Помоги проекту - поделись книгой:
Таким образом, экономка и лакей не могли быть дома в момент убийства.
Подписав протокол, следственные власти удалились. Ушел с ними и агент. Но он скоро вернулся и вступил с экономкой в продолжительную беседу. Он долго расспрашивал ее о ее положении, ее родных, потом вдруг вынул из бумажника листочек шелковой бумаги, протянул его к ней и спросил:
— Скажите, пожалуйста, не получал ли покойный писем, которые пахли так, как эта бумага?
Экономка внимательно понюхала бумагу и ответила:
— Как же! Получал. За последнее время несколько раз получал. Еще я все удивлялась, как эти письма сильно пахнут.
— А вы не знаете, от кого он получал эти письма?
— От кого? Право, не знаю; только не от невесты.
— У него была невеста?
— Да. Инна Карстен. Только на конвертах, которые так пахли, были выдавлены буквы «А» и «Д».
Агент задумался. Он сразу потерял охоту продолжать беседу, простился с экономкой и ушел.
Он взял извозчика и поехал в один из лучших парфюмерных магазинов города. Там он подал продавщице листочек шелковой бумаги и попросил ее определить, какими духами эта бумажка надушена.
Продавщица долго нюхала бумажку, потом дала ее понюхать другой продавщице и, наконец, уверенно сказала:
— Это духи «Беттерфлэй», из лаборатории доктора Фрика.
— Могу я у вас получить флакон этих духов?
— К сожалению, нет. Доктор Фрик не продает свои изделия торговцам.
— Благодарю вас!
Агент раскланялся и отправился прямо к доктору Фрику.
— Могу я видеть доктора Фрика? — спросил он у одного из служащих.
— Доктор у себя в кабинете. Как прикажете о вас доложить?
Агент отдал свою карточку. Через несколько секунд он сидел в кабинете доктора Фрика.
— У меня к вам, доктор, есть небольшая просьба, — начал он.
— Я к вашим услугам, — любезно отозвался доктор.
— Вы изготовляете особые духи: «Беттерфлэй»…
— Да. Но… — доктор в недоумении смотрел на агента сыскной полиции, который вдруг заинтересовался духами.
— Вас удивляет, что я спрашиваю вас об этих духах? — сказал агент, угадав мысли доктора. — Дело в том, что я сейчас веду одно расследование, в котором единственной путеводной нитью могут служит ваши духи.
— Что же я могу для вас сделать?
— Я попросил бы вас, по возможности, указать мне, кто у вас постоянно берет эти духи.
— Это нетрудно, — сказал доктор, нажимая кнопку звонка. — Духи «Беттерфлэй» обходятся довольно дорого, их покупают немногие любители. Они почтя все принадлежат к числу моих постоянных покупателей. Сейчас, я велю дать вам книгу, в которой записаны все эти покупатели.
Через несколько минут книга лежала перед агентом и он немедленно в нее углубился.
Под буквой «Д» он сразу нашел имя, которое подходило под инициалы таинственных писем: «Баронесса Анна фон Дризе». Там же был обозначен адрес баронессы. У других покупателей буквы не совпадали с инициалами писем.
Агент записал адрес баронессы, поблагодарил доктора и отправился к ней.
По пути он заехал в полицейское управление и взял с собой полицейского офицера.
Теперь он ясно представлял себе ход дела.
Вулков хотел жениться… об этом узнала баронесса… она забросала его письмами… потом приехала к нему сама… объяснение… выстрел… в камине сжигаются письма…
К баронессе агент вошел один. Полицейский остался на улице.
На вопрос, дома ли баронесса, важный лакей ответил, что баронесса дома, но нездорова и никого не принимает.
Агент достал свою карточку и велел передать баронессе, что ему необходимо ее видеть по неотложному делу.
Через несколько минут баронесса его приняла. Это была красивая, стройная женщина с бледным лицом, на котором темными пятнами резко выделялись огромные глаза.
Баронесса вошла в приемную и молча остановилась у дверей. С ней в комнату ворвался пряный запах «Беттерфлэй».
Агент почтительно поклонился и заговорил, не спуская глаз с лица баронессы:
— Простите, баронесса, но я должен был вас видеть. Мне нужно передать вам очень важное поручение от моего друга, фабриканта Вулкова…
При этих словах баронесса покачнулась, еще шире раскрыла глаза, протянула перед собой руки и сдавленным голосом побормотала:
— Нет… нет… эго невозможно…
— Почему невозможно? — с искусственным спокойствием спросил агент. — Почему Вулков не мог поручить мне поехать к вам?
— Потому что… он… я ничего не понимаю…
Баронесса несколько пришла в себя, но все-таки глядела на своего странного посетителя с крайним изумлением. Агент спокойно продолжал:
— Ведь, насколько я знаю, Вулков — ваш хороший знакомый. По крайней мере, вы были с ним очень дружны до его помолвки с Инной Карстен?
— Да… да… но… я поссорилась с ним…
При этих словах баронесса опустилась в кресло и отвернулась от агента. Он сделал к ней несколько шагов и медленно, но решительно спросил ее:
— За что вы застрелили Вулкова?
Этот вопрос был так неожидан, что баронесса потеряла всякое самообладание. Она вскочила, а потом истерически разрыдалась.
Агент налил в стакан воды, дал ей выпить несколько глотков и, когда она начала успокаиваться, тихо сказал:
— Вы понимаете, баронесса, что я обязан вас арестовать?
Едва шевельнув бескровными губами, баронесса ответила:
— Понимаю.
— Другого исхода нет.
Она беззвучно прошептала, как автомат:
— Другого исхода нет.
Агент участливо взглянул на нее:
— Баронесса, если вам угодно, вы можете написать письма и переодеться.
Баронесса бросила на него благодарный взгляд, медленно повернулась и вышла из комнаты.
Агент размеренными шагами принялся ходить по приемной. Изредка он подходил к дверям, за которыми скрылась баронесса.
Она поняла его. Через четверть часа за дверями раздался выстрел.
Вскрытие показало, что баронесса застрелилась из того же револьвера, из которого был убит Вулков.
ПАЦИЕНТ
(
— Я вас слушаю, — сказал я и плотнее уселся в кресло.
Длинными желтыми пальцами начал он скручивать папироску. Видно было, как он волнуется. Руки у него тряслись, и весь он был какой-то растерянный и жалкий.
Пока он, просыпая табак и портя бумажки, делал себе огромную несуразную папироску, я внимательно рассмотрел его.
Передо мной отдел старик из типа таких стариков, которым можно дать 50–60 и которым зачастую под 40. Борода — не то рыжая, не то серая — клочьями облепила грязный подбородок, точно приклеенная скверным парикмахером на любительских спектаклях. Мокрые усы и редкие встрепанные волосы могли навести на мысль, что перед вами сидит алкоголик. Так не без некоторого чувства брезгливости подумал и я, но… но сейчас же убедился в ошибочности своего предположения.
Наши глаза случайно встретились. На меня выпукло смотрели серые, бесцветные глаза с выражением какой-то сознательной внутренней работы. Я как-то съежился и отвернулся.
Очевидно, он давно уже переживал что-то.
Сюртук у него был грязный и галстук смятой тряпкой болтался на шее.
Он вставил папиросу в обкуренный пенковый мундштук и два раза судорожно затянулся.
— Доктор, — начал он хриплым, трескучим голосом, — вот уже два дня, как у меня дома творится что-то неладное. Каждый вечер приходит она ко мне и вот тут…
Он опять глубоко затянулся.
Я психиатр. Здесь, за этим вот столом, я видел тысячи больных, одержимых видениями и галлюцинациями. Очевидно, передо мной один из таких.
— …Вот тут начинается самое страшное. Собственно, в том, что она приходит, нет ничего особенного, так как это моя дочь родная, единственная дочь, но каждый раз, как она уходит…
Снова глубокая затяжка.
— …Каждый раз, как она уходит, у меня начинается истерика. Но и тут нет ничего особенного. Наши семейные дела дают достаточный повод к этому…
Комната наполнилась густыми волокнами дыма. Меня начинал раздражать этот изнервничавшийся человек. Но иметь дело с такими людьми — моя профессия, и я решил терпеливо слушать.
— А третьего дня я убил ее, — как-то неожиданно разгораясь, вдруг выпалил он и снова потух.
Я подскочил в кресле.
— Послушайте, это слишком, — сказал я. — Вы говорите это мне, постороннему для вас человеку, обязанному по закону сообщать о преступлении. Я помогу вам, если вы чувствуете себя не совсем здоровым, но согласитесь — вы должны были заявить об этом властям, если не хотите скрывать преступление. А раз вы сказали мне…
— Да, но дело в том, что вчера она опять пришла ко мне.
Я понял, что имею дело с сумасшедшим. Мне стало стыдно своих слов, и я участливо посмотрел на своего собеседника.
