Герой

– Потому что я считаю идиотизмом распространять ваши представления среди людей, не имеющих с вами ничего общего? Я ненавижу вмешательство в чужую жизнь. Ради Бога, позвольте людям жить, как им хочется, и если мы получаем удовольствие от шкварок и жести, не мешайте нам получать его.

– Я хочу дать беднякам понятие о высоких идеалах, – настаивала Мэри.

– Думаю, хлеб и сыр принесли бы им больше пользы.

– Мой дорогой Джейми, по-моему, ты говоришь о том, чего не понимаешь, – добродушно заметила Мэри.

– Не забывайте: мисс Клибборн так много лет бескорыстно помогает бедным!

– Моя совесть говорит мне, что я права, – добавила Мэри, – и, как видишь, мистер Драйленд согласен со мной. Я знаю, что ты желаешь людям добра, Джейми, но едва ли в должной степени понимаешь, о чем речь, поэтому нам лучше поговорить о чем-нибудь другом.

Глава 7

На следующий день Мэри пришла в Примптон-Хаус. Полковник Парсонс кивнул ей, когда она поднималась по подъездной дорожке, и снял очки. Входную дверь в этой спокойной округе не запирали ни на замок, ни на засов, и Мэри вошла в дом.

– Как дела, дорогая? – спросил полковник, улыбаясь от удовольствия, потому что любил ее, как дочь.

– Я решила прийти, чтобы поговорить с вами наедине. Джейми нет, верно? Я видела, как он прошел мимо нашего дома. Я стояла у окна, но он не поднял головы.

– Наверное, задумался. В эти дни он весь в себе.

Вошла миссис Парсонс, и при виде Мэри ее лицо озарила улыбка. Она нежно поцеловала девушку.

– Джейми, к сожалению, нет.

– Мэри пришла поговорить с нами, – объяснил полковник. – Она не хочет, чтобы теперь, после возвращения мальчика, мы заподозрили, будто она пренебрегает нами.

– У нас никогда не возникло бы такой мысли, дорогая Мэри. – Миссис Парсонс погладила ее по волосам. – Вполне естественно, что о нем ты думаешь больше, чем о нас.

Мэри замялась.

– Вам не кажется, что Джейми изменился?

Миссис Парсонс бросила на нее быстрый взгляд.

– По-моему, он стал более молчаливым. Но ему так много пришлось пережить. Кроме того, теперь он мужчина, а уезжал от нас мальчик.

– Вы считаете, что я по-прежнему небезразлична ему? – Голос Мэри дрогнул.

– Мэри!

– Разумеется, небезразлична! – воскликнул полковник Парсонс. – Он постоянно говорит о тебе, и его слова не оставляют сомнений в том, что он любит тебя. Правда, Фрэнсис?

Искренне привязанный к Мэри, старик не видел в поведении сына ничего странного.

– Почему ты задала этот вопрос, Мэри? – Миссис Парсонс насторожилась.

Благодаря женской интуиции она заметила, что отношение Джейми к нареченной изменилось. Но ей не хотелось думать, что он стал безразличен к Мэри. Для таких перемен нашлась бы сотня причин, но, возможно, они существовали только в ее воображении.

– Он не такой, как прежде! – воскликнула Мэри. – Не знаю, в чем дело, но чувствую это по его поведению. За вчерашний вечер он произнес лишь несколько слов.

Вечером Джеймс обедал у Клибборнов.

– Возможно, ему все еще нездоровится. Рана дает о себе знать.

– Я пыталась свести все к этому, но он, похоже, через силу говорит со мной. Он изменился. И, боюсь, я больше не нравлюсь ему.

Мэри переводила взгляд с полковника на его жену, а они в смятении смотрели на нее.

– Не сердитесь на меня. Кроме вас, мне не с кем поговорить об этом, и я знаю, что вы любите меня. И я отношусь к вам как к родителям. Не скажу дурного слова о маме, но с ней я не могу говорить. Она только посмеется надо мной. И доведет меня до слез.

– Конечно, мы хотим, чтобы ты доверяла нам, как родителям, Мэри. Мы оба любим тебя не меньше, чем Джейми. И всегда видели в тебе нашу дочь!

– Вы так добры ко мне!

– Твоя мать чем-то расстроила тебя?

Мэри замялась.

– Вчера вечером, после того как Джейми ушел, она сказала, что, по ее мнению, он не любит меня.

– Ох, я знала, что все идет от твоей матери! Она всегда завидовала тебе. Полагаю, она думает, что он влюблен в нее.

– Миссис Парсонс! – взмолилась Мэри.

– Знаю, ты не выносишь, когда кто-то дурно отзывается о твоей матери, и поступаю неправильно, огорчая тебя, но она не имела права высказать такое предположение.

– Ее предположения – еще не все. Я чувствую это.

– Уверен, Джейми питает к тебе самые нежные чувства, – подал голос полковник Парсонс. – Вы не видели друг друга пять лет и за это время не могли не измениться. Даже мы иной раз чувствуем, что Джейми теперь другой, правда, Фрэнсис? Какие же они еще дети, Фрэнсис! – Полковник Парсонс рассмеялся добродушно и заразительно. – Только позавчера Джейми подошел к нам с печальным видом и спросил, как, по нашему мнению, ты относишься к нему.

– Правда? – В голосе Мэри слышалось радостное удивление. Она так хотела поверить словам полковника. – Но он же видит, что я люблю его. Может, он считает меня бесчувственной… Как я к нему отношусь? Да я умру, если он разлюбит меня.

– Дорогая моя Мэри! – Слезы хлынули из глаз миссис Парсонс. – Не говори так! Уверена, он не может не любить тебя, ты такая хорошая и нежная. Вы оба что-то напридумывали, а он еще и нездоров. Наберись терпения. Джейми застенчивый и сдержанный. Он к нам еще не привык. Не знает, как показать свои чувства. Но это произойдет, и скоро.

– Разумеется, он любит тебя, – поддержал жену полковник Парсонс. – А как же иначе? Будь я молодым, сходил бы с ума от желания жениться на тебе.

– А я, Ричмонд? – улыбнулась миссис Парсонс.

– Пожалуй, мне пришлось бы пойти на преступление и жениться на вас обеих.

Они посмеялись над милой шуткой полковника, радуясь возможности разогнать сомнения.

– Вы мне так дороги, – Мэри поцеловала старика, – а я такая глупая девочка. Я поступила неправильно, дав волю воображению.

– Ты должна быть очень смелой, став женой кавалера креста Виктории. – Полковник похлопал ее по руке.

– Да, он показал себя героем! – воскликнула Мэри. – И он такой скромный, будто не сделал ничего особенного и так мог бы поступить каждый. Наверное, в глазах Господа нет более благородного поступка, чем попытка спасти своего товарища ценой собственной жизни.

– Для тебя, Мэри, это должно служить гарантией того, что Джейми никогда не сделает ничего злого или бесчестного. Доверяй ему и прости маленькие недостатки, которые есть у всех. Уверен, он любит тебя, и скоро вы поженитесь и будете совершенно счастливы.

Лицо Мэри вновь потемнело.

– Он здесь уже три дня, но ни слова не сказал о женитьбе. Ничего не могу с собой поделать… я так напугана! Хочу, чтобы он что-нибудь сказал… хоть слово, как-то показал, что я небезразлична ему. Он, похоже, забыл, что мы обручены.

Полковник Парсонс посмотрел на жену, умоляя ее взглядом успокоить Мэри. Миссис Парсонс опустила глаза. Она была смущена.

– Вы не презираете меня за то, что я так говорю, миссис Парсонс?

– Презираю тебя? Как это возможно, если я люблю тебя всем сердцем? Мне поговорить с Джейми? Уверена, он изменится, когда поймет, что из-за его нерешительности ты чувствуешь себя такой несчастной. У него самое доброе сердце в мире. За всю жизнь он никогда никого не обидел.

– Ничего не говорите ему, – ответила Мэри. – Все это ерунда. Не хочу, чтобы его побуждали ухаживать за мной.

Тем временем Джеймс задумчиво бродил по округе. Один невысокий холм сменялся другим, открывая прекрасные виды на тучные кентские поля, окруженные дубами и каштанами. Принадлежали они богатым землевладельцам, и каждое поколение холило и лелеяло их, ухаживая за полями, как за садом. Но при этом исчезало ощущение естественности и свободы. Везде чувствовалась рука человека – и в аккуратности, и в тщательном обустройстве, так что пейзаж своей выверенностью напоминал картины художников-классиков. На полях ярко зеленели всходы нового урожая, на пастбищах в траве цвели лютики; не думая о черноте ночи, они радовались солнечному свету, как раньше дождю, несущему жизнь. Пушистая головка одуванчика, увлекаемая ветерком, проплыла мимо, как символ жизни человека – игрушка судьбы, неспособная устоять перед малейшим дуновением, движимая одной целью – рассеять семена по плодородной почве, чтобы они проклюнулись следующим летом, дали жизнь цветку, воспроизвели себя и умерли.

