама, за нею идет супруг, не смирившийся с потерей, и туда же следуешь ты. А твоя дочь словно говорит: «Лучше я, чем ты, дорогая мама», – и, преграждая тебе дорогу, готова умереть ради того, чтобы ты жила.
Тоненькая шейка дернулась:
– Из-за меня погибла мама, и из-за меня умирает моя малышка?!
– Может быть, здесь есть решение, – сказала я. – Может, не поздно еще. Положи руку на зеленую, мамину крышечку.
Поделиться книгой: