Помоги проекту - поделись книгой:
— И я убил ее. О, как я был жесток! Я изуродовал это красивое тело, чтобы больше никто не увидел этой, хотя бы мертвой, красоты… никто… Я успел еще отдать дочь на воспитание женщине, которая уехала в Петербург. Я хотел, чтобы ничто не связывало меня с городом, в котором я перенес столько ужасного. Потом я заявил — и только неделю тому назад вернулся из Сибири, где был на каторжных работах долгие десять лет…
Он помолчал.
Приехал и убедился, что моим страданиям нет конца. Я разыскал дочь. Она служит в кондитерской продавщицей.
И я увидел «ее», увидел свою Ольгу, которую убил тогда в порыве гнева и отчаяния. Тот же овал лица, те же руки, тонкие и изящные! Манеры, рост — словом, все-все было в ней то же, что у матери…
Он застонал.
— О-о, ведь, я же убил ее. Убил… Ольгу… А когда третьего дня она пришла ко мне, я опять ее убил, и вот вчера…
Он заволновался и перестал говорить.
Я понял все. Очевидно, образ жены, воскрешенный похожей на нее дочерью, породил галлюцинацию вторичного убийства. Я решил им заняться, а пока просил его не волноваться и принимать то, что я ему пропишу. Он молча согласился, и я стал выписывать рецепт.
В приемной что-то стукнуло. Я удивленно поднял брови. Мой пациент поднялся.
— Простите, доктор, — сказал он расслабленным голосом, — я так вас утомил.
— Полноте, полноте, — ласково похлопал я его по плечу. — Скоро мы будем молодцами, опять сбреем бороду и помолодеем.
Он уныло улыбнулся. Я проводил его до передней и прошел через кабинет в приемную. Там никого не было.
Но то, что я увидел, заставило похолодеть мое сердце.
Я страстный любитель старинных миниатюр. В моей коллекции есть много экземпляров, которые вызывают зависть не у одного антиквария. Но я человек обеспеченный — и отклонял всякие предложения продать некоторые из них, хотя бы за очень круглую сумму.
Все миниатюры стояли у меня в стеклянном шкафу в гостиной. И вот теперь я увидел, что стекло ловко вырезано, а лучшие мои экземпляры исчезли. В безумном отчаянии бросился я к звонку, кричал и чуть не плакал от обиды.
— Андрей, кто тут был?
Бледный и взволнованный лакей сообщил мне, что вместе, по крайней мере — одновременно, с тем стариком, который был у меня в кабинете, приходил еще какой-то господин; что он ждал до последнего времени и исчез как-то таинственно, то есть потихоньку ушел… Ушел и унес мои миниатюры.
Я разослал погоню по всем направлениям, но безуспешно…
Я прошел в кабинет и сел за стол. В кабинете было накурено и против меня как будто все еще звучала плавная, размеренная речь моего пациента.
Одна мысль вдруг поразила меня: не сообщник ли вора сидел здесь и разводил мне рацеи из собственной жизни?
Я был задет за живое. Как я, психиатр, не смог отличить действительно больного человека от ловко играющего свою роль жулика?! Нет, быть не может… Хотя…
Я встал и прошелся по кабинету.
С одной стороны, каким же ловким, умным и талантливым нужно быть, чтобы рассказать — и «так» рассказать — мне все это.
С другой — как мог рисковать вор тем, что я могу отпустить пациента и пригласить его? Да и этот сигнальный стук, после которого заторопился старик…
Не знаю, не знаю, не знаю…
Полный горя от потери дорогих мне вещей, с тяжелым сомнением на душе, сидел я на оттоманке.
Нет, должно быть, мне этого не решить!..
Этот вопрос разрешил мне — и притом чрезвычайно просто — мой приятель-адвокат, который зашел навестить меня как раз в эту минуту. С мельчайшими подробностями передал я ему и весь рассказ старика, и все, что произошло.
— Позволь, — возразил мой друг, — ты точно помнишь, что он говорил про убийство, совершенное именно 10 лет тому назад?
— Точно.
— И то, что дочь была не только похожа на мать, но и одинакового с ней роста? И то, что она служит в кондитерской?
— Да, да…
— Но, в таком случае, как же могла десятилетняя девочка быть одного роста с матерью? Как могла она походить на нее, как две капли воды? Как могла служить продавщицей? Очевидно, твой пациент врет!
Я бросился в полицию. Дрожащими руками раскрыл альбом и на третьей же странице увидел моего пациента. Он оказался весьма и весьма знакомым полиции. И что был на каторге — не врал.
