Пенумбра. Шесть готических рассказов.

— Да, потому что я ношу желтый лотос.

— Желтый лотос?

— Желтый — символ веры.

— Во что?

— В Айн — сказала она тихо.

Через некоторое время я спросил:

— Изольда, а ты знаешь что-нибудь о Боге?

— Бог и Ксанги — одно и то же.

— Ты когда-нибудь слышала о Христе?

— Нет, — ответила она тихо.

Ветер вновь загудел в кронах деревьев. Я почувствовал, что она крепче сжала мою руку.

— Изольда, ты веришь в чародеев?

— Да, Кюэнь-Ёинь — это чародеи. Лунный старец — чародей.

— А ты видела их колдовство?

— Да. Колдовство — спутник драконов Синь. Что-нибудь ещё? Мой амулет — золотой шар, символ Кюэнь-Ёиня. Ты ведь видел, как он изменялся? Как плясали драконы в алом пламени?

— Да, — коротко ответил я. А затем я понял, что кое-что упустил, поскольку внезапная дрожь во всем теле послужила первой ласточкой грядущего ужаса. Баррис так же чётко и зловеще рассказывал о культе этих чародеев, и тоже видел, как плясали драконы на золотой сфере.

— Тем не менее, — сказал я вслух. — Бог всюду, и чары — лишь одно из его воплощений.

Изольда тяжело вздохнула, и подошла ближе ко мне. — В Кюэнь-Ёине, да и в Айне, люди говорят что Бог — все лишь слово.

— Они лгут, — прошептал я яростно.

— Тебе стоит быть осторожнее, — уже умоляющим тоном говорила она. — Они могут нас услышать. Не забывай о метке дракона на своём лбу.

— Что это? — спросил я, вспоминая белый шрам на руке Барриса.

— Разве ты не знаешь, что те, кто избраны когтем дракона, становятся свитой Лунного старца, в сути своей не являясь ни добром, ни злом, но если ты выберешь путь зла, это означает твою смерть, ибо зло оскорбляет светлого владыку.

— Ты веришь в эту чушь?

— Я не верю, я знаю, — вздохнула она.

— Кто это тебе сказал? Твой приёмный отец? Ради всего святого — он же обычный человек! Китаец!

— Я не знаю кто он. Но он не похож на тебя.

— Ты… что-нибудь рассказала ему обо мне?

— Знает ли он о тебе? Нет. — Я ничего не рассказала ему о тебе. Ах, что это? Видишь? Ты видишь? Верёвка, верёвка на моей шее!

— Откуда это появилось? — спросил я удивлённо.

— Это должно быть… должно быть, Лунный старец, что связал наши судьбы, — мой приёмный отец говорил мне. Он говорил. Он говорил, что свяжет нас…

— Чушь! — сказал я почти грубо, и схватил конец верёвки, но, к моему удивлению, он испарился в моих руках, как дым.

— Что за фокусы? — сказал я сердито, но мой гнев превратился в страх, когда я понял, в чём тут дело. Отражаясь от поверхности озера, всего в паре шагов от него, стояла фигура, скрученная и склонившаяся к земле — невысокий старик, раздувающий искры от живого угля, который он держит голыми руками. Уголь пылал в его руках, освещая алым светом его чёрное лицо и желтый песок у его ног. Но его лицо! Жуткое лицо азиата, на котором играли тени. Сверкающие, змеиные разрезы глаз пылали ярче, чем уголь у него в руках. Уголь?! Нет, не уголь, это была та самая, раскалённая золотая сфера, это был символ Кюэнь-Ёиня.

— Ты видишь! Ты видишь! — сказала Изольда, дрожа от ярости. — Я вижу, как луна всходит в его руках. Я думала, что ты мой приёмный отец, а ты, оказывается, Лунный старец, Создатель Лун, нет, нет! Мой приёмный отец — Бог! Нет никакой разницы!

Застыв от ужаса, я упал на колени, нащупывая свой револьвер, который был у меня в кармане.

Но что-то не давало мне сделать это — что-то сковывало мои руки, мои мысли, словно плотная паучья сеть. Я пытался сопротивляться, и развернулся, но сеть стала сильнее. Это было над нами, и вокруг нас, в воздухе, она притягивала нас друг к другу, пока мы не соприкоснулись носами, сомкнули руки, тело и ноги, трепеща, задыхаясь, как пара пойманных в силки голубей.

И эти существа ниже по течению! Каковым был мой ужас, когда я увидел Луну, огромную, серебряную, словно диск между пальцев, что стремится вверх, взмывая в невесомый воздух, и поднимается на небосвод в ночном небе, в то время как ещё одна Луна поднималась от его пальцев, и ещё одна, и ещё, пока весь небосвод не был заполнен Лунами, а земля светилась, словно отшлифованный бриллиант.

Великий ветер начал дуть с востока и до моих ушей донесся далёкий скорбный вопль — крик на столь противоестественный, что казалось на мгновение моё сердце замерло в груди.

— Псы Йета! — всхлипнула Изольда. — Ты слышишь?! — Они идут по лесу. Синь рядом!

Тогда вокруг нас зашуршала сухая трава, словно заросли были полны мелких животных, и удушливый запах влаги наполнил воздух. Я чувствовал запах, я видел, как вокруг меня кружатся эти крабоподобные существа, похожие на раков без клешней, и их жесткая, желтая шерсть шуршит по траве. Они пришли, их было сотни, они отравляли воздух, урча, извиваясь, ползая с поднятыми, слепыми головами. Птицы, спящие во тьме, трепетали перед ними в беспомощном испуге, мелкая живность покидала свои убежища, ласки скользили как летающие тени. То, что осталось от живых существ, населяющих лес, поднялось и скрылось от зловещей опасности. Я услышал писк испуганного зайца, фырканье павшего оленя, и тяжелый галоп медведя. И всё это время я задыхался, наполовину задушенный отравленным воздухом.

После, я изо всех сил пытался освободиться от шелковой ловушки, которая уже подкралась к моему горлу, с неподдельным страхом я посмотрел на колдуна на другом берегу, и в тот же момент я увидел, как он повернул свой взор в другую сторону.

— Стоп! — раздался возглас из кустов.

— Баррис! — закричал я, на секунду позабыв, что нахожусь в ловушке.

Я видел, как колдун устремился вперёд, и услышал звук глухого удара, и стрельбы. Бах! Бах! Стрелял револьвер, и когда колдун упал у края озера, я увидел, как Баррис выпрыгнул на белый участок, и снова выстрелил один, второй, третий раз в корчащуюся фигуру у его ног. Затем произошло ужасное.

Из тёмных глубин озера выползла угрожающая тень, гротескная масса, безголовая, слепая, огромная, поглощающая всё на своём пути.

Приливная волна, вызванная тварью, ударила Барриса, он упал, и проехался телом по гальке, и волны снова накрыли его, а затем это упало на него — упал и я, потеряв сознание. Это то, что мне известно о Лунном старце и Синь. Я не боюсь насмешек учёных и прессы, поскольку знаю правду. Баррис покинул меня навсегда, и то, что убило его, всё ещё живо и по сей день и обитает в недрах Озера звёзд, а его спутники, эти гнусные твари, всё ещё ползают по окрестным лесам в Кардинал Вудс. Игры закончились, леса вокруг озера пусты от любых живых существ, кроме этих драконов, которые подчиняются зову Синя.

Генерал Драмонд знает, что потерял вместе с Баррисом, и мы, Пирпонт и я тоже знаем, что потеряли друга. Его последнюю волю мы нашли в ящике, я открыл его ключом, что он дал мне. Это было завёрнуто в клочок пергамент, на котором было написано:

«Лунный старец здесь, в Кардинал Вудс. Я должен убить его или он убьёт меня. Он создал и дал мне женщину, которую я любил — он сделал её — я видел это — он создал её из цветка белого лотоса, когда родился наш ребенок, он снова потребовал вернуть её, вернуть ту, которую я любил. Затем, когда я отказался, он ушел, и ту же ночь моя жена и ребенок исчезли из моего дома, и я нашел на подушке лепестки лотоса. Рой, женщина твоей судьбы, Изольда — может так статься, что она моя дочь. Бог поможет вам, ибо Лунный старец дал и отнял её у тебя, как если бы он был Ксанги, который и есть Бог. Я убью его, прежде чем он ускользнёт от меня, или же умру в попытке сделать это».

ФРАНКЛИН БАРРИС

Теперь мы знаем, что думал Баррис о Кюэнь-Ёине и Лунном старце. Я вижу, что газеты пестрят подробностями, которыми Ли-Хун-Чанг предоставил журналистам из подпольного Китая и Кюэнь-Ёиня. Змей Кюэнь-Ёиня зашевелился.

Мы с Пирпонтом забрали свои вещи из Кардинал Вудс. Мы морально и физически готовы к тому, чтобы присоединиться и возглавить первую правительственную операцию, которая будет направлена на Озеро Звёзд и очистит лес от этих крабов-драконов. Но для этого нужны люди, которые смогли бы составить конкуренцию этим тварям, поскольку мы так и не нашли тело колдуна, и я не знаю жив ли он или нет, я боюсь его. Всякое возможно…

Пирпонт, который нашел Изольду лежащей без сознания на берегу, не нашел ни следов крови, ни вообще каких-либо следов присутствия кого-нибудь, кроме нас. Быть может, он упал в озеро, но боюсь, что Изольда всё ещё думает, что он жив. Мы так и не смогли отыскать ни её дом, ни волшебную поляну, ни источник с камнем. Единственное, что осталось от её прежней жизни — это золотой змей в столичном музее и её золотой шар, символ Кюэнь-Ёиня; но последний больше никогда не менял свой цвет.

Когда я пишу эти строки, Девид и его собаки ждут меня во дворе. Пирпонт находится в оружейной, сортируя боеприпасы, а Холетт принёс только что ему холодного эля в большой деревянной кружке. Изольда склонилась над моим столом — она положила свою руку на мою и сказала: «Разве ты не думаешь, что сделал на сегодня достаточно, любимый? Довольно изводить бумагу своими домыслами».

Г. Б. Мэрриот Уотсон

«Оборотень»

Мой отец не из этих мест, и никогда прежде не жил в Харц-Маунтинс. В своей прежней жизни он был не более чем крепостным одного знатного венгерского дворянина, у которого было большое и богатое имение в Трансильвании, тем не менее, не смотря настолько, казалось бы, незавидную участь, он был хорошо образованным и состоятельным человеком. Я даже могу сказать более — он был на пути к богатству. Благодаря своему гибкому уму и врождённому благородству, которыми он сильно отличался от прочих, он был назначен своим господином ни много ни мало — на должность управляющего. Таков был закон — не важно, чего ты добился и каким количеством денег располагаешь: кто родился крепостным навсегда остаётся крепостным. Вот и отец мой был таким. Он был женат около пяти раз, и нас у него было трое: мой старший брат Сизар, Герман (это я) и наша сестра — Марселла. В той стране, где мы тогда жили, латынь всё ещё оставалась самым распространённым языком, по этой причине у нас были столь вычурные имена. Моя мать была очень красивой женщиной, но эта же ещё добродетель к всеобщему несчастью сыграла с ней злую шутку — её красоту приметил не только наш отец, но и господин, на службе у которого он был. Моего отца тогда отправили по какому-то делу, и пока его не было дома, моя мать, польщённая вниманием и ухаживаниями господина, дала ему то, чего он так хотел. Так сложилось, что отец вернулся раньше, чем его ждали, и увидел достаточно, чтобы понять что произошло. Свидетельство бесчестья моей матери было более чем красноречиво: он увидел их прямо в постели! Поддавшись порыву очевидных чувств, он быстро понял, что ему сейчас хотелось сделать больше всего на свете; и в тот же миг он решился убить свою неверную жену как и её любовника. Понимая, что он лишь крепостной и случись суд, вряд ли кто-то будет входить в его положение и разбираться в причинах его поступка — петля ему гарантирована, он спешно собрал все свои пожитки и накопленные деньги, которые успел заработать за годы службы, и тут же — как раз была середина зимы — запряг пару лошадей, подготовил нас к дороге и той же ночью мы покинули наш прежний дом, удаляясь всё дальше и дальше от нашего настоящего, которое медленно становилось прошлым. Отец опасался, что его будут искать, и если найдут, ему нечего им предложить что бы откупиться, поэтому нам пришлось уехать из той страны, где мы жили (местные власти всюду бы нашли его). Он гнал нашу повозку так долго, насколько смог, пока мы не вошли в лабиринт уединённый скалистых гор Харца. Разумеется, всё, что я вам сейчас рассказываю, сам я узнал многим и многим позже. Мои первые воспоминания о тех местах были связаны с пусть и немного ветхой, но уютной хижиной, в которой мы жили всей нашей семьёй. Располагалась она на границе трёх великих лесов, которые занимали почти всю Северную часть Германии. У нас был не большой участок земли, которую в летние месяцы возделывал отец, и хоть участок не давал такого уж богатого урожая, как бы нам хотелось, нам всего хватало. Зимой же мы почти никогда не выходили на улицу; и когда отец уходил в лес на охоту, он оставлял нас дома одних — снаружи было небезопасно, потому что в округе часть встречались волки. Мой отец купил этот дом у одного из местных охотников, которые жили в основном добычей зверя, а порой, когда подворачивалась такая возможность, подрабатывали кочегарами на здешней сталеварне. От нашего дома, до любого жилья в окрестностях, было около двух миль. Я до сих пор помню, как выглядело место, где он находился: высокие сосны, что росли выше по склону, прямо над нами, и широкая зелёная долина прямо под нами. Благодаря такому расположению, чтобы полюбоваться видом долины, не нужно было даже выходить из дому — склон под нами стремительно возвышался над округой. Летом пейзажи были просто потрясающие, а вот зимой всё прекращалось в настоящую ледяную пустыню. Я говорил, что отец охотился зимой. Каждый день он уходил, обязательно запирая за собой дверь, чтобы мы не выходили на улицу, пока его не было с нами. У него не было никого, на кого бы он мог нас оставить, или, по крайней мере, помочь с хозяйством — сами понимаете — довольно тяжело найти служанку в такой-то заповедной глуши; но было кое-что ещё. Даже если предположить, что он бы нашел подходящую кандидатуру, вряд ли бы он согласился на её присутствие, поскольку он питал явную неприязнь, не сказать даже — некое подобие страха пред всеми женщинами. Это сильно было заметно в отношении к нам, двум его сыновьям и нашей сестрёнке Марселле, которой доставалось сильнее всех. Вы можете подумать, что отец о нас не заботился. Это одновременно было и так, да и не совсем так. Нам всем было очень тяжело, потому, что отец, почему то был уверен, что мы можем причинить себе какой-то вред, потому он не позволял нам топить печь, пока его не было дома. Чтобы не замёрзнуть, нам постоянно приходилось находиться под тяжелыми медвежьими шкурами; и оставаться под ними столько, сколько сможем, пока отец не вернётся вечером домой. Мы очень радовались жаркому, пылающему, яркому пламени. Мой отец мог показаться странным в своей осторожности, но думаю, у него была тогда причина поступать именно так. Было ли это спровоцировано муками за совершенное им преступление, или таким образом он пытался привыкнуть к новой обстановке и ритму жизни, или и то и то в равной мере, но тем не менее он никогда больше не был счастлив, и чувствовал себя более-менее приемлемо, только когда занимался чем-то. Дети, которые много времени проводят наедине с собственными мыслями, начинают задумываться о том, о чём детям задумываться не свойственно. Мы были именно такими. В течении непродолжительных зим мы сидели в тишине, мысленно вспоминая те дни, когда снег растает, на деревьях появятся почки, затем листья, а птицы затянут свои трели, и самое главное — мы сможем гулять на улице.

Такова была наша не совсем обычная жизнь в лесу, пока нашему братцу Сизару не исполнилось девять лет, мне семь лет, а нашей сестрёнке — пять. Именно тогда случилось то, что стало основой для этого рассказа, с которым вы и ознакомитесь далее.

