Герой

Их всех смущало, что они устроили несчастному Джеймсу столь торжественный прием отчасти вопреки его воле. Они сами поставили его на пьедестал, и теперь их тревожило, что с этого пьедестала он рухнул им на головы, а его сияющий нимб слепил им глаза. Они хотели превратить Джеймса во льва, а то, что он сопротивлялся этому желанию, оскорбляло их чувство собственного достоинства. Но теперь они с облегчением осознали, что он вовсе не лев. Пьедестал быстро демонтировали, нимб убрали, поскольку у золотого идола оказались глиняные ноги, и недавние обожатели Джеймса упрекали его в нежелании с должным смирением принимать дары, которые ему так настойчиво навязывали. Выяснилось, что Джеймс недостоин их самих, потому что нет более высокого превосходства, чем моральное. Человек, выполняющий Десять заповедей, не должен преклонять колени ни пред какими земными подвигами.

Литл-Примптон, осознавая собственную добродетель, не скупился на порицания.

– Он ужасно унизил себя.

– Да, это очень грустно, однако показывает, как важно, даже процветая, помнить о смирении души и покаянии. Гордыня всегда предшествует падению.

Джексоны и мистер Драйленд обсудили различные версии, которые им довелось услышать. Мэри и миссис Парсонс хранили молчание, зато миссис Клибборн выказала редкое красноречие и с помощью маленьких хитростей вызнала все подробности истории у полковника Парсонса.

– В одном нет ни малейшего сомнения, – подытожила миссис Джексон тоном благочестивой мстительницы. – Капитан Парсонс вел себя омерзительно, и наш долг – не оставить это без внимания.

– Полковник Клибборн пригрозил отхлестать его кнутом.

– Он вполне заслуживает этого, – кивнула миссис Джексон, – и я хотела бы при этом присутствовать.

Они помолчали, предвкушая наказание Джейми.

– Он безнравственный человек. Подумать только, бросить бедную девушку после того, как она ждала его пять лет! Думаю, его надо заставить жениться на ней.

– Вынужден сказать, что джентльмен так не поступил бы, – вставил викарий.

– Я хотела, чтобы Арчибальд пошел к капитану Парсонсу и серьезно поговорил с ним. Он должен знать, что мы о нем думаем, и сказать ему об этом, несомненно, наш долг.

– Его родители очень расстроены. Все это видят, хотя они стараются не говорить об этом.

– Расстраиваться мало. Им следует настоять на том, чтобы он женился на Мэри Клибборн. Но они ни в чем не противоречат ему. Считают его идеалом. Уверена, поклоняться человеческому существу, даже собственному сыну, – значит, проявлять неуважение к Господу.

– Они слишком высокого мнения о нем, – согласился мистер Драйленд.

– И я хотела бы знать почему. Он совсем не красавчик.

– Внешность у него весьма заурядная. – Мистер Драйленд не упустил возможности в очередной раз посмотреть в зеркало. – Нет, он не выглядит настоящим мужчиной.

Младший священник, имея недостатки, утешался тем, что с достойной скромностью признает их. Однако никто, по его разумению, не стал бы отрицать, что мужчина он видный. Возможно, он и не грешил против истины. Надеть на него котелок и расклешенное пальто – и едва ли кто-нибудь отличил бы его от извозчика.

– Я не заметила, что у него какие-то особенные волосы или глаза, – продолжила миссис Джексон. – Черты лица довольно правильные. Но мне всегда казалось, что для мужчины это скорее минус.

– И он не умеет поддержать разговор.

– Признаться, никогда не слышал, чтобы он сказал что-то умное, – заметил викарий.

– Да уж, – улыбнулся младший священник. – Едва ли от него услышишь что-то остроумное.

– Сомневаюсь, что он хорошо образован.

– Да уж какие знания у служаки. – Младший священник пренебрежительно улыбнулся и пожал плечами. – Меня позабавило, когда он признался, что не читал Марию Корелли.

– Не верю. Думаю, это чистое притворство.

– К сожалению, мой опыт общения с молодыми офицерами говорит о том, что их невежество беспредельно.

Они получали наслаждение, убеждая друг друга в том, что у Джеймса нет никаких достоинств, ни умственных, ни физических, которые могли бы привлечь Мэри.

– Интересно, а что нашла в нем мисс Клибборн? – проговорил младший священник.

– Любовь слепа, – ответила миссис Джексон. – Она могла найти себе гораздо более достойного партнера.

Они помолчали, размышляя о причудах этой нежной страсти и о тех, кто больше подошел бы Мэри.

– Арчибальд, теперь мне все ясно! – воскликнула миссис Джексон со свойственной ей решимостью. – Как викарий нашего прихода, ты должен поговорить с капитаном Парсонсом!

– Я, дорогая?

– Да, Арчибальд. Ты должен сказать ему, что он обязан жениться на Мэри, раз уж они помолвлены. Сказать, что ты шокирован и огорчен. Спросить, неужели совесть не подсказывает ему, что он не прав?

– Не уверен, что он прислушается к голосу разума, – нервно ответил викарий.

– Твой долг – предпринять такую попытку, Арчибальд. Мы все боимся, как бы нас не обвинили в том, что мы суем нос в чужие дела. Поэтому мы проявляем нерешительность даже в тех случаях, когда обязаны вмешаться. Деликатность не должна останавливать нас, если есть возможность предотвратить дурной поступок. Очень часто долг священника состоит в том, чтобы вмешиваться в жизнь людей. Сама я никогда не уклоняюсь от выполнения своих обязанностей. И пусть говорят, что я лезу в чужие дела. Слово не обух – в лоб не бьет.

– Капитан Парсонс очень сдержанный человек. Он может счесть мой приход к нему наглостью.

– С какой стати? Разве нам позволительно оставаться в стороне, если он нарушил слово, данное нашей прихожанке? Что ж, не поговоришь с ним ты, поговорю я. Учти это, Арчибальд!

– Действительно, а почему бы не поговорить вам, миссис Джексон?

– Ничто не доставит мне большего удовольствия. Я с радостью выскажу ему все, что думаю по этому поводу. И мистеру Парсонсу будет весьма полезно узнать, что он не такой герой, каким себя мнит. Я никогда не уклоняюсь от своих обязанностей.

– Моя дорогая, – пробормотал викарий, – если ты полагаешь, что должен говорить я…

– Возможно, у миссис Джексон получится лучше. Женщина видит многое из того, что недоступно мужчине.

Викария порадовало это предложение. Ему не удавалось отделаться от одной неприятной мысли: Джеймс, рассерженный и вспыльчивый, может прибегнуть к рукоприкладству. Мистер Джексон готов был выдержать любые пытки за свою веру, но пасовал в тех случаях, когда мог подвергнуться осмеянию. Его жену отличала бо́льшая смелость или не столь богатое воображение.

– Очень хорошо, я пойду. – Миссис Джексон вздернула подбородок. – И то правда, он вполне способен повести себя дерзко с Арчибальдом, чего не позволит себе с дамой. Более того, я пойду сейчас же.

Шляпа миссис Джексон висела на гвоздике в прихожей, поэтому времени на сборы ушло немного. Она надела черные лайковые перчатки. Ее плотно сжатые губы выражали решимость, на челе запечатлелась христианская добродетель. Она быстро вышла из дома, и в каждом движении этой женщины чувствовалось, что ею руководит долг. Мария Джексон шла, как еврейский пророк, с предельной ясностью осознавая, что в ней звучит голос Бога.

Глава 12

Джеймс бродил в саду Примптон-Хауса, когда миссис Джексон неумолимо сокращала разделявшее их расстояние. После того как три дня назад он разорвал помолвку с Мэри, его родители не возвращались к этой теме, но Джеймс понимал, о чем они думают. И знал, они ожидают прибытия его дяди, майора Форсайта, надеясь, что тот разрешит конфликт. Они и не пытались примириться с мыслью о том, что произошел окончательный разрыв: это казалось им слишком чудовищным. Джеймс насмешливо улыбался, удивленный тем, что родители так полагаются на житейский опыт человека, до прибытия которого оставались считанные часы.

Пятидесятитрехлетний майор Форсайт, завсегдатай офицерских клубов и бездельник, создающий себе образ гуляки, на самом деле был не более порочен, чем дочь священника. Высоко неся знамя добродетели, он безмерно радовался тому, что снискал репутацию развратника. Долгие годы майор находился в отставке, обвиняя в этом военное ведомство, но не свою некомпетентность. Уйдя со службы, он говорил людям, что получение следующего звания в эту эпоху вырождения невозможно без протекции. Влиятельные друзья не раз и не два пытались открыть ему путь к успеху, но майор, ничего не добившись, честил продажную бюрократию, окопавшуюся в военном ведомстве. Горько сетуя о состоянии государственных институтов, он не терял острого интереса к миру моды. И правильно, потому что человеку следует интересоваться разными сферами общественной жизни. Это расширяет его кругозор и приносит практическую выгоду. Если бы интерес майора Форсайта ограничивался только «бюрократическими рогатками», он в своем кругу считался бы человеком ограниченным, но блестящее знание этикета и портных избавляло его от этого. Форсайт не был чужд светскости, он внимательно прочитывал газеты, которые детально описывали все, что происходило в высших кругах, и всегда мог довольно точно рассказать о делах и местопребывании титулованных особ. Один грешок за Форсайтом, пожалуй, водился: после разговора с ним у собеседника не возникало и тени сомнения, что майор близко знаком с людьми, которых тот и в глаза не видел, но совесть прощала ему эту маленькую ложь. К тому же майор прекрасно знал все сплетни клубов, так что кто, как не он, имел полное право слыть светским человеком? При этом Форсайт придерживался самых строгих принципов и в этом смысле был истинным братом миссис Парсонс. Каждое воскресное утро он посещал церковь, хотя и скрывал это, как что-то недостойное. Стесненность в средствах принуждала майора следовать путями бедных и чистых сердцем.

Пустить пыль в глаза сестре и ее мужу майору Форсайту удалось без всяких усилий.

«Разумеется, Уильям склонен к разгульной жизни, – говорили они. – Жаль, у него нет жены, которая помогла бы ему остепениться, но сердце у Уильяма доброе».

По их разумению, он обладал двойным преимуществом: хитростью, обретенной в мирской суете, и прямотой характера. Они плохо понимали, как именно Форсайт поможет им в сложившейся ситуации, но не сомневались, что он, черпая из бездонного колодца своей мудрости, разрешит возникшие трудности.

Джеймс раскусил дядюшку еще мальчиком и, видя, как он нелеп, относился к нему добродушно.

«И что, по их мнению, он может сказать?» – спрашивал себя Джеймс.

Его глубоко огорчало, что случившееся буквально согнуло отца. Родители с таким радостным нетерпением ожидали его приезда, а он причинил им только горе!

– Лучше бы я не возвращался! – воскликнул Джеймс.

Он подумал о холмистых равнинах Оранжевой республики, о синем небе, об ощущении безграничной свободы. В этом ухоженном кентском ландшафте Джеймс чувствовал себя как в клетке. Когда облака плыли так низко над землей, он с трудом дышал. Страдал Джеймс и от напряженных отношений с родителями. Теперь они смотрели на него как на чужака. Между ними постоянно стояла проблема, которой они намеренно не касались. Они не упоминали имени Мэри, обходили стороной все, связанное с ней, и это доставляло Джеймсу еще более сильную боль, чем открытый разговор об этой девушке. Они сидели молчаливые и грустные, стараясь держаться естественно, но не преуспели в этом. Их вид заставлял предположить, что Джеймс совершил какое-то преступление, о котором не упоминают для его же блага, но никто из них ни на секунду не забывал об этом. Родители явно не сомневались в том, что Джеймс страдает от угрызений совести, и они считали своим долгом облегчить его ношу. Джеймс знал: отец убежден в том, что он совершил бесчестный поступок, а он… что думал об этом он сам?

Джеймс по сто раз на дню задавал себе вопрос, правильно ли он поступил, и, уверяя себя, что избрал единственно возможный путь, мучился от неопределенности. Он пытался отделаться от этого чувства, ибо разум ясно давал понять, что это абсурд. Но сомнения брали верх над разумом, бестелесная форма, нечувствительная к разящим ударам его логики. Этот маленький дьявол, укоренившийся в сердце Джеймса, возражал на все его аргументы: «А ты уверен?»

Иной раз Джеймс совершенно терялся, и тогда демон смеялся, а его вопрос пронзительно звенел в ушах: «Ты уверен, мой друг… ты уверен? А где, скажи, честь, о которой не слишком давно ты так много думал?»

Джеймс нервно, теряя терпение, кружил по саду, злясь на себя и на весь мир.

Но тут дыхание ветра, аромат роз, красных и желтых, внезапно заставили его вспомнить несравненную миссис Уоллес. Почему бы ему не подумать о ней сейчас? Он свободен; не может причинить ей вреда; никогда больше не увидит ее. Мысли о ней – единственный луч света в его жизни. Джеймс устал отказывать себе в этом удовольствии. Почему он должен и дальше притворяться, будто уже не любит ее? Приятно думать, что долгая разлука не приглушила его любовь; сила этой любви служила ей оправданием. И бороться с ней бессмысленно, потому что она стала частью его души. Нельзя же бороться с биением сердца! И если это мука – вспоминать те давние дни в Индии, он радовался ей; боль эта вызывала более сильные ощущения, чем удушливый запах тропических цветов, такую сладострастную агонию испытывает только факир, рассекая плоть в божественном трансе… Все, что случилось тогда, Джеймс помнил ясно и четко, будто и дня не прошло с тех пор.

Джеймс мысленно повторял разговоры, которые они вели, пустые, бессодержательные, растягивающиеся на полчаса, а то и дольше, но каждое слово будто расцветало от ее очаровательной улыбки, ласкающего взгляда. Он представлял себе, что миссис Уоллес совсем рядом, в туалетах, которые она обычно носила, и при каждом движении его обволакивает тонкий аромат ее духов. Он размышлял о том, сохранила ли она прежнюю игривость, не стала ли чопорной, как свойственно многим женщинам от природы.

Если ее щеки познакомились с румянами, а брови с карандашом – что с того? Джеймса пленяли даже ее недостатки, он не желал никаких, пусть самых малых, изменений. Все мелочи составляли единое целое, которое он безумно любил. Джеймс подумал о ее коже, нежной как бархат, о маленьких ручках. Упрекнул себя в излишней застенчивости. Ну почему он не брал эти ручки в свои и не покрывал поцелуями? Теперь в воображении Джеймс страстно прижимался губами к ее теплым ладоням. Ему нравились уколы колец, украшавших ее пальцы.

– Почему вы носите столько колец? – спросил он. – Без них ваши руки еще прекраснее.

Раньше он не решился бы задать подобный вопрос, но теперь не видел в этом никакой опасности. Ответ пришел с веселым, добродушным смехом. Она вытянула пальчики, самодовольно оглядывая сверкающие камни.

– Мне нравится их блеск. Я обожаю украшения. Хочу носить и браслеты на руках, и пояса, и сеточки на волосы, и ожерелья с драгоценными камнями. Хочу, чтобы они сверкали на мне.

Тут она весело взглянула на него.

– Разумеется, вы считаете это вульгарным. Что мне до этого? Вы все думаете, что вульгарно отличаться от других людей. Я хочу быть уникальной.

– Хотите, чтобы все смотрели на вас?

– Конечно, хочу! Или это грех? Ох, как вы все мне надоели с вашим вкусом и вашей деликатностью, с вашей невыносимой тупостью. Обожая женщину, вы боитесь сказать ей, что она прекрасна, ибо считаете это нелепым. Если же вы сами красивы, то держитесь так, будто стыдитесь этого.

Набравшись храбрости, он ответил:

– И все-таки вы отдали бы душу за то, чтобы в ваших венах не текло и капли иностранной крови!

– Я?! – Ее глаза презрительно сверкнули. – Я горжусь моей восточной кровью. В моих венах течет не кровь – огонь, золотой огонь. И только потому, что у меня нет предрассудков, я знаю, как наслаждаться жизнью.

Джеймс улыбнулся, но не ответил.

– Вы не верите мне? – спросила она.

– Нет!

– Что ж, возможно, мне хотелось быть англичанкой. Я получала бы больше удовольствия, презирая всех этих полковых дам, если бы думала, что у них нет причин смотреть на меня свысока.

– Едва ли они смотрят на вас свысока.

– Нет? Они терпеть не могут и презирают меня.

– Когда вы болели, они делали для вас все, что могли.

– Глупыш! Разве вы не знаете, что отнестись к врагу благородно – лучший способ показать свое презрение.

Джеймс мог бы долго продолжать эту игру, задавая вопросы, отвечая, вкладывая в ее уста шутки или фразы, окрашенные легким цинизмом. Иногда он говорил вслух, и тогда голос миссис Уоллес звучал в его ушах, чистый, мелодичный и страстный, будто она действительно стояла рядом. Но разговор всегда заканчивался тем, что он обнимал ее, целовал губы и закрытые глаза, веки, прозрачные, как алебастр. Он не знал большего удовольствия, чем зарыться руками в эти роскошные волосы. Но разве теперь это имело значение? С Мэри он не связан словом и не мог причинить вреда репутации миссис Уоллес, находившейся в десяти тысячах миль от него.

Но полковник Парсонс разрушил эту восхитительную грезу. Согбенный и усталый, он пересекал лужайку в поисках сына. Его жалкая фигура вернула Джеймса к горькому настоящему. Он вздохнул и пошел навстречу отцу.

– Напрасно ты вышел из дома без шляпы, папа. Сейчас я принесу ее тебе.

– Нет, гулять я не собираюсь. – Полковник не ответил улыбкой на добрые слова сына. – Я пришел сказать, что миссис Джексон в гостиной и хочет поговорить с тобой.

– Что ей нужно?

– Она все объяснит сама. Ей хотелось бы увидеться с тобой наедине.

Лицо Джейми потемнело, он догадался, о чем пойдет речь.

– Не понимаю, о чем мне с ней говорить, да еще наедине.

– Пожалуйста, выслушай ее, Джейми. Она очень умная женщина, и ее совет может пойти тебе на пользу.

Полковник никогда ни о ком не говорил дурно и нашел бы оправдание даже непозволительным попыткам миссис Джексон лезть в чужую жизнь. Он был из тех людей, кто, споря, всегда считает, что не прав. В нем укоренилась привычка соглашаться со всеми упреками, обращенными к нему, и он неизменно благодарил жену викария, если та указывала на его ошибки.

Джеймс увидел, что миссис Джексон сидит на краешке стула с деревянной спинкой. Она была убеждена, что более свободная поза никак не соотносится с ее миссией. Руки со сцепленными пальцами лежали у нее на коленях, сжатые губы словно говорили о том, что путь праведников труден и сложен, но она – слава Тебе, Господи – способна пройти по нему.

– Доброе утро, миссис Джексон.

– Доброе утро, – строго ответила она.

Джеймс подошел к холодному камину и прислонился к каминной полке. Он ожидал, когда дама заговорит.

– Капитан Парсонс, я пришла к вам с тягостной миссией.

Несмотря на эти слова, только болван не понял бы, что в своей миссии миссис Джексон не находит ничего тягостного. Голос ее звенел, как струна.

– Полагаю, вы сочтете меня бестактной…

– Уверен, вы никогда не станете вмешиваться в чужие дела, – ответил Джеймс.

– Именно так! – воскликнула миссис Джексон. – Я пришла потому, что так повелела мне совесть. Хочу поговорить с вами о том, что касается нас всех.