ИСПОВЕДЬ СУМАСШЕДШЕГО
Если вы думаете, что сумасшедшие не отдают себе отчета в своих поступках, то очень ошибаетесь. Я, например, сумасшедший и великолепно знаю, что я — сумасшедший. У меня бывают моменты, когда возвращается прежнее состояние духа, когда я могу спокойно говорить с людьми обо всем, что их интересует, и говорю об этом так, что непосвященный никогда не заподозрил бы во мне сумасшедшего.
Я вполне сознательно, во всеоружии критической мысли встречаю переход этого «нормального» состояния в мое обычное — состояние помешательства.
Прежде всего, я начинаю чувствовать в себе присутствие чьей-то посторонней воли, которая бродит во мне, как молодое вино, щекочет мои нервы, побуждая их на неожиданные эксцессы. Первое время это даже доставляет удовольствие. Хочется кричать, танцевать, строить потешные рожи… Затем начинаются муки. О, этот огонь неудовлетворенного чувства! С пеной у рта, бешено вращая глазами, я стучу кулаками в стену, я кричу до хрипоты, чтобы слышал весь мир, но стены не пропускают звуков.
Бешенство мое растет. Все силы ада кричат в моей душе. Каждый атом моего тела трепещет и сгорает от неизбывной муки… И тогда ко мне приходит она.
Когда я решил убить ее, мне пришла в голову мысль симулировать сумасшествие. На помощь явилась наследственность. Я вспомнил, что мать моя — истеричка, а отец — алкоголик, что один из моих кузенов идиот, а другой окончил жизнь самоубийством. «Великолепно, — сказал я. — Все складывается весьма благоприятно для моей цели. Я — сумасшедший. — Я невменяем. Меня не приговорят, как обыкновенного убийцу».
И я стал притворяться. Притворяться! Я не знал, что носил в себе зародыш настоящего безумия.
Однажды за обедом, на котором присутствовало много гостей, я сказал моей жене, что она похожа на мокрицу. Перед этим я говорил с одним солидным упитанным господином о внешней политике. Я видел, что все переглянулись. «Ага, — обрадовался я, — клюнуло! Скоро я буду иметь возможность задушить вот этими руками существо, которое называется моей женой и которое всегда напоминало мне кошку». Вы знаете, что кошку приятно мучить? Приятно душить эту гибкую отвратительную гадину, чувствовать, что тело ее извивается в ваших руках, тщетно стараясь избежать смерти.
Есть женщины, похожие на кошек, и моя жена была кошка, настоящая кошка с фальшивыми глазами, в которых всегда тлело томление похоти. Я дрожу. Я снова переживаю тот незабвенный чудесный момент.
Несколько случаев, подобных вышеописанному, создали мне репутацию «ненормального». Жена начала избегать меня, приняв постное выражение оскорбленной невинности. Родственники стали поговаривать о том, чтобы засадить меня в больницу. Все это подхлестывало мою злобу, мою жажду мести. Я неоднократно, сидя один в кабинете, приходил в безумный восторг от одного предвкушения мести. Я начинал громко смеяться и делать гримасы. «Теперь, — думал я, — меня примут за сумасшедшего. Я спокоен за себя. Способность симуляции — это особенность тонкого интеллекта. Бедные убийцы, которые, убив, прячутся, а будучи пойманы, с, тупой покорностью идут на виселицу!»
И вот настал, наконец, момент. Я пришел к ней ночью в спальню. Она лежала передо мной, раскинув белые пухлые руки, сбросив с себя во сне одеяло и обнажив здоровое, пышное тело, созданное для похоти и страсти. Я невольно залюбовался ею. Она была прекрасна, как объект для мучений. Бешеный восторг охватил меня и я, трепеща от счастья и ненависти, уносимый могучим потоком чувств, сдавил ее белую, нежную, как пух, шею, сдавил судорожно, вложив в это движение всю душу и все силы. Явись ко мне в этот момент смерть, я сказал бы:
— Ты пришла вовремя: мне ничего больше не нужно. Я счастлив!
Я душил ее, и чем больше содрогалось ее тело, тем ярче и горячее было мое счастье, счастье ненависти и мести. Океан наслаждения поглотил меня и, когда я очнулся, она была мертвой.
Я в доме умалишенных. Я отдаю себе отчет в своем поступке и ничуть не раскаиваюсь, и ни одно угрызение совести не тревожит моей души, ибо за моей спиной стоит великолепный адвокат — наследственность. Иногда ко мне приходит она. Тогда меня охватывает сожаление о том, что я не могу задушить ее вторично.