— Не волнуйтесь, — мягко сказал я. — Не волнуйтесь и расскажите, как все это произошло. Мы все разберем, все обсудим…
Он горько усмехнулся.
— Да я нисколько и не волнуюсь. Вот вы меня считаете сумасшедшим, а между тем, вчера я видел ее собственными глазами, говорил с ней, а на прощанье поцеловал ее в знак примирения… А третьего для я убил, убил ее.
— Послушайте, — сказал я, — расскажите мне все подробно. Ну, как ваши дела с ней. Ведь я, — я коснулся его рукава, — ведь я вам хочу только добра. Доверьтесь мне!
Он помолчал. Меня начинала интересовать эта жалкая фигура. За пеленой из дыма сидел он, сгорбившись, и подавленно ворочал своими выпуклыми глазами. Папироса его потухла, он сбросил пепел и начал тихим-тихим голосом и растягивал слова:
— Еще лет десять тому назад был я свеж, юн и полон энергии. Волосы у меня были густые, бороду я брил и мог считаться если не красивым, то во всяком случае человеком, могущим обратить на себя внимание. И вот это внимание оказала мне красивейшая женщина нашего города. Все прекрасное, что может дать небо человеку, а в особенности женщине, все эго было у нее в изобилии. Идеально сложенная, с тонкими изящными чертами лица — она вся была, как богиня. Грациозный ум, искрящееся остроумие и глаза… Да, эти глаза отняли не одну ночь сна и у меня, да и у всех молодых людей нашего города… Но… Доктор, скажите, какая женщина прекрасна без «но». Точно для окончательной отделки вкладывает природа в душу идеальнейшей женщины что-нибудь порочное. И — странное дело! — ее порочность только обостряла ту страсть, которая охватила всех нас. А что Ольга была порочна — говорило в ней все. И ее зовущие глаза, и ее походка, вся такая сладострастная и пьянящая. Я опьянел, ее хмель опутал мое сердце и волю — и отрезвел я только некоторое время спустя, когда было уже поздно.
Он говорил плавно. Как-то странно было слушать эту связную речь из уст душевнобольного. Но я знал много подобных примеров и теперь, слушая его, я верил, что был он когда-то и юн, и бодр, и красив.
— Да, было поздно… Но я… я все же благодарен ей за те минуты, когда, охваченный безумным порывом, я осыпал ее поцелуями — и она мне отвечала. Она лгала. Теперь я это знаю. Но тогда… тогда я был счастлив. Пусть ласки ее были лживы, пусть вся она — олицетворение порока… Она за это наказана. А в то время я жадными глотками пил счастье и забывал все на свете. Мы уходили в дальний лес на той стороне Волги. Сосны приветливо гудели нам своими вершинами, ласково улыбались из-под елок грибы, все цвело и пело — и пела в душе моей любовь к ней, к этой… Ну да я, доктор, вас утомляю этими «поэзиями». Словом, я сделал ей предложение, она дала согласие — мы повенчались. А на другой день она мне изменила.
Передо мной развертывался роман обычного типа с пламенной любовью и «изменницей». Но в кресле у меня было так уютно, он рассказывал так увлекательно, что я слушал с удовольствием. Кроме того, я был уверен, что меня никто не ждет, так как звонка в прихожей я не слыхал.
Мой собеседник скрутил себе новую папироску и, затянувшись, продолжал:
— Она изменила мне и сделала это так цинично, так грубо, у меня же в доме, что я хотел тут же убить ее и умереть. И… и не мог сделать этого. Ее дьявольская красота, ее зовущие глаза сделали из меня зверя — и я схватил ее в объятия. Для меня начиналась жизнь, полная мучений. Каждый день я просыпался с мыслью убить ее — и каждый раз падал к ее ногам, покоренный ее красотой… и… порочностью. Это была тысяча и одна ночь Шехерезады. Только сказки, которые рассказывала мне жена, были чудесными гимнами телу, это был какой-то вихрь наслаждений страсти. Так продолжалось несколько месяцев — до тех пор, пока она не сообщила мне, что она беременна. И я решил убить ее на другой день после родов.
Я удвоил внимание.
— И я убил ее на другой день после родов. Бледная и изможденная, лежала она, когда я вошел к ней в комнату. И когда она увидела меня, увидела мой взгляд, она поняла все. Поняла… и страшный вопль огласил нашу маленькую спальню. Такой вопль, который стоит у меня в ушах все время, который я не мог забыть на каторге, который я слышу теперь…
Он схватил себя за голову и некоторое время молчал. Молчал и я, не желая тревожить беднягу.
Поделиться книгой: