Герой

– Вы?! – изумился Джеймс. – Вот уж не представлял себе!

– Я подумала, что лучше сама скажу тебе об этом. Не сердись на меня. Я старалась ради тебя. Если бы я добилась своего, никакой помолвки не было бы. Я считала, что ты слишком молод для этого.

– То есть пять лет назад… когда это случилось?

– Ты был совсем мальчиком… очень милым мальчиком, Джейми. Ты всегда мне нравился. Я не одобряю длительных помолвок и предполагала, что ты передумаешь. Как правило, молодые люди любят погулять. И это совершенно естественно.

Глядя на нее, Джеймс размышлял: знает она что-то или догадывается? Впрочем, в последнем он сомневался: слишком уж глупа.

– Вы такая мудрая.

– О, не говори так! – Миссис Клибборн чуть не застонала. – Ты словно добавляешь мне десяток лет… Я всегда думала, что Мэри для тебя старовата. Женщина должна быть лет на десять моложе мужа.

– Расскажите мне об этом, – попросил Джеймс.

– Они не послушали меня, сказав, что для тебя лучше обручиться. Утверждали, что это укрепит твой моральный дух. Я возражала. Полагаю, молодым людям проще, если у них нет обязательств… и высоких моральных принципов.

В этот момент вернулась Мэри.

– Я не нашла твоих очков, мама.

– Ох, это не важно. – Миссис Клибборн мягко улыбнулась. – Я как раз вспомнила, что вчера отправила очки в Танбридж-Уэллс, чтобы их починили.

Глава 8

Джеймс знал, что увидит Мэри на чаепитии, которое миссис Джексон устраивала в этот день в доме викария. Светское общество Литл-Примптона состояло из узкого круга людей, изо дня в день встречавших друг друга на различных мероприятиях. Лишь изредка на такие мероприятия попадали случайные гости из Танбридж-Уэллса. Разумеется, они имели безупречную репутацию. Респектабельность – растение, которое тщательно культивировали на этом модном курорте минеральных вод, поэтому теперь оно прекрасно себя чувствует и на открытом воздухе. Совсем как желтый утесник: его можно найти на каждом углу, и он процветает в самых неблагоприятных условиях. Чем сильнее ветер, чем крепче мороз, тем ему лучше. Но в этот день список приглашенных ограничился ближайшими соседями. Прибыв в дом викария, Парсонсы застали там, кроме хозяев, только Клибборнов и, конечно, младшего священника. После рукопожатий, вопросов о здоровье всех присутствующих, наблюдений о погоде все уселись кружком, чтобы обсудить животрепещущие вопросы современности.

– Ох, мистер Драйленд, – воскликнула Мэри, – я так благодарна вам за книгу! Я наслаждаюсь ею!

– Не сомневался, что вам понравится. – Младший священник вежливо улыбнулся. – Знаю, что вы разделяете мое восхищение творчеством мисс Корелли[13].

– Мистер Драйленд дал мне почитать «Образцового христианина», – объяснила Мэри миссис Джексон.

– О, я как раз хотела включить эту книгу в список тех, что собираюсь купить.

В Литл-Примптоне образовался читательский кружок из двенадцати человек. Каждый в начале года покупал книгу за шесть шиллингов, через определенное время ее передавали другому члену кружка, так что по истечении двенадцати месяцев все они прочитывали двенадцать шедевров современной беллетристики.

– Я подумал, что лучше купить ее сразу, – вставил мистер Драйленд. – Считаю, что надо иметь в своей библиотеке все книги мисс Корелли. Она величайшая романистка нашего времени.

Вкус и непредвзятость мистера Драйленда не вызывали сомнений, поэтому к его литературным суждениям прислушивались.

– Разумеется, я не могу сказать, что много знаю об этом, – скромно начала Мэри. – Книги – не самое главное в жизни, но, по-моему, пишет она прекрасно. Как правило, когда я читаю романы, меня не покидает ощущение напрасно потраченного времени, но с Марией Корелли я ничего подобного не чувствую.

– Никто бы и не заподозрил, что она женщина, – заметил викарий.

– Le genie n’a pas de sex[14], – сказал младший священник.

Остальные, не столь образованные, фразу не поняли, но приняли глубокомысленный вид.

– Полагаю, нападки, которыми газеты встречают каждый новый ее роман, совершенно неуместны, – заметила миссис Джексон. – Уверена, причина именно в том, что она женщина.

– И еще в том, что она гениальна, дорогая моя, – добавил викарий. – Величие сокрушает глупцов. Надо быть орлом, чтобы смотреть на солнце.