Джеймс наконец решил, что уже вечером должен расторгнуть помолвку с Мэри. Он не мог тянуть с этим. Каждый день усугублял тяжесть ситуации, уже не представлялось возможным откладывать обсуждение свадьбы, и он не мог предложить Мэри ничего, кроме дружеских чувств. Джеймс видел все ее достоинства: искренность, честность, естественность, стремление все сделать правильно, милосердие, каким она представляла его себе, доброту. Джеймс считал себя безмерно обязанным Мэри за любовь к его родителям и заботу о них. Он с радостью поблагодарил бы ее за это и многое другое и согласился бы видеть в Мэри очень близкого друга, даже сестру, но Джеймс не любил ее. И мысль о браке внушала ему только отвращение. Да и Мэри, казалось Джеймсу, не любила его по-настоящему. Он знал, что любовь совершенно отличается от привязанности, на которую только и способна Мэри. Она любила его за достоинства ума, за достижения в жизни, более или менее сносные манеры и безупречный моральный облик.

– Она любит меня не больше, чем Десять заповедей! – раздраженно воскликнул он.

Мэри тянуло к нему по привычке, ради соблюдения приличий, потому что так принято. Любовью это и не пахло. Он пренебрежительно пожал плечами, подыскивая подходящее слово для определения этого довольно приятного, но не возбуждающего чувства. Джеймс, когда-то охваченный страстью, боровшийся с ней, как со смертным грехом, наконец-то убил ее, чувствуя, что она, как коршун, впилась ему в горло и пила его кровь. Вот почему Джеймс знал, что любовь – это огонь в жилах, неудержимое влечение, исступление, безумие. Это любовь тела, состоящего из плоти и крови, чувство, которое дарует жизнь или убивает. Ее основа – секс, но не отвратительный и аморальный, а тот, что представляет собой источник жизни. Женщина желанна, потому что мужчина любит ее тело; ее губы алые и страстные, потому что он целует их; волосы – роскошные, потому что он касается их руками, погрузив в живое золото.

Джеймс остановился, умершая любовь ожила и теперь терзала его душу, как хищник – пойманную добычу. Он застонал от внутренней боли, от горькой радости. Да, такова истинная любовь. Смущало ли его, что той женщине чего-то недоставало? Он любил ее, потому что любил, любил со всеми ее недостатками. И, несмотря на мучительную сердечную боль, искренне благодарил ту женщину, потому что она научила его любить. Да, она причинила ему страдания, но дала силу вынести их. Возможно, разрушила ему жизнь, но показала, ради чего стоит жить. Что значат агония и муки в сравнении с ослепляющей страстью, которая позволила ему почувствовать себя богом? Только влюбленный вправе сказать, что он живет, потому что каждый момент его жизни насыщен и ярок. Джеймс чувствовал, что более всего ему дороги воспоминания о том месяце, пронесшемся, как миг, когда он видел мир во всем его великолепии, сверкающим многообразием красок, поющим и радующимся так, как это бывает только в юности.

И Джеймса не задевали гадкие названия, которыми оскверняли это заветное чувство, это жгучее желание. Вульгарные люди называли это блудом, краснели и отворачивали лица, стыдясь его в своей глупости. Они не знали, как потрясает человека страсть, потрясает до самого основания. Ничтожества, боящиеся взглянуть жизни в лицо. Сентиментальные дураки, считающие нечистым все, что связано с телом. Они покрывали наготу Афродиты лохмотьями собственной моральной нечистоплотности. Они перемывали кости великим любовникам древности, пока Клеопатра не стала героиней ханжеских романов, а Ланселот – идеалом нравственности. Ох, мать-природа, верни нам нашу свободу, силу мышц и юмор! Из-за его недостатка мы гибнем от ложного стыда, наши фиговые листочки показывают наше бесстыдство всему миру. Научи нас, что любовь – не мишура, а божественный огонь, зачинающий детей, научи нас не позорить наши тела, потому что они прекрасны и чисты, как и все твои творения. Научи нас вновь в своей милосердной доброте, что мужчина создан для женщины. Его тело – для ее тела. И тому, что плоть не может быть грешной.