Однажды, отец пришел домой позже обычного; он вернулся с охоты ни с чем, потому что очень не вовремя рассвирепела буря — снег валил, не переставая, и теперь отец не только продрог, но и был в крайне дурном расположении духа. Он, наконец, принёс долгожданные дрова, и мы все втроём радостно принялись помогать ему, разжигать огонь, высекая кремнем искры. Внезапно, он схватил малышку Марселлу за руку, и отшвырнул её в сторону. Она упала и разбила губу, которая теперь сильно кровоточила. Мой братец побежал ей на помощь. Привыкшая к подобному, она побаивалась отца, но не решалась плакать при нём, но сейчас я видел, как её глаза наливаются слезами. Наш отец подвинул стул ближе к огню, пробормотав что-то не очень целесообразное к пересказу по поводу всех женщин, и занялся огнём, от которого мы с братом отошли, когда увидели, что произошло с сестрёнкой. Вскоре вспыхнуло яркое пламя; но мы, обычно всегда гревшиеся подле него, на этот раз держались в стороне. Марселла, чья губа всё ещё кровоточила, стояла в углу и мы с братом были рядом, в то время как отец в одиночестве угрюмо смотрел на огонь. Мы стояли так, где-то часа пол, когда внезапно услышали завывание волка во дворе, прямо под нашими окнами. Отец встал и взял ружьё, меж тем вой повторился ещё несколько раз. Отец замер, ещё какое-то время посмотрел на пламя, засыпал его землёй и поспешно покинул дом, закрыв за собой дверь. Мы все ждали (с тревогой прислушиваясь к каждому шороху), и нам казалось, что если ему удастся подстрелить волка, то он придёт домой в лучшем настроении. Он был очень суров с нами, и особенно с сестрёнкой, но мы все равно любили его. Лучше всего, когда он был весел и счастлив — чего ещё нам было желать? Тут я отступлю немного, и скажу, что может быть, не было на свете трёх детей, которые бы так сильно заботились друг о друге. Мы никогда не ругались между собой и не спорили, как другие дети; и если и возникали какие-то разногласия между мной и братцем Сизаром, сестрёнка Марселла подбегала к нам и целовала нас обоих, дабы своими устами установить мир между нами. Марселла была чудесной, милой девочкой. Я могу вспомнить её прекрасный облик даже сейчас… Ах! Бедная, бедная сестрёнка Марселла!

Мы ожидали какое-то время, пока прозвучит выстрел, но его не было, и тогда Сизар сказал:

— Отец, наверное, пустился в погоню за волком, и теперь не понятно когда будет дома. Марселла, позволь нам умыть тебя — у тебя все губы в крови. Хватит нам уже стоять тут — пошли, разведём огонь и согреемся.

Мы так и поступили, ожидая его до полуночи, каждую минуту всё чаще задаваясь вопросом, почему отец так и не вернулся домой. Мы не знали, грозила ли ему какая-то опасность, поэтому решили для себя, что он просто увлёкся охотой.

— Я только одни глазком взгляну, может папа идёт домой, — сказал Сизар, подходя к двери.

— Осторожно, — сказала Марселла. — Если там волки, мы не сможем защититься от них, братик.

Мой брат осторожно приоткрыл дверь, всего на пару дюймов, и выглянул наружу.

— Я никого не вижу, — сказал спустя некоторое время он, а после вновь присоединился к нам у огня.

— Мы не ужинали, — сказал я.

Еду всегда готовил отец. Он жарил мясо, как только возвращался домой. За время его отсутствия само собой у нас не появилось ничего — со вчерашнего дня осталось лишь пару кусочков.

— Когда наш папа вернётся с охоты, Сизар, — сказала Марселла, — я думаю, он будет рад тому что ужин уже готов. Давайте приготовим ужин для него и для себя.

Сизар встал на стул, чтобы дотянуться до полки, где лежало мясо — он уже точно не помнил, что это было, не то оленина, не то медвежатина. Мы поделили его на порции и сделали с ним всё тоже, что обычно делал папа. Мы все были заняты тем, что накрывали на стол, поджидая его прихода, когда мы услышали звук рога. Мы услышали какой-то шум снаружи, и через минуту зашел отец, пропустив вперёд себя девушку и высокого, черноволосого мужчину в охотничьей шубе.

Теперь, наверное, стоит рассказать вам о том, что тогда случилось. Когда мой отец вышел из дому, он сразу же увидел большого, белого волка примерно в тридцати ярдах от него. Как только зверь понял, что его заметили, он медленно начал отступать назад и скалить зубы, издавая угрожающий рык. Мой отец начал медленно подходить ближе. Волк не убегал, он скорее пытался держать его на определенной дистанции от себя. Мой отец был человеком действия — он не хотел стрелять, не будучи точно уверенным, что пуля попадёт в цель. Погоня продолжалась какое-то время, волк уже практически скрылся в заснеженной чаще; но вдруг остановился, обернулся в сторону преследователя и оскалился, повторяя всё как в первый раз. Пытаясь догнать зверя (белые волки для нашей округи — большая редкость), отец продолжал погоню ещё несколько часов, в течение которых ему постоянно приходилось преодолевать высокие заносы и взбираться на пологие склоны, прокладывая себе путь по пересечённой местности.

Вы, разумеется, слышали истории о том что в горах есть такие места, не совсем обычные, в которых, как говорили старики (и что докажет моя история) обитают злые духи. Местные прекрасно знают, где они, потому предпочитают обходить их десятой дорогой. Так вот, одно из таких мест — широкая поляна рядом с кромкой соснового леса — было именно таким, и мой отец точно слышал о нём от местных охотников; но он не придавал значения этим небылицам, то ли так увлёкся охотой, что позабыл о том, на чью землю ступает — теперь уже не узнать наверняка. Тем не менее, я не сомневаюсь, что волк целенаправленно заманил его туда, на открытый участок перед лесом, где он остановился, прекратив бегство. Мой отец приблизился к нему, выйдя на расстояние выстрела, поднял ружьё, и уже хотел было нажать на крючок, когда волк внезапно исчез. Отец подумал, что, стало быть, блики на снегу ослепили его, и он опустил ружьё и протёр глаза, но зверя уже нигде не было видно. Он искренне не понимал, как зверюга только ухитрилась скрыться в зарослях так, что он даже не заметил, что бы снег где-то падал с веток. Раздосадованный долгой и безрезультатной погоней, он хотел было пойти по своим следам обратно, когда услышал где-то неподалёку звук рога. Он не ожидал услышать этот звук в столь позднее время — да и ещё и в промёрзшей ледяной пустоши. Звук рога на мгновение заставил его забыть о досаде, и теперь он замер на месте, раздумывая, что же делать дальше. Через минуту звук рога повторился; и он точно был уверен, что его источник был ближе, чем в первый раз. Отец продолжил стоять на месте, вслушиваясь в порывы ветра, пока звук не раздался в третий раз. Я забыл, каким словом этот звук называют охотники, но мой отец точно знал его смысл, поскольку, таким образом дули в рог тогда, когда кто-то терялся в лесу. Через несколько минут мой отец увидел мужчину верхом на лошади и девушку за его спиной. Он выехал из зарослей на поляну и направил лошадь в его сторону. В памяти отца внезапно всплыли те самые «небылицы», повествующие о сверхъестественных созданиях, которые, как гласили здешние поверья, обитали в горах; но чем ближе путники приближались к нему, тем лучше он мог разглядеть их, пока он не убедился в том, что они такие, же люди, как и он сам. Как только они подошли достаточно близко, всадник обратился к нему.

— Друг охотник, вам тоже не повезло оказаться ночью в этой глуши? Впрочем, тем лучше для нас… Мы проделали долгий путь, и уже начали беспокоиться о сохранности своих жизней, поскольку умирать нам очень не хотелось бы. Горы разрешили нам уйти от погони; но если мы не сможем найти ночлег и еду, вряд ли это поможет нам избежать плачевной участи — мы замёрзнем раньше, чем умрём от голода. Моя дочь, девушка у меня за спиной, скорее мертва, чем жива… Скажите, вы можете помочь нам с нашей бедой?

— Мой дом находится в нескольких милях отсюда, — ответил отец. — Но мне нечего предложить вам, кроме приюта. Вы можете переждать непогоду у меня. Я знаю, это не много, но это всё что я могу сделать для вас, но прежде — могу я просить — что или кто преследует вас?

— Да, друг, теперь это не будет для вас тайной. Мы покинули Трансильванию, где честь моей дочери и моя собственная жизнь находились в равной степени под угрозой.

Такого ответа было более чем достаточно, чтобы мой отец проникся как минимум любопытством. Он вспомнил о том, как ему пришлось бежать самому; он вспомнил о потерянной чести его жены и трагедию, которая с ней произошла. Отец тотчас же радушно предложил любую возможную помощь со своей стороны, какую он только сможет оказать.

— Значит, нам не стоит тратить время, господин, — заметил всадник. — Моя дочь сильно замёрзла и уже едва держится в седле. Погода не была милостива…

— Следуйте за мной, — сказал отец, направив шаг к нашему дому.

— Я оказался тут потому, что был увлечён охотой на большого белого волка, — сказал отец. — Зверь бродил под самым моим домом. Я не привык бродить по округе в столько позднее время.

— Существо миновало нас, как только вы покинули пределы леса, — сказала девушка мягким, певучим голосом.

— Я разрядил в него почти все патроны, — сказал охотник; но раз он свёл нас с вами, он сослужил нам хорошую службу, и теперь я даже рад, что ему удалось скрыться. Примерно часа через пол, в течение которого отец шёл быстрым шагом, насколько позволял путь по сугробам и темноте, они прибыли к дому; и как уже было сказано мной ранее, вошли внутрь.

— Вижу, мы как раз вовремя, — сказал темноволосый охотник, почуяв в воздухе запах жареного мяса, едва он подошел к огню, где увидел моего брата, сестрёнку и меня.

— У вас есть поварята, господин.

— Я рад, что нам не придётся тратить время на ожидание, — ответил отец. Ну, госпожа, прошу садиться ближе к огню — вам нужно согреться. Вы, наверное, совсем замёрзли в дороге.

— Господин, а где я могу оставить свою лошадь? — спросил охотник.

— Я позабочусь о ней, — ответил отец, и вышел по двор.

Описание внешности нашей гостьи требует отдельного внимания. Она была юна, думаю, ей было где-то лет двадцать. Она была одета в тёплую одежду для странствий, с белым, меховым воротником, а голову венчала горностаевая шапка. Черты её лица были мягкими и привлекательными, по крайней мере, я думал именно так, и отец, похоже, разделял моё мнение. Её волосы переливались на свету; они были гладкими и блестящими, словно зеркало. Её губы, хоть и были всегда слегка приоткрыты, я мог разглядеть её белые зубы, и всё это определённо мне что-то напомнило; но что-то в неё взгляде было такое, не хорошее, что заставляло нас, детей, держаться от неё подальше. Взгляд её был лукавым и каким-то диким. Я не мог тогда сказать, почему нам так показалось, но я чувствовал, что в её глазах пылает ярость; и когда она попросила нас подойти к ней, мы двинулись вперёд с опаской и дрожью. Всё равно она была очень красивой, даже более чем. Она ласковым тоном говорила с моим братом и мной, и гладила нас по голове. Марселла же не подошла к ней. Напротив, едва увидев её, она убежала и спряталась под одеяло; и вся её радость по поводу грядущего ужина тотчас исчезла, хотя она очень сильно этого хотела всего около получаса назад. Когда мой отец оставил лошадь на привязи в притолоке между сараем и домом, ужин уже стоял на столе. Когда мы поужинали, мой отец настоял, что бы юная леди заняла его кровать, а он изъявил желание посидеть ещё у огня и пообщаться с её отцом. После некоторой неуверенности, она согласилась; и я, и мой брат присоединились к Марселле, поскольку мы были ещё детьми, и мы спали все вместе.

Но нам не спалось. Было что-то не так, и нас не только тревожил факт, что в доме были незнакомцы, но и то, что они остались ночевать с нами в одном доме, а мы не привыкли к тому, что в доме посторонние. Что же касается сестрёнки Марселлы, она хоть и ничего не говорила, я всё равно чувствовал, что она дрожала почти всю ночь под одеялом; а порой мне казалось, что я слышу её сдавленные всхлипы. Мой отец принёс бутылку, к которой он очень редко прикасался; и они вместе с этим странным человеком, который называл себя охотником, распили её за задушевной беседой у очага. Мы готовы были услышать любой, даже самый тихий шепот — нам очень сильно было любопытно, о чём они говорят.

— Вы сказали, что приехали из Трансильвании, — начал отец.

— Именно так, господин, — подтвердил охотник. — Я был крепостным в доме знатного вельможи. Мой господин требовал, что бы я отдал свою девочку ему на потеху. Всё закончилось тем, что я дал ему ответ в форме несколько дюймов моего охотничьего ножа, причём не единожды.

— Мы, похоже, земляки и товарищи по несчастью, — сказал отец, взяв охотника за руку и крепко пожав её.

— Правда? Значит вы тоже из Трансильвании?

— Да, я оттуда, и я тоже, как и вы, бежал оттуда, что бы спасти свою жизнь; но у меня несколько другая, более печальная история.

— Как ваше имя?

— Кранц.

— Да? Тот самый Кранц?! Я слышал истории о вас. Думаю, вам не стоит воскрешать в памяти призраков прошлого и теребить старые раны. Очень, очень приятно познакомится, господин Кранц; и я даже могу сказать вам больше — я как ни как тоже в какой-то степени часть твоей семьи. Я твой двоюродный брат, Уилфред из Вансдорфа, — промолвил охотник и встал, обнимая моего отца.

По старой немецкой традиции они наполнили свои рога (вместо кубков) и выпили на брудершафт. Затем они продолжили беседу, но теперь они старались говорить тише. Всё, что мы смогли извлечь из беседы, так это то, что он наш какой-то дальний родственник и ещё о том, что он и его дочь какое-то время поживут в нашем доме. Примерно через час они оба откинулись на стульях, и кажется, уснули.

— Марселла, сестрёнка, ты слышала? — прошептал Сизар.

— Да, — тоже шепотом ответила Марселла. Я всё слышала. Но братик, я не могу быть спокойной, пока эта девушка находится с нами. Я боюсь её.

Мой брат ничего не ответил ей, и мы все трое в скором времени уснули. Проснувшись следующим утром, мы увидели, что дочь охотника встала явно гораздо раньше нашего. Она была просто великолепна. Она подошла к Марселле, и приласкала её. Малышка плакала, у неё была практически истерика, как будто каждое прикосновение причиняло ей боль.

Но я не хочу утомлять вам излишне затянутой историей, охотник и его дочь остались с нами. Отец и его новый друг ходили на охоту каждый день, в то время как Кристина оставалась присматривать за нами; она занималась всем домашним хозяйством и была очень добра к нам; и со временем неприязнь Марселлы к ней угасла, а вот отец изменился сильно. Он, по всей видимости, преодолел свою неприязнь к женщинам; и был очень обходителен с Кристиной. Часто, как только её отец и мы уже были в постели, он перешептывался с ней сидя у огня. Я должен оговорить, что мой отец и Уилфред спали в другой комнате в доме, и что кровать, где всегда спал папа и принадлежа теперь Кристине. Они жили в нашем доме три недели, пока однажды ночью, после того как нас отправили спать не состоялась одна важная беседа. Наш отец сделал предложение Кристине, и хотел, что бы она стала его женой. Ему удалось получить как её согласие, так и благословение её отца. После этого состоялся разговор, а был он приблизительно таким:

— Ты можешь взять в жены мою дочь, господин Кранц, да будет благословенен ваш союз; и как только состоится церемония, я оставлю вас и найду себе какое-нибудь другое жильё.

— Почему бы тебе не остаться с нами, Уилфред?

— Нет, нет, нет. Сейчас я больше нужен в другом месте. Это всё, что я могу сказать, и больше не пытайтесь меня переубедить. Теперь моя дочь — твоя ответственность, господин Кранц.