Прекрасные люди, собравшиеся у викария, самодовольно переглянулись, справедливо полагая, что каждому из них свойствен бесстрашный взгляд царя птиц.

– Критики готовы на все ради денег. Мисс Корелли как-то сама сказала, что существует преступный заговор, цель которого – опорочить ее, и я склонен верить ей. Они все боятся эту женщину, потому что она не стесняется ставить их на место.

– А кроме того, большинство критиков – неудавшиеся писатели, – вставил мистер Драйленд. – И они завидуют ей.

– Я киплю от негодования! – воскликнула Мэри. – Как же подлы иногда люди! Те, кто поливает грязью мисс Корелли, недостойны того, чтобы расшнуровывать ей ботики.

– Приятно слышать столь искреннее восхищение, – младший священник просиял, – но вы должны помнить, что гениев всегда травили. Посмотрите на Китса или Шелли. Критики нападали на них точно так же, как теперь нападают на Марию Корелли. Даже Шекспира обливали грязью. Но время защитило нашего бессмертного Уильяма. Оно защитит и нашу дорогую Марию.

– Любопытно, многие ли из нас могут прочитать «Гамлета», не зевая? – задумчиво спросил викарий.

– Я понимаю вашу мысль! – Глаза мистера Драйленда широко раскрылись. – Мы читаем «Печали сатаны», не отрываясь от книги. Я прочитал роман трижды, и всякий раз он потрясает меня. Мисс Корелли мстит им своим пером. Что ей до жалких нападок критиков, если ее ждет бессмертие? Утверждаю прямо и не стыжусь своего мнения: Мария Корелли так же гениальна, как и Уильям Шекспир. Мнение мое основано не на пустом месте, я знаю, о чем говорю. Убежден, что остроумием, юмором и богатством языка она ничуть не уступает ему.

– У мисс Корелли прекрасный язык, – поддержала его миссис Джексон. – Когда я читаю ее, мне кажется, будто я слышу псалмы.

– И вот что я хотел бы знать, – младший священник возвысил голос, – в какой пьесе Шекспира вы найдете такую галерею портретов, как в «Образцовом христианине»?

– Не забывайте и о том, – викарий назидательно поднял руку с устремленным к потолку указательным пальцем, – что ее произведения пронизаны глубокими религиозными чувствами, чего не найти в пьесах Шекспира. Каждая книга несет мощный моральный заряд. А ведь это предназначение беллетристики. У каждого писателя есть высшее призвание, да только не все понимают это. Они должны учить людей повиноваться власти, надеяться на лучшее, проявлять милосердие и смирение, другими словами, всем высшим добродетелям, каким учит и церковь. И теперь, когда так распространены атеизм, аморальность и скептицизм, мы не должны пренебрегать ничьей помощью.

– Как это верно! – воскликнула миссис Джексон.

– Если бы все писатели были такими же, как Мария Корелли, я с готовностью протянул бы им руку. Думаю, каждый христианин должен прочесть «Варавву». Этот роман позволяет нам совершенно по-новому взглянуть на Христа. Он объясняет эпизоды из Евангелия, как никто никогда не объяснял. Ни одна книга так не потрясала меня.

– Но все ее книги преследуют ту же цель! – воскликнула Мэри. – Они помогают мне становиться лучше и благороднее, чувствовать себя истинной христианкой.

– По-моему, она вульгарная богохульница, – тихо прошептала миссис Клибборн тем ровным тоном, каким говорят о погоде.

– Мама! – вскричала глубоко потрясенная Мэри, а другие собравшиеся негодующе зароптали.

Миссис Клибборн постоянно мучила дочь такой вот вопиющей бестактностью. Поразительно, но эта достойная дама не понимала, что мнение ее чрезвычайно глупо, поэтому продолжила, не сомневаясь в своей правоте:

– Я так и не смогла дочитать ни одной ее книги. Начала одну об электричестве, которую не поняла, потом взялась за другую, уже не помню, о чем, но что-то там было о постели из роз, и нашла это совершенно непристойным. Едва ли Мэри нужно читать такие книги, но нынче девушки, похоже, читают все подряд.

В комнате повисла тяжелая тишина, как обычно бывает, когда кто-то допускает ужасную faux pas[15]. Все неловко переглядывались: Мэри, стыдясь отсутствия вкуса у матери, опустила глаза. Но глупость миссис Клибборн давно уже стала притчей во языцех, так что злость быстро сменилась презрительными улыбками, а младший священник прервал затянувшуюся паузу громким смехом.

– Разумеется, вы знаете произведения Марии Корелли наизусть, капитан Парсонс? – спросил он, успокоившись.

– Боюсь, не читал ни одного.

– Не читали? – изумились присутствующие.

– Так я пришлю их вам в Примптон-Хаус, – пообещал мистер Драйленд. – У меня есть все. Нельзя считать себя образованным человеком, не прочитав Марию Корелли.

Последнюю фразу сочли заслуженным укором миссис Клибборн, и добрые люди многозначительно улыбнулись друг другу. Даже Мэри не удалось сохранить строгое выражение лица.

Принесли чай, и гости выпили его почти в полной тишине. Кроме следящей за модой миссис Клибборн, все привыкли есть и пить за столом, а необходимость держать чашку на весу – да к тому же и балансирующее с куском торта блюдце – мешала им вести непринужденную беседу. Все внимание сосредоточилось на том, чтобы не пронести чашку мимо рта и не уронить торт на ковер. Когда же пустые чашки были поставлены на стол, миссис Джексон предложила помузицировать.

Младший священник подошел к мисс Клибборн, поклонился и галантно предложил ей руку, чтобы сопроводить к пианино. Мэри предусмотрительно принесла ноты и заиграла одну из «Песен без слов» Мендельсона. В Литл-Примптоне она считалась прекрасной пианисткой. Мэри решительно ударяла по клавишам, почти не снимая ноги с педали, а ее взгляд не отрывался от нот. Казалось, игру на пианино она считает общественной обязанностью, которую надобно выполнить с особым усердием, и ее губы постоянно шевелились, отсчитывая время. Мэри сыграла без единой ошибки, и ее старания были вознаграждены громкими аплодисментами.

– Нет ничего лучше классической музыки, согласны? – восторженно воскликнул младший священник, когда Мэри закончила. Она тяжело дышала, потому что играла так же, как делала все остальное, – предельно выкладываясь.

– Это единственная музыка, которая мне действительно нравится.

– И «Песни без слов» прекрасны, – добавил полковник Парсонс, стоявший с другой стороны.

– Мендельсон – мой любимый композитор, – ответила Мэри. – Его музыка такая душевная.

– Конечно, – пробормотал мистер Драйленд. – В музыке звучит его сердце. Так странно, что он был евреем.

– Но наш Спаситель тоже был евреем, верно? – заметила Мэри.

– Да, но об этом так хочется забыть.

Мэри перевернула несколько страниц, нашла еще одно знакомое произведение и заиграла. Слушали ее с удовольствием. В манере исполнения Мэри проявлялись сила ее характера, искренность и благочестие. Игра ее служила высокой цели, которая, конечно же, вдохновляла, цели чистой, нравственной и свойственной духу Англии, являла собой моральный урок, услышав который каждый думал, что к жизни нельзя относиться легкомысленно, что она требует огромных усилий, что мир – поле битвы (последнее особенно четко осознавалось в тот момент, когда Мэри подолгу забывала убирать ногу с педали), что у каждого из нас есть долг, обязанности, предназначение.

Между тем Джеймс пытался вовлечь в разговор миссис Клибборн.

– Как хорошо играет Мэри!

– Ты считаешь? Не выношу дилетантов. По мне лучше бы они вовсе не играли.

Джеймс бросил взгляд на миссис Клибборн. Его удивляло, что она, самая глупая женщина из всех, кого он знал, рассуждала более здраво, чем остальные. Не мог он забыть и о том, что она изо всех сил старалась не допустить его помолвки.

– Я думаю, вы удивительная женщина.

– Ох, Джейми!

Миссис Клибборн улыбнулась и вздохнула, протянув руку, чтобы он пожал ее, но Джеймс, занятый своими мыслями, не заметил этого движения.

– Кажется, я действительно нравлюсь тебе, – проворковала миссис Клибборн.

Тут Джеймса пригласили спеть, но он отказался.

– Пожалуйста, Джейми! – улыбнулась Мэри. – Ради меня! Раньше ты так хорошо пел.

Он еще раз попытался отказаться, но, поскольку все настаивали, поднялся и неохотно подошел к пианино. Джеймс знал, что поет плохо, поэтому, уступив, он испытывал досаду. Мистер Драйленд пел еще хуже, но отличался самомнением, так что его не пришлось просить дважды. Отдавая предпочтение старым английским песням, он исполнял их громовым голосом в свойственной ему церковной манере.

Вечер завершился игрой в багатель, самой бессмысленной из игр. Бильярдист смотрит на нее с презрением, быстро сменяющимся яростью, когда ему не удается загнать шары в абсурдно узкие лузы. Мэри проявила себя знатоком и с удовольствием показывала Джеймсу, как это делается. Он заметил, что она и младший священник взяли инициативу в свои руки, определяя, кто с кем будет играть, и активно всем помогая. Миссис Клибборн играть отказалась, откровенно назвав это слишком идиотским времяпрепровождением.

Наконец мероприятие закончилось, и гости попрощались с хозяевами.

– Я пройдусь с тобой, Мэри, если не возражаешь, – предложил Джеймс, – и выкурю трубку.

Мэри засияла, а полковник Парсонс одарил ее счастливой улыбкой и дружески кивнул… Наконец-то Джеймсу представился шанс. Он подождал, пока Мэри соберет ноты, раскурил трубку, и когда они вышли из ворот дома викария, другие гости уже скрылись из виду. День выдался облачным и мрачным. Под серым пологом неба плыли маленькие черные облака с рваными краями, напоминавшие лохмотья огромного одеяла. Похолодало, и по телу Джеймса пробежала дрожь. Все вокруг теперь выглядело скукожившимся и мелким. В поблекшем свете потускнела зелень деревьев и живых изгородей. Это нагоняло тоску. Они шли молча, Джеймс обдумывал, что сказать. Весь день он пытался решить, как построить этот разговор, но разум, растерянный и утомленный, бездействовал. Прогулка к дому Мэри занимала не больше пяти минут, и Джеймс видел, как быстро уменьшается расстояние. Он хотел поговорить с Мэри, и приступать к делу следовало немедленно. Но во рту у Джеймса пересохло, он лишился дара речи и не знал, как сообщить Мэри о своем решении. Джеймс понимал также, что необходимо нарушить молчание.

Однако первой заговорила Мэри:

– Знаешь, я немного тревожилась из-за тебя, Джейми.

– Почему?

– Боялась, что обидела тебя вчера. Помнишь, когда вчера мы навещали моих пациентов… думаю, я говорила с тобой излишне резко. Я не хотела. И очень сожалею об этом.

– Я и забыл. – Он посмотрел на нее. – Вот уж не предполагал, что ты решишь, будто обидела меня.

– Я так рада! – Она улыбнулась. – Но не жалею, что извинилась. На душе стало легче. Ты не сочтешь меня глупой, если я тебе кое-что скажу?

– Разумеется, нет!

– Знаешь, если я сделаю что-то такое, что тебе не понравится… или ты этого не одобришь, говори мне об этом прямо.

Услышав эти слова, Джеймс уже не мог сказать Мэри, что больше не любит ее и просит о расторжении помолвки. Не повернулся язык.

– Наверное, ты считаешь меня ужасным человеком.

Слова Мэри помешали Джеймсу осуществить его план, а это означало, что он упустил еще один день.

– Что же мне делать? – прошептал он. – Какой же я трус!..

Они остановились у двери дома Клибборнов, и Мэри, улыбаясь и краснея, наклонилась к Джеймсу. Он быстро поцеловал ее.

Вечером Джеймс сидел у камина в столовой, размышляя о том, как разорвать помолвку с Мэри. Ни о чем другом он думать не мог. Полковник Парсонс и его жена играли в триктрак, как и всегда в промежутке между ужином и молитвами. Постукивание игральных кубиков доносилось до Джеймса издалека, как во сне, и ему казалось, что на кону невидимых сил стоит его жизнь. Он обхватил голову руками и смотрел на языки пламени в камине, словно надеясь разглядеть в них решение своей проблемы, но они, словно насмехаясь, говорили ему только о миссис Уоллес и ласкающих взглядах ее томных глаз. Джеймс быстро отвернулся от камина. Игра только что закончилась, и миссис Парсонс, заметив выражение его лица, спросила:

– О чем думаешь, Джейми?

– Я? – Он вскинул голову, боясь, что выдал свой секрет. – Ни о чем!

Миссис Парсонс убрала доску для триктрака, но заговорила не сразу. Застенчивая от природы, она не решалась задавать вопросы, касающиеся самого важного для нее.

– Что ты думаешь о браке, Джейми?

Джеймс вздрогнул.

– Ты спрашивала меня об этом вчера. Кажется, вам не терпится отделаться от меня.

– Мне интересно, подумал ли ты о том, что Мэри очень переживает?

Джеймс поднялся и оперся рукой о каминную полку.

– Если так, я очень сожалею, мама.

– Ты здесь уже четыре дня, но ничем не показал, что любишь ее.