Пенумбра. Шесть готических рассказов.

— Рой, — вмешался Пирпонт. — Что за чушь ты сейчас смолол Баррису?

Я посмотрел на Барриса, Баррис внимательно посмотрел на меня. Через секунду он вернулся на место.

— Хорошо Рой, продолжай, — сказал он.

— Я хочу сказать… — продолжил я. — Что я теперь полностью уверен, что всё, что со мной происходило, не было сном.

Я рассказал им всё. Но, как я и говорил ранее, мой рассказ был настолько расплывчатым, настолько невнятным, нереальным и невозможным, что время от времени я делал небольшие паузы, чтобы перевести дыхание и кровь могла отойти от моей головы, делая всё тише и тише звон в ушах. Казалось просто невозможным, что умные, образованные люди в год 1896 от рождества господа нашего, могли на полном серьёзе рассуждать о вещах, подобных этому. Кроме того, я начал опасаться, что Пирпонт вновь начнёт глумиться, но к моему удивлению, он даже не улыбнулся. Что же касается Барриса — он взял трубку обеими руками и, склонив голову к груди, жадно затянулся. Когда я закончил свой рассказ, Пирпонт медленно повернулся и посмотрел на Барриса. Дважды он безгласно шевелил шубами, видимо желая что-то спросить, но будто останавливал себя, так и не промолвив ни слова.

— Айн — это город, — сказал Баррис с улыбкой — видимо он вспоминал что-то хорошее. Господа, вы ведь хотите узнать что это, ммм, Пирпонт?

Мы молча кивнули.

— Айн — это город, — повторил Баррис. — Где великая Река течёт под тысячью мостов, сады полны душистых цветом, а воздух наполнен мелодией серебряных колокольчиков.

Мои губы задали немой вопрос: «Где это место?»

— Но это ведь не правда, — сказал Пирпонт. — Через семь морей и реку, что длиннее, чем расстояние от луны до земли. Что ты вообще хочет нам этим сказать?

— Ах… — вздохнул Баррис, прикрыв глаза. — Я использую аллегории для описания этого места. Иногда со мной бывает. Скоро пройдёт. Разве я не рассказал вам о Кюэнь-Ёине? Айн — его столица. Он скрыт в гигантской тени страны, что мы зовём Китаем, он так загадочен, так огромен, словно ночное небо. Terra incognita, terra impenetrabilis (земля не ведомая, земля непроницаемая).

— Непроницаемая… — повторил Пирпонт с придыханием.

— Я хочу увидеть это место, — мечтательно сказал Баррис. — Ибо я видел мёртвые земли пустошей Китая, я пересёк горы Смерти, чьи вершины поднимаются выше облаков. Я видел, как тень Шанги ускользнула от демона смерти Аббадона, вечного жнеца преисподней. Лучше тысячу раз познать физическую смерть от Йед в чернейших безднах этого мира, чем узреть при жизни как тень Шанги падает на белый лотос! Я спал среди развалин Шанги, где никогда не стихает ветер, и в ночном, холодном, разряженном воздухе слышны троекратные вопли мёртвых…

— И голоса Айна, — добавил я.

На лице Барриса были какие-то странные, непередаваемые эмоции, и он медленно повернулся ко мне.

— Айн… я жил и познал любовь там. Когда моё бездыханное тело покинул мой бессмертный дух, драконий коготь исчез с моей руки.

Он поднял руку, и мы увидели серебряный полумесяц под его локтем, сияющий, словно сталь.

Когда свет очей моих исчезла навсегда, тогда я поклялся, что никогда не забуду город Айн. Потому что это мой дом! Эта великая Река, и тысяча парящих в небесах мостов, белые пики гор за её пределами, душистый запах лилий, приятный шум летнего ветра, жужжание пчёл и колокольный перезвон — всё это было моим… Вы думаете, почему Кюэнь-Ёинь так страшился когтя на моей руке, когда срок моей службы истёк? Тоже считаете, что если Лунный старец имеет право дать всё, что пожелает, в равной степени он может и отнять всё, что посчитает нужным? Является ли от тем Шанги, что не даёт распуститься цветку лотоса. Нет! Нет! — взревел Баррис со всей возможной страстью. — Это не он, не Лунный старец, не этот проклятый чародей, Создатель лун был кузнецом моего счастья! Это было по-настоящему, это была не тень, что рассеивается как предрассветная дымка с первыми лучами солнца. Может ли чародей иметь власть дать смертному мужу ту, что будет венчана ему судьбой? Неужели Лунный старец так же велик, как и Шанги? Шанги есть Бог. В его собственном мире, где время течёт по-другому, а его доброта и милосердие не знает границ, он снова приведёт меня к моей суженной. И я знаю, что она ждёт меня у подножья трона Господа.

В напряженной тишине, которая охватила всю комнату, я отчётливо услышал двойной удар своего сердца, и увидел лицо Пирпонта, бледное и обессиленное. Баррис встал и встряхнул головой. Его лицо налилось яростью, и это испугало меня.

— Страшись! — сказал он мне, буквально испепеляя меня своим взглядом. — Ибо печать когтя дракона находиться на челе твоём, и Лунный старец знает об этом. И если суждено будет тебе любить, то ты полюбишь всем сердцем, всей душой, всей своей сутью; но помни, что тебе всё равно не миновать врат Ада, где твоя душа будет гореть вечно. Как имя твоей возлюбленной?

— Изольда, — ответил я.

Часть восьмая

В девять часов вечера нам удалось поймать одного из златогонов. Я не знаю, как Баррис сумел заманить его в ловушку — всё действо, которому я сам был свидетель, уместится в две минуты моего описания.

Мы вышли на широкую дорогу примерно в миле от нашего дома. Пирпонт и я заняли позицию с одной стороны дороги, расположившись под высокими орехами, Баррис же со своим помповым ружьём окопался с другой стороны. Я как раз хотел спросить у Пирпонта сколько времени, и он уже даже собирался мне ответить, оторвав свой взгляд от наручным часов, но мы едва успели занять позиции, прежде чем услышали цокот копыт и заметили приближающегося всадника. После из винтовки Барриса вырвалось грохочущее пламя, и тёмный силуэт всадника вместе с лошадью покатился по земле.

Пирпонту хватило пары секунд, чтобы скрутить оглушенного падением человека. Его лошадь была убита выстрелом наповал, и едва он успел зажечь спичку, чтобы посмотреть на лицо человека, которого им удалось поймать, из ночного воздуха соткалась ещё пара наездников.

— Понятно, — сказал Баррис с хмурым видом. — Это Шиннер, контрабандист.

Мы склонились над лежащим телом, чтобы получше рассмотреть, о ком он говорит. У Шиннера были рыжие, всклокоченные волосы, он был довольно упитан и его маленькие, поросячье глазки зыркали на нас в темноте; создавалось чувство, что мы заманили в медвежью яму огромного, злого борова. Баррис методично обыскал его, пока Пирпонт держал его тело в вертикальном положении, я же обеспечивал нам свет.

Шиннер был не иначе как из компании златогонов — карманы его плаща, рубашки, в его шляпе, за пазухой, и даже в его намертво зажатом, чёрно-бордовом от грязи и крови кулаке, был зажат самородок мягкого, чистого золота. Баррис решил допросить этого златогона — мы давно уже между собой их так называли. Мы сняли с Шиннера тяжелое, охотничье пальто, чтобы упростить процесс допроса. Баррис вернулся через несколько минут, жестом приказав своим людям разобраться с Шиннером. Мы с Пирпонтом наблюдали за ними из мрака ночи, нервно косясь на их оружие на поясе, и медленно уводя за собой лошадей.

— Кто такой Шиннер? — спросил Пирпонт, засунув пистолет обратно в кобуру.

— Златогон, фальшивомонетчик, лжец и просто нехороший человек с большой дороги, — ответил Баррис. — И чует моё сердце — наверняка ещё и убийца. Драмонд будет счастлив лично пообщаться с ним, так что он ещё пожалеет, что не стал отвечать на мои вопросы.

— Он так ничего и не сказал? — спросил я.

— Ни слова. Пирпонт, что ты там возишься? Хватит уже, дело сделано.

— А что на счёт меня? Разве ты не вернешься с нами?

— Нет, — отрезал Баррис.

Некоторое время мы шли по тёмной, ночной дороге не произнося ни слова, и я думал о том, что же теперь будет делать Баррис, но я решил, что не буду задавать ему лишних вопрос до тех пор, пока мы не придём домой. Едва мы пришли, он начал жать двумя руками руки Пирпонту, затем мне, прощаясь так, будто собирается в длинное и очень долгое путешествие, из которого он может и не вернуться.

— Как скоро ты вернёшься? — спросил я, когда он был уже возле калитки.

Он быстрым шагом вернулся к нам, крепко взял наши руки и начал трясти, что свидетельствовало о такой к нам привязанности, о которой даже не подозревал.

— Я ухожу, — сказал он. — Чтобы поставить, наконец, точку в этой истории. Я знаю, друзья мои, вы и подумать не могли, чем я на самом деле занимаю во время своих коротких прогулок после обеда. Я расскажу вам. По правде говоря, я избавил этот грешный мир от четырёх «златогонов» — мои люди настигли их чуть ниже по течению, у большого останца в четырёх милях отсюда. В живых осталось только трое: Шиннер — вы с ним уже знакомы, ещё один хмырь с погонялом «Желтяк», Яллер, если на местном наречии, а третий…

— Кто третий? — взволнованно спросил Пирпонт.

— Кто был третьим я и сам не знаю — я ещё не видел его. Но я догадываюсь, кем он может быть… нет, теперь я точно знаю. И если он человек, а не какая-нибудь сверхъестественная тварь, значит, у него тоже есть кровь, и она прольётся сегодня ночью. Когда Баррис закончил говорить, лёгкое колебание воздуха привлекло моё внимание. Высокий человек бесшумно шел по зелёному лугу в свете звёзд. Когда он подошел поближе, и Баррис поднёс факел, чтобы увидеть его лицо, мы заметили, что человек несёт на своём плече труп.

— Яллер, собственной персоной, полковник Баррис, — сказал мужчина, хлопнув по подошве ботинок мертвеца.

Эта мрачная картина заставила меня поёжиться, и после того как я вдоволь насмотрелся на бездыханное тело с неестественно широко раскрытыми глазами, я отступил на пару шагов назад.

— Опознан, — сказал Баррис. — Отвези тело в пост в четырёх милях отсюда — у него будет последнее путешествие в Вашингтон, так что Джонсон — головой за него отвечаешь.

Человек поудобнее взял жуткую ношу, и Баррис снова подал нам руки, уже в последний раз. Затем он ушел, весело присвистывая на ходу, и мы с Пирпонтом вернулись в дом.

В течение часа мы сидели, молча уставившись пустоту, предоставленные сами себе, и курили свои папиросы в зале перед огнём. Первым тишину нарушил Пирпонт, разразившись потоком слов:

— Да что это такое вообще?! Почему Баррис не взял одного из нас с собой сегодня ночью?!

Я задумался, и ответил:

— Баррис должно быть знает, что делает.

Эта мысль не утешила ни меня, ни Пирпонта, как и не помогла продолжить нашу беседу. Через несколько минут Пирпонт пожелал мне доброй ночи, и позвал Хоулетта, чтобы тот принёс ему горячей воды. Когда Хоулетт выполнил его просьбу, я зажег лампу, отпустил собак с Девидом и сказал Хоулетту, что он свободен до утра. Я был слишком перевозбуждён, и знал, что всё равно не усну. Я пытался почитать книгу, которая лежала на столе рядом с камином, и даже открыл её, прочитав пару страниц, но мои мысли всё равно упорно были направлены в другую сторону.

Шторы были раздвинуты, и я поднял свой взгляд на звёздное небо. Ночь была безлунной, но звёзд было так много, и горели они так ярко, что их блеклое сияние было на порядок ярче сияния полной луны, почти полностью освещая поля и лес. Из леса доносился голос ветра — мягкий, приятный, тёплый ветерок, что шептал мне её имя — Изольда.

— Слушай, — прошептал мне ветер.

— Слушай, — вторили его голосу листья деревьев.

И я слушал. Я не слышал стрекота стрекоз на лугу, но я чётко слышал, как ветер шепчет её имя — Изольда. Я слышал этот шепот даже в застывшем воздухе и порхании крыльев мотыльков. Я слышал это в каждой капельке зарождающейся росы, чьи тяжелые капли звонко падали на деревянный пол крыльца. Безымянный луговой ручеёк шептал мне её имя — Изольда, Изольда, Изольда.

Дрозд пел свою песню в чаще неподалёку, и я решил выйти на веранду, чтобы послушать его песню. Через мгновение всё повторилось, только на этот раз звук был немного дальше, и я решил отправиться в путь.

Я вновь услышал этот далёкий шепот в лесу, и я последовал за ним, потому что знал, что это поёт моя возлюбленная Изольда. Когда я вышел на тропинку, отходя от главной дороги чуть ниже подлеска, я начал сомневаться, но красота ночи уже почти поглотила все звуки, и ночные дрозды звали меня из глубины чащи.

В сиянии звёзд, среди зарослей травы, полевых цветов, блуждали странные тени, хоть и не было луны, чтобы окрасить их в полноценный чёрный цвет. Луг и ручей, поля и травы — всё вокруг было освещено бледным свечением. Подобно тысяче солнц, планеты свисали с высокого купола неба; они смотрели на округу, словно тысяча очей. Я шел по пояс утопая в мокрой, серебряной траве, пробираясь через отцветший клевер и сухие заросли овса, мимо сладкой, пурпурной, дикой сливы, пока низкий гул водопада, доносившийся с дамбы, не оповестил меня о том, что дальше ходу нет.

Но я и не подумал останавливаться, поскольку ночной, влажный, холодный воздух был наполнен ароматом лилий, что стайками роились на низких, извилистых склонах во влажном, исполненном росой, луговом грунте. Где-то вдалеке раздался сонный клич водоплавающих птиц. Я спустился к озеру. Путь бы ясен, и я не учёл лишь спутанную траву, что норовила сбить меня с ног, и мелкую живность, что сновала у меня под ногами. Ночные дрозды умолкли, но я не хотел оставаться один. Высокие, длинные, сочтённые тени преследовали меня, но это оказалась пушистая норка, что бежала рядом со мной, возможно возвращаясь к себе домой, или напротив, убегая от неминуемой смерти, или же вовсе сама выслеживала добычу. Я никогда не видел этих мелких лесных зверьков по ночам. Я начал задумываться — куда они все так торопятся и почему все бегут в одном направлении? Кусты дёрнулись и оттуда выпрыгнул заяц. Когда деревья вокруг меня стали чуть ниже, два лиса тихо пробежали по сухой листве. Чуть дальше целая толпа живности вывалилась из подлеска — за ними бежала рысь, сверкая своими глазами-угольками. Она не обращала внимания ни на крупного лося, ни на меня, флегматично устремившись на север. Она просто мчалась вперёд.

— Интересно, почему? — задал сам себе я немой вопрос, очень удивлённый таким поведением животных. Не было же вроде в округе никакого лесного пожара, или стихийного бедствия. Если Баррис был здесь до меня, мог ли он видеть тоже, что и я? Вряд ли. Даже два полка пехоты не могли напугать столько лесных жителей, чтобы заставить их вести себя подобным образом.

— Какого чёрта происходит…? — подумал я, разворачиваясь всем корпусом в пол оборота, чтобы лучше разглядеть убегающую кошку. — Что же всё-таки заставило зверей вести себя так странно в эту пору ночи?

Я посмотрел на небо. Его безмятежная пульсация мигающих звёзд успокаивала меня, и я смело шагнув в узкую полоску ельника, простирающуюся до самого береза Озера звёзд. Дикая клюква и какие-то высокие кустарники путались у меня под ногами, ветки мокрыми розгами били по голени, а толстые еловые иглы царапали лицо, когда я прокладывал свой путь через сплошные заросли мшистых стволов, спотыкаясь почти через шаг, пока не добрался до усыпанного мелкой галькой берега озера.

Хотя ветра и не было, мелкая рябь всё равно скользила по поверхности озера, и я слышал, как прибой бьёт о камни. В бледном звёздном небе тысячи лилий распустили свои бутоны, словно приветствуя небесный простор. Я пробежался по берегу, то и дело переводя дыхание, и посмотрел на противоположный берег. Брызги и всплески вдоль берега, всё выше, выше, и выше, пока водная гладь, которую будто покрывала невидимая, сверкающая плёнка, не растворилась, и брызги воды не стали доставать до моего локтя. Я не мог понять, что происходит. Уровень воды явно рос на глазах, но нигде точно не было дождя. Вода пребывала по всему берегу. Вот она уже на уровне осоки. Сорняки за моей спиной, что росли на берегу, тоже уже почти погрузились в воду. Лилии, словно лодки, качались на волнах, дрейфуя на поверхности воды, то утопая, то поднимаясь из воды пока всё озеро не превратилось в сплошное поле из лилий. Как сладок и глубок их аромат… А потом вода начала медленно уходить, и волны отступали, отливая от берега, пока снова не появились мелкие, шлифованные, белые камушки; их поверхность сверкала, и казалось, что это самоцветы. Ни одно животное, даже тяжелый лось не мог вызвать такой прилив, если конечно в озере не было кита, или большого судна. Может, озеро подпитывается ещё откуда-нибудь? Возможно, дождь был где-то очень далеко? Я не находил другого рационального объяснения этому, и всё же, когда я пересёк дамбу, я не увидел чтобы в её желобе было много воды. Когда я осмотрелся, подул слабый ветерок, и поверхность озера стала вновь наводняться бутонами лилий. Ольха шумела подле меня. Я слышал дыхание леса у себя за спиной. Ветки шумели, хлёстко наседая друг на друга.

Что-то — скорее всего это была сова, вынырнуло из сумрака и вернулось обратно, будто испугалось чего-то, и я услышал далёкий голос, как будто сдавленный крик, что разнесся по водной глади — Изольда!

Тогда, впервые за всё время, я решил быть честным с собой, поскольку моё сердце требовало, чтобы я дал выход своим чувствам; и я выкрикнул её имя. Мои глаза заливала вода, когда я снова поднял голову — прилив вновь настиг меня; и моё сердце бешено билось в груди.

— Хватит, хватит, — тверди я себе, но моё сердце не солгало мне, поскольку, когда я поднял голову к небу, я увидел, что она была рядом, стояла неподвижно, и всё ещё шептал её имя: — Изольда.

Она протянула ко мне руку.

— Мне было так одиноко — сказала девушка. — И я пошла на нашу поляну, но в лесу полно испуганных существ, и они напугали меня. Что случилось с ними? Почему все бегут в горы?

Взявшись за руки, мы гуляли по берегу, и шум дамбы был ниже звука наших голосов.

— Почему ты бросил меня, даже не объяснившись, там, у источника?

— Я оставил тебя?

— Да, ты сделал это. Ты и твой пёс довольно проворны — не всякий зверь так карабкается по склонам. Ох, как же ты тогда напугал меня.

— Я оставил тебя…

— Да, после…

— После?

— Ты ведь поцеловал меня…

Затем мы склонились над тёмной, мутной водой, усыпанной звёздами. Точно так же, как тогда мы сделали это над источником.

— Ты помнишь? — спросил я.

— Да. Видишь — звёзды растворились в воде. На её поверхности лишь лилии, а звёзды там, глубоко под толщей воды.

— Что это за цветок у тебя в руках?

— Это водяной лотос.

— Расскажи мне о Лунном старце, Дзил-Нбу и Кюэнь-Ёине. — прошептал я ей на ухо, поднимая голову, чтобы видеть её глаза.

— Тебе и правда так сильно хочется это узнать?

— Да, Изольда.

— Всё то, что я знаю, как и я сама, теперь принадлежит тебе. Подойди ближе. Что именно ты хочешь узнать о Лунном Старце? Лунный старец — Дзил-Нбу, и владыка Кюэнь-Ёиня. Он живёт на Луне. Он стар. Очень и очень стар. И прежде, чем он вернулся, чтобы вновь управлять Кюэнь-Ёинем, он так же был стариком, который связывал красной нитью судьбы души мужчин и женщин, которым суждено быть вместе, ведь как только он завяжет свой узел — ни что на свете больше не будет способно разлучить их. Но всё изменилось с тех пор, как он пришел править Кюэнь-Ёинем. Теперь он больше не следует этому пути, он изменил самому себе, самому свету, и он создаёт из частей своего тела ужасных монстров, которых он называет Синь. Это существо чудовищно, поскольку у него не одно тело, а сотни и сотни тысяч разных тел, живые существа без ртов, слепые и живущие по воле хозяина; они отчаянно сражаются за жизнь, как сверженный монарх цепляется за потерянную власть. Все они одно целое, и в то же время каждый из них вполне самодостаточен. Однако, если ранить хоть одно существо, все почувствуют его боль. Это мерзко — огромная живая масса этих существ, подчиняющихся воле своего владыки.

— Кто рассказал тебе об этом?

— Мой приёмный отец.

— И ты веришь ему?

— Да. Я тоже видела одно из этих существ — Синь.

— Где, Изольда?

— Здесь, в лесу.

— То есть ты хочешь сказать… тут есть Синь?

— Да, я думаю, в озере…

— Так Синь живёт в озере?

— Да, и в семи морях тоже. Но я не боюсь их.

— Почему?

— Потому что я ношу символ Кюэнь-Ёиня.

— Тогда мне, наверное, угрожает опасность — улыбнулся я.

— Да, но сейчас я защищаю тебя. Хочешь ещё что-нибудь узнать о Синь? Когда Синь намереваются убить кого-нибудь из смертных, летучие мыши снуют над озером всю ночь.

— Кто такие псы Йета, Изольда?

— Псы Йета — это собаки без головы. Это духи убитых детей, что в час ночной бродят по лесу и плачут, упиваясь своей печалью.

— И ты в это веришь?