Герой

– Мэри думает, что ты захочешь составить ей компанию этим утром, пока она будет обходить больных.

– Утро такое чудесное, Джейми! – воскликнула Мэри. – Прогулка пойдет тебе только на пользу!

– С удовольствием прогуляюсь с тобой.

Они зашагали по дороге. Мэри – в платье из саржи, матросской шляпке, в крепких, с квадратными мысами туфлях. Шла она быстро, большими шагами, расправив плечи. Джеймс поддерживал разговор, задавая случайные вопросы о людях, которых она собиралась навестить. Мэри отвечала эмоционально и подробно, но разговор прервался, когда они подошли к первому нужному ей коттеджу.

– Сюда тебе лучше не входить, – она чуть покраснела, – хотя я хочу познакомить тебя кое с кем из этих людей. Думаю, для них это будет уроком.

– Уроком в чем?

– Не могу сказать тебе этого в глаза. Не хочу, чтобы ты возгордился. Догадайся сам, пока будешь ждать меня.

Пациентка Мэри не выходила из дома, и, справедливо рассудив, что она скорее всего не одета, Мэри оставила Джеймса на улице. Но женщина, не страдая излишней скромностью, пожелала проводить мисс Клибборн до двери.

– Не дай Бог, он увидит вас! – в тревоге воскликнула Мэри, отстранив женщину от двери.

– Ничего страшного. Я замужняя женщина. Вам тоже предстоит пройти через это, мисс.

Покраснев, Мэри вернулась к своему возлюбленному. Она надеялась, что он ничего не заметил.

– Как трудно научить этих людей вести себя достойно. Иногда кажется, что низшим классам неведомо чувство приличия.

– В чем дело?

– Ничего такого, что я могла бы сказать тебе, – смутилась Мэри. – Она спрашивала о моем молодом человеке и очень хотела увидеть тебя.

– Правда? И откуда она знает, что у тебя есть молодой человек?

– Ой, да все это знают! В Примптоне секрета не утаишь. Кроме того, я не стыжусь этого. А ты?

– У меня нет молодого человека.

Мэри рассмеялась.

Они пошли дальше. Утро выдалось прохладным и ясным, щеки Мэри горели здоровым румянцем. Синее небо и бодрящий воздух добавляли девушке уверенности в себе, убеждая в том, что цели у нее благородные, а сердце искреннее. Земля чуть пружинила под ногами, а дорога извилистой лентой уходила вдаль. Приятные запахи доносились с полей и от ферм, мимо которых они проходили. Радостно пели жаворонки, воробьи копошились в зеленых изгородях. Боярышник покрылся листочками, яркими и зелеными, повсюду виднелись полевые цветы, лютики и вероники. Очарование природы несколько притупило озабоченность Джеймса. Он облокотился на ворота и какое-то время наблюдал за коровами, лениво жующими траву. Мэри распирала энергия, и ей не терпелось продолжить начатое.

– Нам не следует терять времени, ленивец ты мой! – весело воскликнула она. – Я должна закончить обход к часу дня, а у нас еще масса дел.

– Разве ты не можешь заглянуть к ним в другое время?

Сердце Джеймса смягчилось. На мгновение он подумал, что им с Мэри удастся понять друг друга, если они бесцельно побродят по дорогам, болтая обо всем на свете. Солнце, полевые цветы, легкий ветерок помогут вернуть прежние чувства.

Но Мэри ответила отказом:

– Ты знаешь, я готова на все, чтобы порадовать тебя, Джейми. Но даже ради тебя я не могу пренебречь своими обязанностями.

– Разумеется, ты совершенно права. В сущности, это не имеет значения.

Они подошли к другому коттеджу, и на этот раз Мэри позволила Джеймсу войти.

– Тут живет бедный старик, – объяснила она. – Мне его очень жаль. И он всегда благодарен за то, что я делаю для него.

Старик лежал в кровати и корчился от боли.

– Ох, как же вам неудобно! – воскликнула Мэри. – Бедняжка! Кто так положил подушки?

– Моя дочь, мисс.

– Мне придется поговорить с ней. Она должна знать, что хорошо, а что – нет.

Мисс Клибборн осторожно вытащила подушки, разгладила их и вернула на место.

– Так мне очень больно, мисс. Только когда они подпирают голову, боль уменьшается.

– Ерунда, Джон! – весело воскликнула Мэри. – Не может вам быть удобно, если голова свешивается набок. Так вам гораздо лучше.

Джеймс, видя, что лицо старика искажено от боли, вмешался:

– Ты не думаешь, что подушки следует вернуть на место? Ему станет легче.

– Глупости, Джейми! Голова должна быть выше тела.

– Пожалуйста, мисс. Когда подушки так лежат, мне очень больно. Я не вынесу этого.

– Вынесете! Вы должны показать выдержку и терпение. Помните: Бог посылает нам боль, чтобы испытать нас. Подумайте о Господе нашем, молчаливо страдающем на кресте.

– Ты подвергаешь его ненужным мучениям, Мэри, – заметил Джеймс. – Он наверняка знает, как ему удобнее.

– Дело только в его упрямстве. Эти люди всегда жалуются. Признай, что в уходе за людьми я понимаю больше, чем ты, Джейми.

Джеймс нахмурился, но промолчал.

– Я пришлю вам суп, Джон, – пообещала Мэри, когда они уходили. – Знаешь, невозможно убедить этих людей сделать что-то правильно, – обратилась она к Джеймсу. – Столько усилий приходится применять, объясняя, что для них лучше.

Джеймс снова предпочел промолчать.

Они прошли лишь несколько ярдов, когда мимо них в высоком двухколесном экипаже проехал мужчина. Мэри покраснела. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не встретиться взглядом с мужчиной и делая вид, что не видит его.

– Ох, – внезапно вырвалось у нее, – он едет к Джону.

– Кто это?

– Доктор Хиггингс… отвратительный, вульгарный человек. По отношению ко мне он повел себя безобразно грубо, и теперь я подчеркнуто не замечаю его.

– Правда?

– Да, он вел себя возмутительно. Я терпеть не могу врачей, они всюду суют свой нос. И думают, что никто, кроме них, ничего не смыслит в лечении! Он лечил женщину, одну из моих пациенток, и я, конечно же, знала, что ей нужно. Слабой и больной, ей требовалось укрепляющее средство, и я послала ей бутылку портвейна. После этого доктор Хиггинс приехал к нам домой, чтобы поговорить со мной. Он не джентльмен, поверь мне, и держался просто вызывающе! «Я к вам насчет миссис Гэнди, – начал он. – Я предписал ей отказаться от стимулирующих средств и вдруг узнаю, что вы прислали ей бутылку портвейна». «Я подумала, что портвейн пойдет ей на пользу, – ответила я. – Она говорила мне, что вы велели ей ни к чему такому не прикасаться, но решила, что от капли портвейна хуже не станет». И услышала от него: «Настоятельно прошу вас не заниматься тем, чего вы совершенно не понимаете». «Я хотела бы напомнить вам, что вы говорите с дамой», – возразила я. «Мне это безразлично, – ответил мне этот грубиян. – Я не разрешаю вам вмешиваться в лечение моих пациентов. Портвейн я забрал и прошу вас понять, что нельзя посылать ей новую бутылку».

Тут, признаюсь, я вышла из себя: «Полагаю, вы взяли портвейн, чтобы выпить его». Знаешь, что он сделал? Расхохотался: «Бутылка такого портвейна стоит в местной лавке два шиллинга. Святые нас поддерживают».

Джеймс подавил улыбку.

– «Вы наглец! – воскликнула я. – Как вам не стыдно так говорить с женщиной! Я немедленно пошлю миссис Гэнди другую бутылку, и это не ваше дело, сколько она стоит!». «Если вы сделаете это и что-нибудь случится, клянусь Богом, я подам на вас в суд за непредумышленное убийство», – пообещал он. Я позвонила в колокольчик. «Покиньте этот дом и больше никогда не смейте приходить сюда!» Как по-твоему, Джейми, я поступила правильно?

– Моя дорогая Мэри, ты всегда поступаешь правильно!

Джеймс оглянулся, увидел, как доктор заходит в коттедж, и с удовлетворением подумал, что уж он-то положит подушки, как удобно старику.

– Когда я рассказала папе, – продолжила Мэри, – он пришел в ярость и выбежал из дома с кнутом, чтобы отстегать доктора Хиггинса. Все утро разыскивал его, но не нашел. Потом мы с матерью убедили отца, что лучше отнестись к этому вульгарному человеку с молчаливым презрением.

Заметив, что доктор – крепкий, широкоплечий мужчина, Джеймс подумал: полковник Клибборн поступил мудро, согласившись с женой и дочерью. Печально, конечно, но в этом мире правота так часто уступает грубой силе!

– Его больше нигде не принимают. Мы не замечаем его. И я убеждаю всех не пользоваться его услугами.

– Понятно, – пробормотал Джеймс.

Следующей пациенткой Мэри была женщина, и Джеймса вновь оставили на дороге, но на этот раз ему не пришлось коротать время в одиночестве: из коттеджа вышел мистер Драйленд, высокий, полный мужчина с рыжеватыми волосами и розовыми щеками. Его крупное, массивное лицо без признаков растительности, кроме рыжих бровей, казалось до неприличия голым. У него были синие глаза и маленький рот с тонкими губами, о каких лет восемьдесят назад мечтали все молодые дамы. Не вполне справляясь с модуляциями сильного, глубокого голоса, он иной раз произносил самую расхожую фразу тоном, более подходящим для благословения. Мистера Драйленда обуревало достойное похвалы желание казаться всем людям своим, и он старался – без видимого успеха – приноравливаться к слушателям. Со старушками говорил мягко и вежливо, пускал в ход специальную терминологию с охотниками и рыболовами, с крестьянами шутил, с молодыми людьми становился по-юношески агрессивным. Но прежде всего он стремился к тому, чтобы в нем видели настоящего мужчину, поэтому громко смеялся и выказывал жизнерадостность.

– Не знаю, вспомните ли вы меня. – Он подошел к Джеймсу и весело рассмеялся. – Мне выпала честь обратиться к вам с несколькими словами во время церемонии вашей встречи. Мисс Клибборн сказала, что вы ждете ее, и я решил представиться вам. Моя фамилия Драйленд.

– Я очень хорошо помню вас.

– Я мою викарию бутылки, – добавил младший священник и загоготал. – Для вас это внове – после участия в войне посещать больных и сирых в нашем приходе. Я слышал, вас ранило.

– Да, и довольно тяжело.

– Если бы я мог поехать туда и вдарить по бурам! Это мое самое сильное желание. Но разумеется, я лишь священник, вы знаете. Меня бы не поняли. – С высоты своего немалого роста мистер Драйленд лучезарно улыбнулся невысокому Джеймсу. – Не знаю, помните ли вы те слова, с которыми я имел честь обратиться к вам вчера…

– Разумеется, помню.

– Экспромт, знаете ли, но они полностью выражали мои чувства. Это едва ли не лучшее, что дала нам война. Позволила более открыто выражать наши эмоции. Я подумал: какое прекрасное зрелище – благородные слезы, которые катятся по морщинистым щекам вашего отца. Ваше ответное слово завоевало наши сердца. Позволю себе сказать, что все наши потуги – ничто по сравнению с этой короткой, непринужденной речью. Надеюсь, ее полностью приведут в газетах Танбридж-Уэллса.

– Надеюсь, нет! – воскликнул Джеймс.

– Вы так скромны, капитан Парсонс. Об этом я вчера говорил мисс Клибборн. Истинная храбрость всегда скромна! Но наш долг – проследить, чтобы она не пряталась под кустом. Простите меня за вольность, но я сам подсказал репортеру несколько строк.

– Мисс Клибборн надолго задержится там? – спросил Джеймс, глядя на коттедж.

– Ах, какая она хорошая женщина, капитан Парсонс. Мой дорогой сэр, заверяю вас, она ангел милосердия.

– Приятно слышать, что вы так тепло отзываетесь о ней.

– Да ладно вам! Она того заслуживает. Ее деяния выше всяких похвал. Она всем сердцем заботится о духовном благополучии наших прихожан и являет собой пример добродетели.

– Уверен, что на нее стараются равняться.

– Знаете, не могу отделаться от мысли, – мистер Драйленд вновь добродушно рассмеялся, – что она должна стать женой священника, а не военного.

Из коттеджа вышла Мэри.

– Я говорила миссис Грей, что не одобряю одежду, в которой ее дочь приходит в церковь, – объяснила она. – Сомневаюсь, что добропорядочные люди этого социального слоя должны появляться в церкви в таких ярких нарядах.

– Не знаю, что бы мы делали в приходе без вас, – заискивающе проворковал младший священник. – Как редко встретишь человека, который всегда знает, что правильно, и не боится говорить об этом.

Мэри добавила, что они с Джеймсом идут домой, и спросила мистера Драйленда, не составит ли он им компанию.

– С удовольствием, если не окажусь de trop[12].

И многозначительно посмотрел сначала на Джеймса, потом на Мэри.

– Я хотела поговорить с вами насчет моих девочек, – пояснила Мэри.

Она вела класс городских девочек, которых учила шить, уважать старших и еще многому не менее полезному.

– Я сказал капитану Парсонсу, что вы – ангел милосердия.

– Боюсь, нет, – серьезно ответила Мэри. – Но стараюсь выполнять свой долг.

– Ах! – воскликнул мистер Драйленд, подняв глаза к небу, и в этот момент выглядел он совсем как треска. – Сколь немногие из нас могут сказать такое!

– Я очень тревожусь из-за моих девочек. Они обитают в сырых домишках, скверно едят, проводят всю жизнь в отвратительных условиях, однако всем довольны. Не могу убедить их в том, что они должны чувствовать себя очень и очень несчастными.

– Понимаю. – Младший священник вздохнул. – Мне становится так грустно, когда я думаю об этом.

– Послушайте, если они радуются жизни, чего еще можно желать? – раздраженно заметил Джеймс.

– Но я желаю. Они не имеют права быть счастливыми в таких условиях. Я хочу заставить их почувствовать, какая ужасная у них жизнь.

– Как можно быть такой жестокой?! – воскликнул Джеймс.

– Это единственная возможность изменить их к лучшему. Я хочу, чтобы они смотрели на жизнь моими глазами.

– Откуда ты знаешь, что видишь их лучше, чем они сами?

– Мой дорогой Джейми! – воскликнула Мэри и, уловив в его вопросе иронию, громко рассмеялась.

– Почему ты думаешь, что хорошо вызывать у них неудовлетворенность жизнью?

– Я хочу, чтобы они стали лучше, благороднее, богаче. Хочу, чтобы их жизнь стала красивее и благочестивее.

– Если ты увидишь человека, который счастлив, надев на голову жестяную корону, ты подойдешь к нему и скажешь: «Мой дорогой друг, вы выставляете себя на посмешище. Ваша корона не из чистого золота, и вы должны выбросить ее. У меня нет золотой короны, чтобы дать ее вам взамен этой, но вы поступаете нехорошо, получая удовольствие от того, что носите эту дешевку»? Девочек вполне устраивает эта жизнь, в их лачугах им так же удобно, как тебе – в особняке, они наслаждаются куском жирной свинины по воскресеньям точно так же, как ты наслаждаешься вареной курицей или бланманже. Они счастливы, и это главное.

– Счастье – не главное в этом мире, Джеймс, – очень серьезно возразила Мэри.

– Нет? А я думал, да.

– Капитан Парсонс – циник. – Губы мистера Драйленда изогнулись в покровительственной улыбке.