МЕСТЬ
Директор сыскной полиции Арман Болье сидел в своем кабинете, просматривая деловые бумаги.
Сегодня он был в каком-то особенно плохом настроении. Тени мрачных предчувствий длинной вереницей ползли в его сознании, и от этого все казалось бесцветным и ненужным: и скучные деловые бумаги на письменном столе, и солнечный, весенний день, глядевший в окно и звучавший бесчисленными невнятными голосами пробуждающейся жизни.
Несколько раз он оставлял в покое различные «донесения» и смотрел в окно на синее небо, на молодые, опушенные зеленью деревья.
Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть.
— Я слушаю…
— Говорит Шапюи. Сегиль арестован и через несколько минут будет доставлен в сыскное.
— Где вы арестовали его?
— В кафе «Жерар». Приказаний пока никаких?
— Пока никаких.
Болье повесил трубку и, встав, начал ходить взад и вперед по кабинету.
— Наконец-то пойман! Сколько усилий, сколько хитростей было потрачено агентами на поимку этого важного преступника!..
Сам министр юстиции неоднократно справлялся у него о судьбе розысков. Превосходно!
Вошедший в кабинет дежурный чиновник доложил, что преступник в антропометрическом кабинете.
Болье прошел коридор и вступил в комнату, где на стенах висели оттиски, стояли различные приборы для измерения, и увидел высокого, элегантно одетого господина, спокойно, почти презрительно смотревшего на полицейских. Сегиль был решительно красив. Его овальное, обрамленное черной бородой лицо выражало большой ум и твердую, стальную волю.
— Обыщите, — приказал Болье.
Двое агентов поспешно принялись за дело, и через две-три минуты он с интересом рассматривал отобранные вещи.
Бумажник был туго набит кредитными билетами; только в одном отделении нашлись два письма. Болье быстро пробежал первое, и выражение удивления появилось на его лице. Странно! Кого напоминает почерк? Затем эти слова: «Арман уехал… Буду одна… твоя Симона». Странное совпадение.
Болье отложил первое и взял второе.
Из сложенного надвое почтового листка выпала фотографическая карточка молодой красивой женщины. Холодный пот выступил на его лбу: в молодой женщине он узнал свою жену — Симону. В следующий момент, вполне овладев собой, Болье отдал распоряжение о водворении Сегиля в камеру предварительного заключения и, вернувшись в кабинет, сообщил по телефону судебному следователю.
— Послушай, Симона, — говорил Болье, мешая ложечкой чай, — как ты вообще находишь брюнетов? Жгучих брюнетов с черной бородой и красивыми цыганскими глазами?
— Как я нахожу брюнетов? Но ведь ты, Арман, не брюнет.
— О, я знаю, ты любишь только меня. Согласись, однако, что есть люди более интересные, чем я. Я стар… занят делами… часто не бываю дома…
— Ты задаешь мне странные вопросы…
— Странные? Совершенно верно! Кстати, известный аферист Сегиль пойман и был обыскан в моем присутствии… Отчего ты побледнела, Симона?
— Мне что-то нездоровится…
— …Найдена карточка красивой молодой женщины, удивительно похожей на тебя.
— Похожей на меня?
— Как две капли воды. Конечно, это совпадение, Симона, но совпадение удивительное. Представь себе, на шее этой женщины тот же медальон, что я подарил тебе ко дню твоего рождения…
«Удивительно слабый народ — эти женщины», — с презрением думал Болье, приводя в чувство Симону.
ГЛАЗ СТАРУХИ
(
Вдвоем ходили мы на «работу», г-н студент, потому что и веселее, и не так страшно, да и в случае чего, если дело неудачей кончится, уйти легче. К тому же товарищ мой, Андрей Спичкин, был парень силы удивительной, смелый, как черт, и безбожник, каких теперь не сыщешь. В нашем деле с Богом не проживешь. Сдается мне что, ежели бы люди по-настоящему в Бога верили, не было бы на земле ни убийства, ни грабежа. Который человек не совсем Бога забыл, так тот, ежели на «дело» идет, особливо в первый раз, все боится, как бы гнев Божий его не покарал, а потом удивляется, что гнева нет. Ну, раз Бог по башке громом не ахнул, значит, можно. И пошла писать! Вот как оно бывает, г-н студент…
Правду я говорю? Человек вы, надо быть, очень ученый; но и вы, сдается мне, ни столечко в Бога не верите?