Научи нас также поменьше разглагольствовать, даже служа тебе. И хотя мы выдаем себя за пророков и им подобных, позволь нам иногда высмеивать наши величественные особы.

На обратном пути мысли Джеймса вернулись к вчерашнему обеду у Клибборнов. В гости позвали его одного, и, войдя в гостиную, он нашел там лишь Мэри и полковника. По заведенной привычке миссис Клибборн появлялась после прихода последнего гостя, полагая, что только так можно добиться необходимого эффекта. Полковник надел очень высокий воротничок, отчего его голова напоминала экзотический цветок на длинном белом стержне. Недавно выкрашенные волосы и брови блестели, как смазанные маслом локоны юной еврейки. Выглядел он образцовым денди, вплоть до перстней и надушенного носового платка. В его поведении соединялись вежливость и снисходительность. Рядом с ним Мэри казалась простушкой. В вечернем платье она явно чувствовала себя не в своей тарелке, ибо предпочитала дневные наряды. Ее непринужденные, отчасти даже мужские движения никак не сочетались с шелковым платьем, плохо сшитым и не подогнанным по фигуре; кружева и ленточки совсем ей не шли. Она выглядела как инородное тело в этой комнате, декорированной по безвкусным канонам псевдомоды, с портьерами и китайской тонкой бумагой, неудобными маленькими стульями и шаткими столиками. Все свободные места занимали фотографии миссис Клибборн – миссис Клибборн стоя, сидя, лежа; миссис Клибборн в фас, с поворотом лица в три четверти, в профиль; миссис Клибборн в этом наряде и миссис Клибборн в том наряде, миссис Клибборн серьезная, задумчивая, чуть улыбающаяся, смеющаяся; миссис Клибборн, демонстрирующая прекрасные зубы, округлые руки, роскошные плечи; миссис Клибборн, одетая с головы до пят; миссис Клибборн, раздетая, насколько позволяли приличия.

Наконец красавица вплыла в комнату, шурша шелком и показывая свои внушительные прелести. Она чуть припудрила волосы и действительно выглядела великолепно.

– Только не говорите, что я заставила вас ждать, – промурлыкала она. – Никогда себе этого не прощу.

Джеймс ответил с подобающей вежливостью, и они сели за стол. Разговор шел о высоких материях, ничего другого и не ожидалось от людей, следующих моде хотя бы в том, что они поздно обедали. Они обсуждали Литературу, имея в виду последний роман, Живопись, то есть Королевскую академию, Общество, состоящее исключительно из тех их друзей, которые держали кареты. Миссис Клибборн, естественно, сказала, что Джеймс, конечно, не сможет уделить ей внимание, поскольку все его мысли наверняка заняты Мэри, после чего постаралась сделать все, чтобы он общался только с ней.

– Наверное, ты находишь наш городок таким унылым, – простонала она. – Боюсь, ты помрешь здесь от скуки. – Тут она свысока оглядела дочь. – Ох, Мэри, почему ты надела это ужасно безвкусное платье? Я же столько раз говорила тебе – выбрось его, но ты никогда не обращаешь внимания на советы твоей бедной матери.

– Обыкновенное платье. – Мэри опустила глаза, засмеялась и чуть покраснела.

Миссис Клибборн вновь повернулась к Джеймсу.

– Думаю, для женщины большая ошибка отказывать себе в красивой одежде. Я уже старая, но всегда стремлюсь выходить к людям в самом лучшем виде. Реджи никогда не видел меня в безвкусном платье. Правда, Реджи?

– Любое платье тебе к лицу, любовь моя.

– Ох, Реджи, не говори этого в присутствии Джеймса. Он видит в своей будущей матери старую женщину.

Потом, уже в конце обеда:

– Не засиживайтесь за вином. Я совсем заскучаю, если развлекать меня будет только Мэри.

Миссис Клибборн питала к Мэри теплые чувства, когда та была маленькой девочкой, которую она могла изредка погладить по голове и отослать прочь в случае необходимости. Но Мэри выросла, стала проявлять характер и теперь вызывала у миссис Клибборн только досаду. Имея высокие моральные принципы, Мэри с негодованием отказывалась потакать маленьким хитростям матери. Определив границу между добром и злом, она не нарушала ее и не потворствовала желаниям миссис Клибборн. Мать же видела в этом непослушание, граничащее с преступлением. Дело дошло до того, что Мэри дерзко осудила театр, обожаемый матерью. Миссис Клибборн чувствовала, что дочь видит ее насквозь, разгадывает все маленькие уловки и хитрости, особенно если мать намеревается что-то сделать исподтишка. Удручало миссис Клибборн и то, что Мэри не унаследовала ее приятной внешности, и стареющая тщеславная красавица нисколько не сомневалась, что дочь злорадствует, подмечая каждую новую морщинку, появляющуюся на ее лице. При этом миссис Клибборн немного боялась дочери. Такую кротость и такой добрый нрав сокрушить нелегко, и, нанося удар, она старалась не только уязвить гордую душу, но и приободрить себя.

Когда дамы удалились, полковник протянул Джеймсу отвратительную сигару.

– А теперь угощу тебя отменным портвейном.

Он аккуратно, стараясь не пролить ни капли, наполнил стакан и с гордостью протянул Джеймсу. Тот помнил историю Мэри о докторе и, пригубив портвейн, в душе согласился с ним. Не приходилось удивляться, что этот портвейн не шел на пользу больным.

– Отличное вино, не правда ли? – продолжал полковник Клибборн. – Оно хранится у меня в погребе не один год. – Он покачал стакан, чтобы насладиться ароматом. – Я получил его от моего давнего друга, герцога Сент-Олфертского. «Реджи, мой мальчик, тебе нужен хороший портвейн?» – спросил он. «Хороший портвейн, Билл? – воскликнул я. Я всегда звал его Билл, знаешь ли, а его имя – Уильям. – Кто же отказывается от хорошего портвейна, Билли, старина!» «Что ж, – ответил герцог, – у меня есть портвейн, который я могу тебе предложить».

– Так он торговал вином? – поинтересовался Джеймс.

– Торговал вином! Мой дорогой друг, он герцог Сент-Олфертский. И купил винный погреб у одного австрийского дворянина. Так что портвейна у него было хоть залейся.

– И это его портвейн? – Джеймс разглядывал мутную жидкость на просвет.

Потом полковник вытянул ноги и заговорил о войне. У Джеймса война сидела в печенках, и он попытался сменить тему, но полковник Клибборн непременно хотел рассказать участнику войны, как, по его мнению, ее следовало вести. И Джеймсу, изумленному и возмущенному, пришлось смириться и выслушать поток глупейших рассуждений. Джеймс не мог взять в толк, как человек, проведя всю жизнь на службе, не знает основных принципов ведения боевых действий. Но, уже научившись придерживать язык, он не прервал полковника. Наградой его терпению стал бородатый анекдот, который вспомнил старый кавалерист. За анекдотом последовали истории, уже лет тридцать переходившие из гарнизона в гарнизон. От историй полковник плавно перешел к своим любовным похождениям времен далекой юности. Полковник, вероятно, пользовался необычайным успехом у женщин: он знал все о забытых балеринах семидесятых и с чувством пересказывал скабрезные сплетни тех лет.

– Ах, мой мальчик, в мое время мы погуляли на славу. Скажу тебе без ложной скромности: до свадьбы я не пропускал ни одной юбки.

Когда они вернулись в гостиную, миссис Клибборн встретила их томной улыбкой и усадила Джеймса рядом с собой на диване. Через несколько минут полковник – это вошло у него в привычку – закрыл глаза, его подбородок упал на грудь, и он погрузился в сон.

Миссис Клибборн повернулась к Мэри.

– Принеси мои очки, дорогая, – промурлыкала она. – Они в моей корзинке с вязаньем или на столе в комнате для завтрака. Если ты не найдешь их там, они, возможно, в кабинете твоего отца. Я хочу прочитать Джейми письмо.

– Я поищу их, мама.

Мэри ушла, и миссис Клибборн положила руку на плечо Джеймса.

– Я не нравлюсь тебе, Джейми?

– Напротив!

– Боюсь, твоя мать не благоволит ко мне.

– Ну что вы!

– Женщины никогда не любили меня. Не знаю почему. Мне же ничего не удается поделать с тем, что я… не простушка. Такой создал меня Господь.

Джеймс подумал, что в данном случае Всевышний – и совершенно неожиданно – показал, что знает, как пользоваться румянами и пудрой.

– Признаться, я делала все, чтобы помешать твоей помолвке с Мэри.