Пенумбра. Шесть готических рассказов.

— Я благодарю тебя за это, и клянусь заботиться о ней. Но всё же, есть один нюанс.

— Я понял, о чём вы. В такой глуши даже священника не найти. Нет длани Господа, что свяжет ваши души. Но всё вступит в силу только, когда церемония состоится. Ты не против, если священником буду я? Если так, то я прямо сейчас могу засвидетельствовать ваш союз.

— Я согласен, — сказал отец.

— Тогда, возьмитесь за руки. Теперь, господин Кранц, говорите слова клятвы.

— Клянусь… — начал отец.

— Всему духами гор Харц…

— Стоп, а почему не Небесами? — прервал мой отец Уилфреда. — Это совершенно не приемлемо, и если это шутка — то дурная.

— Если я предпочитаю свою клятву, может быть менее официальную, чем положено, у вас всё равно нет повода не принять её.

— Ладно, пусть будет по-вашему. Вы будете заставлять меня клясться на том, во что я даже не верю?

— Но многие прилежные христиане поступают так же, — возразил Уилфред. — Вы будете препираться со мной или жениться? Мне что, забрать свою дочь с собой?

— Продолжайте, — нетерпеливо сказал отец.

— Клянусь духами гор Харца, всей силой его милостивой и не милостивой воли, что я возьму Кристину в жены. Что я буду всегда защищать её, заботиться о ней и любить её, и что моя рука никогда не повернётся против неё, чтобы причинить ей вред.

Отец повторил слова Уилфреда.

— И если я нарушу этот священный обет, пусть ярость духов обрушиться на меня и на детей моих. Пусть тогда их жизни заберёт птица, зверь или иное дитя леса. Пусть их плоть будет отделена от костей, а то, что останется, сгложет пустошь. Я клянусь, что это так.

Отец явно колебался, повторяя последние слова. Сестрёнка Марселла не могла сдержаться, когда слышала, как он говорит слова своей клятвы, и расплакалась. Это внезапное обстоятельство заставило моей отца промедлить, и это ему сильно не понравилось. Он говорил ей жестокие слова, пытаясь сделать так, чтобы она перестала плакать, в то время как она куталась в одеяло.

Таким был второй брак моего отца. На следующее же утро охотник Уилфред запряг свою лошадь и уехал.

Отец снова спал в своей кровати в той же комнате, что и мы; и всё было точно так же, как и до свадьбы, за исключением того что наша новая «мама» перестала проявлять к нам всяческие признаки доброты. Так всё и было, и когда отца не было дома, она часто колотила нас, особенно доставалось бедняжке Марселле. Глаза нашей мачехи горели ненавистью, когда она смотрела на нашу замечательную и милую сестрёнку.

Однажды ночью сестрёнка разбудила меня и Сизара.

— Что такое? — спросил Сизар.

— Она куда-то ушла, — сказала Марселла.

— Вот пусть и катится!

— Да, вышла через дверь в своем ночном наряде, — сказала девочка. — Я видела, как она встала с кровати, проверила, спит ли папа, а затем встала и пошла к двери.

Что могло заставить её встать и выйти из дома в таком-то виде, да ещё и в мороз, когда за окном метель, мы не могли дать ответа. Мы не смогли больше уснуть, и где-то через час услышали рычание волка под нашим окном.

— Это волк, — сказал Сизар. — Он её на кусочки разорвёт.

— Нет! — воскликнула Марселла.

Через несколько минут после этого появилась наша мачеха. Она была в одной пижаме, как и говорила сестрёнка. Она тихо опустила задвижку на двери, чтобы ни создавать лишнего шума, подошла к ведру с водой, умыла лицо и руки, а затем снова легла в кровать рядом с отцом.

Нам всем было очень страшно, мы не понимали почему, но мы решили всё разузнать следующей же ночью. Мы следили за ней все последующие ночи, и выяснили, что всегда примерно в одно и то же время, мачеха вставала с кровати и покидала дом — и после того, как она уходила, мы слышали неизменное рычание волка со двора. По возвращении она как обычно умывалась и ложилась обратно в постель. Мы так же заметили, что она редко садилась за стол; и что когда она ела вместе с нами, она, похоже, заставляла себя есть; но когда мясо для обеда только было подготовлено для жарки, она не редко засовывала целый его кусок себе в рот.

Наш братец Сизар был очень храбрым. Он не хотел ничего говорить отцу, пока не узнает больше. Он решил проследить за ней и выяснить, в чём же дело. Мы с сестрёнкой пытались отговорить его от этого замысла, но он не хотел нас слушать и сделал всё по-своему. На следующую ночь он специально лёг спать в одежде, и как только мачеха покинула дом, он встал, взял отцовское ружьё и последовал за ней. Думаю, вы можете представить, как волновались за него мы с Марселлой, терзаемые неизвестностью, в то время как с нами его не было. Через несколько минут прогремел выстрел. Это не побеспокоило сон отца, и мы сильно испугались. Сразу же после этого мы увидели, как мачеха возвращается домой — и подол её ночной рубахи был окровавлен. Я прижал ладонь к губам Марселлы, чтобы она ни крикнула, хотя я сам был напуган не меньше её. Наша мачеха подошла к кровати отца, проверила, спит ли он, затем склонилась над остывшим очагом, и всполошила слабо тлеющие угольки.

— Кто тут? — спросил отец, проснувшись.

— Отдыхай, милый, — сказала мачеха. — Это всего лишь я. Я разведу огонь — мне нужно вскипятить воду. Что-то мне совсем не хорошо.

Отец повернулся на бок и вскоре уснул, но мы продолжали наблюдать за мачехой. Она переоделась, и бросила ту одежду, которая была на ней ранее, в огонь; и тогда мы заметили, что её правая нога истекает кровью, как будто она получила огнестрельное ранение. Прежде чем переодеться, она перевязала её, и сидела перед пламенем до самого рассвета.

Бедная сестрёнка Марселла — её маленькое сердечко билось так быстро, что я обнял её чтобы успокоить. Куда пропал Сизар? Как наша мачеха получила свою рану? Не из отцовского же ружья?

Наконец, отец проснулся, и тогда я первым сказал.

— Папа, где наш братец, где Сизар?

— Сизар! — воскликнул он. — Где ты?

— Боже милосердный! Вчера вечером, когда мне не спалось, — заметила мачеха, — мне показалось, я слышала, как кто-то отпирал дверь. Милый, а где твоё ружьё?

Мой отец поднял взгляд на полку над камином и понял, что его там нет. Нам мгновение показалось, что он растерялся; а затем, взяв широкий топор, он вышел из дома, не сказав нам ни слова.

Он не успел уйти далеко. Через несколько минут он вернулся, неся на руках искалеченное тело нашего брата. Он положил его на пол и закрыл лицо руками. Наша мачеха поднялась и осмотрела тело, в то время как Марселла отшатнулась от неё в сторону, плача и громко всхлипывая.

— Все ложимся спать, — резко приказала она.

— Муж мой, — обратилась она к отцу. — Твой сын, стало быть, взял твоё ружье, чтобы поохотиться на волков, но животное оказалось ему не по зубам. Бедный мальчик! Он дорого заплатил на своё безрассудство.

Отец не проронил ни слова. Я хотел было высказаться, рассказать, как всё было, но Марселла, которая ясно поняла мои намерения, держала меня за руку, и по выражению её лица я понял, что не стоит этого делать сейчас.

Поэтому, тогда мой отец не узнал правды. Но сестрёнка и я, хоть и не имели доказательств, были уверенно в том, что наша мачеха как-то причастна к смерти Сизара.

В тот день он пошел в лес и выкопал там могилу; и когда он положил тело в землю, он положил над могилой несколько больших камней, чтобы волки не могли разрыть её. Шок от потери сына стал для моего отца сильнейшим ударом. В течение следующих нескольких дней он не охотился, хотя иногда на него находила ярость, он что-то бормотал про месть и шел в лес искать волков.

Но в то время, когда он держал траур, ночные прогулки нашей мачехи продолжались с той же регулярностью, что и прежде.

Наконец, отец взял своё ружьё и принялся за его починку. Но вскоре вернулся и был сильно чем-то не доволен.

— Кристина, ты поверишь, что волки — чума на весь их род — на самом деле умудрились выкопать тело моего бедного мальчика, и теперь от него не осталось ничего, кроме костей?

— Какой ужас! — ответила мачеха.

Мы с Марселлой переглянулись, и по выражение её красноречивого взгляда я понял, что она хотела сейчас сказать.

— Волки рыщут по нашему двору каждую ночь, отец, — сказал я.

— Да, правда? Почему ты мне не говорил ничего? Если снова услышишь — буди меня без промедления.

Я видел, как мачеха отвела взгляд. Её глаза вспыхнули яростью, и она скрипела зубами.

Отец снова вернулся на то место, где в первый раз похоронил сына, и обложил большим количеством камней то, что осталось от моего брата после того как им полакомились волки. Таков был первый акт этой трагедии.

Потом пришла весна: снег растаял, и нам разрешили выходить на улицу. Но я не на минутку не оставлял свою младшею сестрёнку, которая после смерти нашего брата была привязана ко мне сильнее, чем когда бы ни было. Я боялся оставлять её наедине с нашей мачехой, которая казалось, испытывала какое-то неестественное удовольствие от жестокого обращения с ней. Отец работал на нашем небольшом участке земли, и теперь я мог помочь ему с этим.

Марселла всюду сопровождала нас, пока мы с отцом работали, оставляя мачеху одну в доме. Я не мог не заметить, что по мере того, как приходила весна, наша мачеха уменьшила количество своих ночных прогулок, и мы всё реже слышали рычание волка под нашими окнами после того, как я рассказал о волках отцу.

Однажды, когда мы с отцом были на грядках, и Марселла тоже была рядом с нами, наша мачеха вышла их дому, и сказала, что собирается в лес, дабы собрать некоторые травы, о которых просил её отец, и что Марселле теперь придётся пойти домой и приготовить ужин на всех. Марселла пошла домой и мачеха вскоре скрылась в лесу, взяв направление совершенно противоположное от дома, оставив нас с отцом как бы между ней и сестрёнкой.

Примерно через час мы были напуганы жутким криком, раздавшимся из дома. Кричала, очевидно, Марселла.

— Марселла, наверное, обожглась, — сказал я, бросая лопату.

Отец тоже отвлекся, и мы вместе направились к дому. Прежде, чем мы успели зайти внутрь, из дома выскочил большой, белый волк, который тут же попытался скрыться в лесу. У моего отца не было при себе оружия. Он рванул в дом, где увидел на полу бедную сестрёнку Марселлу, истекающую кровью. На её теле были глубокие, рваные раны, и кровь что сочилась из них, образовала небольшую алую лужицу на полу. Сначала отец хотел схватить ружьё и ринуться в погоню за кровожадной тварью, но он слишком был поражен ужасом прошедшего. Он упал на колени перед телом своей умирающей девочки и разрыдался. Марселла смотрела на нас такими добрыми глазами ещё несколько секунд, а затем её веки закрылись навсегда.

Мой отец всё еще стоял на коленях перед телом моей сестры, когда мачеха вернулась домой. Увидев, что случилось, она выразила наигранное беспокойство, но, похоже, вид крови как и мёртвого тела отнюдь не напугал её, как испугалось бы большинство девушек.

— Несчастная малышка! — сказала она. — Должно быть, этот тот большой белый волк, который промелькнул мимо и очень меня напугал. Она мертва, Кранц.

— Я вижу! Я вижу! — рыдал отец, захлёбываясь слезами.

Я думал, что мой отец никогда не сможет оправиться от потери второго ребёнка. Он горько оплакивал свою милую девочку в течение несколько дней, так и не похоронив её за это время, хотя мачеха настаивала, чтобы он это сделал. Наконец, он уступил ей, и вырыл для неё могилу рядом с той, в которой лежали останки моего брата и принял все возможные меры, чтобы звери ни добрались до её тела. Теперь мне было очень одиноко, когда я лежал в кровати, которую я когда-то делил с братом и сестрой. Я не знаю почему, но я был уверен, что моя мачеха точно причастна к этим смертям, но у меня не было доказательств. Но теперь я её не боялся. Моё сердце переполняла ненависть к ней и жажда мести.

В ночь после того, как отец похоронил сестрёнку, я не мог уснуть. Я понял, что моя мачеха встала и покинула дом. Я выждал некоторое время, потом оделся и выглянул через щель в двери, которую я немного приоткрыл. Луна была полной и светила очень ярко, и я мог видеть место, где были похоронены мои брат и сестра. И как я был испуган, когда я увидел, как моя мачеха усердно выворачивает установленные камни над могилой моей сестры.

Она была в своём белом ночном платье, и луна освещала её. Она рыла руками землю, и бросала камни позади себя со свирепостью дикого зверя. Прошло какое-то время, прежде чем я смог собраться с мыслями и решить, что мне делать дальше. Наконец, я увидел, как она прекратила рыть — видимо добралась до тела — и вынула его из могилы. Я больше не мог на это просто так смотреть. Я побежал в дом, и разбудил папу.

— Папа! Папа! — сказал я, — Оденься и возьми ружьё.

— Что?.. — спросил отец. — Волки, да?

Он быстро поднялся, оделся, и в своём порыве беспокойства не заметил отсутствия жены. Как только он был готов, я открыл дверь, и последовал за ним. Представьте, какой ужас он испытал (он явно не был готов увидеть такое), когда подошел поближе к могилам, что не волк, но его жена, в ночной рубашке, стоя на четвереньках, над телом моей сестры отрывает большие куски её плоти и с наслаждением зверя пожирает их. Она была слишком увлечена трапезой, чтобы заметить нас. Мой отец уронил ружье, и его волосы встали дыбом, как и мои. Он тяжело дышал, а потом его дыхание будто остановилось вовсе. Я поднял ружьё с земли и положил ему в руки. Внезапно взгляд его стал как прежде, и он быстро преисполнился яростью, что оживила его. Он прицелился, выстрелил, и, издав громкий вопль, тварь упала, которую он пригрел на своей груди.

— Боже милостивый! — закричал мой отец, опуская ствол после выстрела. Прежде чем он пришел в себя вновь, я какое-то время прятался за ним.

— Где я нахожусь? — сказал он. — Что случилось? — О, да, да! Я всё вспомнил. Да простит меня небо!

Мы оправились и подошли к могиле. Каково же была наше удивление и ужас, когда мы обнаружили, что вместо трупа моей мачехи, который мы и ожидали найти, рядом с телом моей сестры лежал труп большой белой волчицы.

— Белый волк! — воскликнул мой отец. — Белый волк, который был тогда в лесу, — это точно был он. — Это был дух гор Харца.

Некоторое время отец не проронил ни слова, прибывая в глубоких раздумьях. Затем он осторожно приподнял тело моей сестры, положил его обратно в могилу, и закопав, как прежде, пнув пяткой сапога мёртвого зверя бубня себе под нос какую-то чушь, словно сошел с ума. Он вернулся в дом, закрыл двери и лёг на кровать. Я сделал тоже самое, поскольку увиденное так же сильно впечатлило меня.

Рано утром нас обоих разбудил громкий стук в дверь, и в дом ворвался охотник Уилфред.

— Моя дочь! Эй, ты! Моя дочь? Где моя дочь?! — воскликнул он яростно.

— Я думаю там, где и положено быть всем демонам, — ответил он с не меньшей яростью. Она должна сгореть в аду!.. Покиньте мой дом, или будет хуже.

— Ахахаха! — рассмеялся охотник. — И что же ты противопоставишь силе духов гор Харца? Глупый смертный, который женился на оборотне.

— Вон, демон! Я не боюсь ни тебя, ни твоей силы.

— Но ты знаешь, что теперь будет. Помнишь свою клятву? О, как это было торжественно… и моя рука никогда не поднимется против неё, чтобы причинить ей вред.

— Я не приносил клятв злому духу.

— И всё же ты это сделал. И если вы не смогли сдержать своё слово, духи желают получить обещанное. Ваши дети должны погибнуть от птицы, зверя или…

— Вон… ВОН, Демон!

— И кости их сгложет пустошь! Ахахаха…

Мой отец, переполняемый яростью, схватил свой топор и поднял его над головой Уилфреда, чтобы нанести удар.

— Я клянусь в этом, — продолжил охотник с издёвкой.

Топор упал ему на голову. Но он прошел сквозь него как прошел бы через воздух, и мой отец, потеряв равновесие, тяжело рухнул на пол.

— Смертный! — сказал охотник, расхаживая подле тела отца, — у нас есть власть над теми, кто совершил убийство. Ты виноват в убийстве двоих, — ты должен был оплатить свой долг, исполнить свою клятву. Ты потерял двоих детей. Третьему ещё предстоит дорога к духам, и они будут преследовать ЕГО потому что ТЫ дал клятву. Ты свободен, ибо было бы слишком милостиво убить тебя. Твоё наказание — твоя жизнь!

Ф. М. Кроуфорд

«Призрачная кукла»

Это было ужасное несчастье, и в одночасье, весь устоявшийся уклад жизни жителей поместья Кранстон-Хаус выбился из привычного ритма и замер на одно мгновение. Старый дворецкий после этого случая был вынужден выйти в отставку, поскольку в этот момент позволил себе бездельничать. Две служанки одновременно появились в холле. Они остановились у главной лестницы, и те, кто доподлинно помнит все дальнейшие события, утверждали, что их экономка, миссис Принглвас тоже была там.

Едва ли я могу передать те чувства, которые испытала старшая горничная, подотчётные ей служанки и няня. Старшая горничная положила одну руку на шлифованную мраморную балюстраду, и своим немигающим взором остановилась на лестнице. Одна из её служанок стояла позади неё с каменным, бледным, как мел лицом, прислонившись спиной к гладкой, холодной стене. Няня, едва не упав в обморок, присела на самый край белых ступеней, туда, где их не касалась бархатная ковровая дорожка — и заплакала.

Леди Гвендолин Ланкастер-Дуглас-Шрауп, младшая дочь девятого герцога Кранстона — шести лет и трёх месяцев от роду, подобрала подол своего платьица и села на третью ступеньку от подножья парадной лестницы в Кранстон-Хаусе.

— Ох! — воскликнул дворецкий, прежде чем уйти.

— Ах! — воскликнула прислуга и тоже поспешила убраться подальше.

— Это всего лишь кукла, — отчётливо послышался голос миссис Принглвас, наполненный нотками негодования. Служанки слышали её слова. Затем, все трое подошли к леди Гвендолин, утешительно поглаживая по спине, осторожно вытащили у неё из рук разбитую вещь и незамедлительно покинули дом настолько быстро, насколько смогли, поскольку знали, что это они позволили случиться тому, что случилось. Это они не уследили за юной леди Гвендолин Ланкастер-Дуглас-Шрауп и позволили ей упасть с парадной лестницы, и вместе с ней по мраморным ступеням покатилась и разбилась её кукла. Она была разбита почти вдребезги, и тогда одна из служанок собрала осколки и завернула их в шаль леди Гвендолин. Это случилось в окрестностях Гайд-Парка, и когда леди Гвендолин пришла в себя после падения, они тут же озаботились узнать как она — нет ли на ней синяков, и хорошо ли она себя чувствует. Ковёр, устилавшей парадную лестницу хоть и был мягкий, текстура его была довольно плотной, и это не делало твёрдый мрамор под ним многим мягче.

Леди Гвендолин Дуглас-Шрауп иногда повышала голос, но никогда не устраивала истерик. Она упала с лестницы потому, что одна из её служанок оставила её одну вместе с её куклой — Ниной, которую она держала в одной руке, положив вторую руку на балюстраду, и в тот же момент она оступилась, зацепившись за край ковра. Она упала с лестницы, и её кукла разбилась. Когда служанки были полностью убеждены, что с их госпожой было всё в порядке, они перевели свой взгляд на разбитую куклу, чтобы посмотреть что стало с ней. Это была очень красивая кукла: высокая, со светлой кожей и розоватым румянцем на щеках. Соломенные волосы были как настоящие, как и веки, которые могли открываться и закрываться, создавая видимость движения её больших, чёрных глаз. Более того, если поднять её правую руку вверх, она скажет «Па-па», а если опустить вниз, скажет отчётливое — «Ма-ма».

— Я слышала, как она сказала свой «Па», когда разбилась, — заметила одна из служанок, которая была свидетелем всего происходящего. — Но она должна была сказать «Па-па».

— Потому что её рука не до конца поднялась вверх во время падения, — сказала старшая горничная. Она скажет другое «Па» когда я подниму её руку до конца.

— Па, — сказала Нина, когда её рука была приведена в нужное положение. Звук её голоса исходил из её губ. Лицо было надтреснуто, и неказистый скол шел по лбу, через носик вниз до самого бледно-зелёного воротничка её шелкового, старомодного платья, а у самых её ног лежало несколько раскрошившихся осколков разбитого фарфора.

— Я думаю, это вообще чудо, что она всё ещё может говорить, будучи в таком состоянии, — сказала служанка.

— Тебе придётся отнести её мистеру Паклеру, — сказала старшая горничная. — Его дом неподалёку, но будет лучше, если ты поторопишься.

Леди Гвендолин в этот момент была занята флегматичным рытьём земли небольшой лопаткой, и, казалось, не обращала внимания на своих служанок.