Вот видите! Ну, а у простого человека от безверья к убийству — шаг. Многое сходило нам с Андреем с рук, много ограбили мы людей и так пообтерлись, что ни страха, ни совести не чувствовали. Несколько убийств было на нашей душе, ежели только душа у нас была, а то правильнее сказать, что души у нас и в помине не было, и много еще убийств принял бы я на себя, когда бы судьба не помешала. А дело было так. Задумали мы с Андреем один купеческий дом ограбить, богатый был дом и стоял совсем на окраине города в глухом переулке, где больше пустырей было, чем жилых домов.
Дознали мы все: и сколько в доме людей, и когда хозяина нет, и кто в гости ходит, — все до мелочей повысмотрели. Сыщики и те лучше бы не обработали. Ждали мы только случая, что бы в гости нагрянуть, повернее дельце сварганить, а случая все нет и нет. Что ни день, то у купца или гости, или приказчики из лабаза — не подступиться. Хотели было уже совсем от своего отказаться, досадно уже становилось, что время даром потеряли, а случай тут и подвернись: купец по делам в другой город укатил, захватив и своих молодцов из лабаза. В доме же остались только старая служанка да мать купца — древняя старуха, богомольная весьма, все по церквам ходила. Спичкин все до тонкости обмозговал. Он и собаку, что на цепи во дворе купца бегала, так приручил, что как увидит нас, хвостом вилять начинала. И вот вечерком подошли мы к дому. Дело было в октябре — дождь, слякоть, ветер такой, что насквозь прохватывал, каналья… В переулке темень, хоть глаза выкалывай, — все одно будет; одно слово — воровская ночь.
Спичкин подставил мне спину, я на него и через забор.
Упал на сухие листья, прислушался: все тихо, только собака целью громыхает, почуяла… На этот случай был у меня кусок мяса припасен. Бросил я его псу, открыл калитку и пропустил Спичкина. Остановились мы и начали думать, как в доме пробраться: ежели в дверь, то такой шум поднимется, что и за версту услыхать, потому изнутри-то дверь болтами железными заперта; в окно лезть тоже не способно — ставни закрывают…
Стали мы ходить вокруг до около. Вдруг Спичкин зацепился за что-то ногой. Присмотрелись: лестница. К голубятне приставлена, что под самой крышей. Так было темно, что сразу не заприметили, а лучшего, кажется, сам дьявол бы не выдумал. Поднялись мы на крышу, с крыши на чердак, с чердака по витой лесенке в какой-то чулан, а в чулане том всякая снедь: и окорока, и колбасы, и бутылки с настойкой. Приложились мы к ним раза два, закусили колбасой и за работу. На наше счастье, дверь чулана оказалась не запертой. Вышли мы в темный коридор, прислушались: тишина такая, что слышно, как сердце в груди колотится. Сдается мне теперь, что сердце оттого так сильно колотилось, что предчувствие было скверное, а тогда только одно и было на уме, как бы получше все сработать. Пошли мы в темноте наугад, руки протянув вперед, чтобы лбом не стукнуться. Надо вам заметить, г-н студент, что нам не очень и страшно было, потому что хорошо знали, на что идем. Во втором этаже была одна старуха-купчиха, а что могла сделать с нами женщина, слабая, старая такая, что от щелчка в труху бы рассыпалась?
Нащупали мы, наконец, какую-то дверь. Спичкин тихонько приотворил ее, и увидели мы: комната, надо быть, спальня, в углу старинные образа, лампады теплятся, а на коленях перед образами старуха, молитву шепчет, крестится истово да поклон за поклоном бьет.
Спичкин толкнул дверь сильнее и вошел в комнату, нарочно стуча сапогами, чтобы услыхала старуха. Я за ним следом. Так всегда было, что Спичкин первым начинал. Но старуха продолжала молиться, не замечая нас. Тогда Спичкин подошел к ней и тронул ее за плечо. Не меняя положения, она повернула голову в нашу сторону. На нас глянули строгие, мутно-голубые глаза, в которых не было ни капли страха.
Лицо сморщенное, серьезное, иконописное, — можно сказать.
В деревнях такие старухи попадаются. Лицо во всех отношениях примечательное. А главное — ничуть не перепуганное.
— Вот что, бабушка, — начал Спичкин, — ты не притворяйся, а говори-ка лучше, где деньги.
— Кто вы такие?
— Гости с проезжей дороги. Ну, старая, живее поворачивайся, отпирай свои сундуки — нам некогда. Мы сюда пришли не для того, что бы с тобой разговоры разговаривать.
Поделиться книгой: