Пенумбра. Шесть готических рассказов.

— Госпожа, что вы делаете? — спросила служанка, глядя на неё в упор.

— Нина умерла, и теперь ей нужна будет могилка, — ответила её милость с многозначительным выражением лица.

— О, ну что вы такое говорите! Она снова оживёт, — уверила её служанка.

Она снова завернула Нину в шаль и поспешила удалиться. Очень к месту там оказался любезный служивый, который предложил проводить её к мистеру Паклеру и сопроводить обратно в поместье.

Мистер Бернард Паклер и его маленькая дочь жили в небольшом домике на уединённой аллее, которая выходила на спокойную, узкую улочку неподалёку от площади Балгрейв. Мистер Паклер был известным на всю округу кукольным мастером, и особенной популярностью пользовался его талант среди знати. Он чинил куклы всех размеров и возрастов, кукол мальчиков и кукол девочек, детские куклы в длинных одеждах и взрослые куклы в благородных одеяниях. Говорящие и обычные, немые куклы, и куклы, которые сами открывали и закрывали глаза, стоило только их положить на стол, и те, чьи глаза всегда должны были быть открыты с помощью удерживающего их в таком положении хитроумного проволочного механизма.

Его дочери, Эльзе, было всего двенадцать лет, но она уже была опытной и способной мастерицей по части кукольного ремесла и уже умела делать им причёски, что было гораздо сложнее, чем казалось обывателю на первый взгляд, хоть куклы и не двигались, когда она укладывала их искусственные волосы.

По происхождению мистер Паклер был немцем, но как и многие иностранцы, все его национальные черты канули в омутах Лондона, не оставив и следа. Но это никак не помешало ему завести пару приятелей-немцев. Они часто приходили к нему субботними вечерами: они курили, играли в «пикет» или «скат», пока кто-нибудь не набирал положенное ему количество очков. Они звали его просто — «герр Доктор» и это, похоже, очень ему льстило.

Он выглядел старше своего возраста. У него была очень длинная и косматая брода и редкие волосы, в которые уже влилась седина. А ещё он носил очки в роговой оправе.

Что же касается его дочери, она была очень худенькой, кожа её имела неестественно бледный цвет, но, тем не менее, она была прекрасна — у неё были тёмные глаза и длинные, каштановые волосы, заплетённые в хвост за её спиной, и перевязанные чёрной ленточкой. Она чинила одежду кукол и относила их заказчикам, когда они были уже готовы.

Их дом был хоть и не большой, но и не настолько маленький, чтобы жить в нём только вдвоём. В доме находилась уютная гостиная, окна которой выходили во двор, три комнаты на этаже и мастерская в задней части дома. Мастер и его дочь почти всё своё время проводили в ней, поскольку много времени посвящали работе, с раннего утра до самого вечера.

Мистер Паклер положил Нину на стол и долго разглядывал её. Он смотрел на неё до тех пор, пока горькие слёзы не начали наполнять его глаза за роговой оправой очков. Он был очень эмоциональным человеком, и часто влюблялся в своих же «клиенток», которые ему приходилось чинить. Ему обычно очень трудно было вновь расставаться с ними, когда они вот так, молчаливо улыбались ему в течение нескольких дней. В его глазах, это были настоящие маленькие леди, с собственным характером, мыслями и чувствами. Он трепетно, нежно и с любовью относился к каждой их них. Но некоторые западали ему в душу с первого раза, когда к нему приносили изувеченных и сильно поломанных кукол. Тогда, их состояние казалось ему настолько беспомощным, что слёзы наворачивались на его глаза сами собой. Вы должны понимать, что он жил среди кукол большую часть своей жизни, и потому отлично понимал их.

— Почему ты так уверена, что они ничего не чувствуют? — то и дело спрашивал он Эльзу. — Тебе нужно бережно и уважительно относится к ним. Тебе ничего не стоит быть милой с этими маленькими созданиями, и быть может, это имеет для них очень большое значение.

Эльза понимала его, и хоть была ещё ребёнком, она точно знала, что значит для отца гораздо больше, чем все эти куклы вместе взятые.

Он влюбился в Нину с первого взгляда. Может быть, это случилось потому, что у неё были красивые, карие, стеклянные глаза, так похожие на глаза его Эльзы, которая всегда была у него на первом месте, поскольку, он любил её всем сердцем и душой. Помимо этого, случай был более чем необычен.

Дело было в том, что Нина была ещё совсем новенькой. Цвет её лица был идеален, волосы были шелковистыми, там, где они и должны были быть шелковистыми и вились там, где и должны были быть кудряшки. Её шелковое платьице тоже было совершенно новым. Но её прекрасное лицо обезображивала жуткая рана, словно удар острого клинка, глубокая и тёмная внутри, но частая, с острыми гранями по краям. Когда он аккуратно соединил все кусочки её лица, что бы закрыть рану, тогда осколки издали чудесный скрежет, который было больно слышать. Тёмные зрачки её глаз подёргивались и чуть смыкались, и создавалось впечатление, будто Нина испытывала сильную боль.

— Бедная Нина! — печально воскликнул Мастер. — Я не причиню тебе вреда, но тебе понадобиться много времени, чтобы силы снова возвратились к тебе.

Он всегда спрашивал имена сломанных кукол, которых ему приносили. Иногда клиенты знали, какие имена их дети давали своим куклам, и тогда рассказывали об этом Мастеру. Ему нравилось имя «Нина». За эти годы через его руки прошло множество кукол, но не одна из них не нравилась ему также сильно, как Нина. Он испытывал к ней некого рода привязанность, и потому он дал себе слово, что обязательно починит и полностью вылечит её в не зависимости от того, сколько у него уйдёт на это времени.

Мистер Паклер работал спокойно, и некоторое время Эльза наблюдала за ним со стороны. Она ничего не могла сделать для несчастной Нины, чью одежду не было необходимости чинить. Чем больше времени старый Мастер уделял ей, тем больше влюблялся в её золотистые волосы и прекрасные, карие, стеклянные глаза. Он работал так увлечённо, что порой забывал про иных кукол, которые безвольно ждали своей очереди на починку. Они лежали бок обок на полке, и наблюдали оттуда часами, глядя на лицо Нины, в то время как Мастер ломал голову над тем, как преобразить ей облик так, что бы скрыть малейшие следы приключившегося с ней несчастья.

В конце концов, она была прекрасно отреставрирована. Мастер был вынужден признать это. Были соблюдены все, даже мельчайшие условия для успешной реставрации. Раствор клея был достаточно густой, и склеить удалось всё с первой попытки. Погода, в свою очередь, была тёплой и сухой, что имело очень большее значение в деле починки кукол в мастерской. Но шрам, едва ли заметная тонкая линия, протянувшаяся через всё лицо вниз, справа налево, — всё ещё была видна его опытному глазу.

Наконец, ему пришлось признать, что он больше ничего не может сделать, кроме того, служанка уже дважды приходила узнать, готова ли кукла, напрямую намекая на то, что работа над ней несколько затянулась.

— Нина ещё не до конца окрепла, — отвечал каждый раз мистер Паклер, потому что не мог решиться на прощание с ней. И, сейчас, сидя за своим рабочим, прямоугольным столом, Нина лежала перед ним в последний раз, а рядом стояла большая коричневая бумажная коробка для неё. При мысли о том, что ему придётся положить её туда, накрыв салфеткой её милое личико, закрыть крышкой и перевязать верёвочкой, его взор мутнел, а на глаза наворачивались слёзы. Он никогда не сможет больше заглянуть в её бездонные, прекрасные, стеклянные глаза и услышать как её нежный, пусть и ненастоящий голосок говорит ему «Па-па» или «Ма-ма». Ему было очень тяжело смириться с этим.

В тщетной надежде отсрочить время неизбежного расставания, он переставлял туда-сюда маленькие бутылочки с липким цементом, клеем, камедью и краской, тщательно рассматривая каждую, а затем возвращаясь взглядом к лицу Нины. Все его рабочие инструменты лежали перед ним, кропотливо уложенные в один ряд, и он понимал, что больше никогда с их помощью он не сможет помочь Нине. Она должна быть достаточно сильной, в стране, где ему бы хотелось, чтобы не было жестоких детей, которые могли бы обидеть её. Ему хотелось, чтобы она просуществовала ещё как минимум сто лет с этой едва заметной линией скола на своём лице, что была свидетельством печальной истории, которая приключилась с ней на мраморных ступенях Карстон-Хауса.

Внезапно сердце Мастера переполнилось чувствами. Он резко встал с кресла и отвернулся.

— Эльза, — позвал он дрожащим голосом. — Ты должна будешь сделать это за меня. Я не могу спокойно смотреть на то, как она снова возвращается в коробку.

Итак, он отошел к окну, повернувшись спиной к столу, в то время как Эльза сделала то, что не позволяло сделать ему его сердце.

— Ты сделала это? — спросил он, не оборачиваясь. — Тогда забери её, моя милая. Надень свою шляпку и поскорее верни её в Карстон-Хаус. Когда ты уйдёшь, я снова примусь за работу.

Эльза давно привыкла к такому весьма не обычному отношению своего отца к обычным куклам, и хотя она никогда не видела его настолько тронутым расставанием, она не была сильно удивлена этому.

— Возвращайся поскорее, — сказал он, когда услышал, как её рука отодвигает задвижку. — Сейчас уже так поздно. Я понимаю, что не должен посылать тебя в такое время, но я не могу больше терпеть это мучительно ожидание разлуки.

Когда Эльза исчезла в проёме двери, он отошел от окна и сел на своё рабочее место за столом, ожидая, когда девочка вернётся домой. Он прикоснулся к месту, где буквально только что лежала Нина, нежно проводя рукой по столу, и тут же вспомнил мягкое, матовое, розовое личико, стеклянные глаза и золотые локоны волос, пока почти по-настоящему не увидел их.

Время тянулось медленно, и вечер обещал быть долгим, поскольку на дворе стояла поздняя весна. Очень скоро совсем стемнело, а Эльза всё ещё так и не вернулась домой. Её не было уже полтора часа, что было уже на много дольше, чем он мог ожидать, поскольку от Белгрейв-стрит до Карлстон-Хаус было всего-то около полумили. Он, было, подумал, что малышку, должно быть, заставили подождать, но когда сумрак усилился, он не на шутку забеспокоился, и чтобы снять напряжение начал расхаживать туда-сюда в полумраке мастерской. Он больше не думал о Нине. Всего его мысли находились где-то там, с его, такой милой, такой живой девочкой, которую он так сильно любил. Неопределённое, тревожное чувство медленно нарастало в его сознании. Липкий холодок прошелся по спине, взъерошив волосы на затылке. Он был бы рад сейчас любой компании, лишь бы только не оставаться наедине со своими мыслями ещё дольше. Тревога медленно, но верно превращалась в страх. Он что-то бубнил себе под нос с сильным немецкий акцентом. Он говорил себе, что он старый глупец, который даже не может найти спички в своём собственном доме и тоже начал переживать по этому поводу. Он точно знал, где они должны были бы быть. Он никогда не перекладывал их, держа всегда в одном месте — рядом с небольшой жестяной коробочкой, в которой он держал куски цветного воска для опломбирования и пару рабочих инструментов. Но он всё равно не как не мог найти их.

Он был абсолютно уверен, что с Эльзой что-то случилось. По мере того, как его волнение нарастало, он чувствовал, что ему стало бы легче, если он сможет зажечь свет, и посмотреть который сейчас час. Он снова назвал себя старым глупцом, и звук его собственного голоса испугал его в сущем сумраке. Он не мог найти спички.

За окном всё было серое. Тем не менее, ему пришло в голову, что он сможет различить который сейчас час, если подойдёт к нему поближе. К тому же, это бы точно помогло ему достать спички из шкафа. Он отодвинулся от стола, встал со стула, и медленным шагом направился к окну.

Он остановился. Что-то преследовало его в темноте, барабаня по дощатому полу, словно это были чьи-то маленькие ножки. Он на мгновение замер и почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Нет ничего страшного. Он всего лишь старый глупец, и теперь у него было этому доказательство. Затем он сделал ещё два шага вперёд, и был вновь уверен, что слышал небольшие постукивания неподалёку. Он повернулся спиной к окну, плотно прислонившись к распахнутым створкам, пока стекло не лопнуло, и он не столкнулся лицом к лицу с темнотой. Всё было как обычно, и в комнате царила тишина: пахло клеем, цементом и опилками.

— Эльза, это ты? — спросил он, и был поражен тем, каким испуганным был у него голос. Ни кто не ответил. Тогда он подошел к часам, и попытался рассмотреть, сколько сейчас было времени, раз за окном уже серели такие глубокие сумерки. Он чувствовал, что это была не обычная тьма. Насколько он мог видеть, было три или две минуты чего-то. Он определённо был долгое время один. Его начало трясти. Он очень боялся за Эльзу, оказавшейся одной на улицах Лондона в столь поздний час. Он рывком метнулся через комнату к двери, и когда он лязгнул засовом, он вновь услышал звук маленьких ножек позади себя.

— Мыши! — тихо пробубнил себе под нос он, открывая дверь.

Он быстро закрыл дверь за собой, чувствуя, будто что-то холодное село на его спину и начало медленно извиваться вокруг его тела. В коридоре было темно, но всё же он машинально нащупал свою шляпу и через мгновение уже оказался в переулке. Прохладный ночной воздух наполнил лёгкие, хотя постойте… в следующий момент он очень удивился, обнаружив, что на улице было ещё достаточно светло. Он ясно видел вымощенную дорогу под ногами, и чуть дальше по аллее до него отчётливо доносился задорный детский смех. Дети играли так в какую-то игру. Он задался разумным вопросом — как он мог так перенервничать, и в какой-то момент он уже надумал возвращаться домой и спокойно подождать дочь там, но в то же время подсознательный страх похитил его решимость. Так или иначе, ему следовало бы лучше отправиться в Крестон-Хаус и самому расспросить слуг о девочке. Быть может, кому-то из женщин в поместье она пришлась по душе и сейчас её угощали горячим чаем с печеньем.

Он быстрым шагом направился на площадь Бэлгрейв, а затем по широким улицам, прислушиваясь к каждому звуку и шороху, на предмет соответствия ему другому звуку — семенящих крошечных шагов. Но ему так и не удалось ничего услышать, и он беззвучно рассмеялся над собой, как раз в тот момент, когда позвонил в колокольчик прислуги у задней двери поместья. Нет сомнения, девочка должна быть здесь.

Человек, который открыл ему дверь, был довольно таки весьма невысокого роста, и не смотря на то, что это была задняя, а не парадная дверь, он соблюдал все манеры приличия, глядя на мистера Паклера снизу вверх.

— Никакой маленькой девочки я не видел, — сказал он. — И знать ничего не знаю ни о какой кукле.

— Она моя дочь, — требовательно сказал мистер Паклер, поскольку его беспокойство усилилось десятикратно. — И я боюсь, что с ней могло что-то случиться.

— С ней ничего не могло случиться в этом доме, просто потому что её тут никогда не было, — грубо ответил карлик. Мистер Паклер вынужден был признать, уж кто-кто, а слуга должен был знать. Поскольку это была его обязанность впускать и выпускать гостей, поэтому он попросил, чтобы ему дали возможность поговорить с горничной, с которой он был знаком. Но карлик поступил ещё более грубо, чем до этого, громко хлопнув закрывающейся дверью перед его носом.

Когда Мастер снова оказался на улице, он держался за перила. Он чувствовал, словно ломается надвое — как ломаются иногда куклы — с середины позвоночника. Вскоре он подумал, что нужно придумать что-то ещё, чтобы помогло ему найти Эльзу, и это воодушевило его. Он начал идти так быстро, насколько только мог, мчась по улицам, исследуя глухие тупики и укромные переулки, по которым его малышка могла бы следовать в поместье, чтобы выполнить его поручение. Он так же спросил нескольких полицейских, видели ли они кого-нибудь похожего. Большинство из них отвечали ему уважительно, поскольку они видели, что он был абсолютно трезв и совершенно в своём уме, кроме того, у многих из них тоже были дети.

Был уже первый час ночи, когда он вернулся к двери своего дома: усталый, отчаявшийся, убитый горем. Когда он повернул ключ в замке, его сердце на мгновение замерло, потому что он знал, что это всё реально, а не его сон. Он действительно слышал это крошечные шажки, которые приближались к нему, стремительно приближаясь к нему по коридору. Но он был слишком несчастен, чтобы испугаться. Его сердце сжимала в тисках тоска, а в голову отдавала острая, пульсирующая боль. Объятый печалью, он вошел в дом, не глядя, повесил свою шляпу, нашел спички в шкафу и взял со своего места подсвечник в углу. Мистер Паклер так устал и так измучился, что сел в кресло перед своим рабочим столом и почти потерял сознание. Его лицо упало на раскрытые ладони. Рядом с ним мерно горела свеча. Её пламя было ещё слабым в тёплом воздухе.

— Эльза! Эльза! — зарыдал он, вытирая слёзы желтыми костяшками пальцев. Это было всё, что он мог сказать, но от этого ему не становило легче. Отнюдь — сам звук её имени отдавался в груди новым приступом острой и ноющей боли, которая проникала в его уши, голову и само его естество. Каждый раз, когда он повторял её имя, это могло значить, что его маленькая Эльза, возможно, могла быть уже мертва; и теперь, лежала где-то там, на одной из многочисленных улиц Лондона, одна, в темноте. Ему было до того нестерпимо больно, что он даже не почувствовал, как что-то украдкой тянет его за край длинного пальто так робко, что это было похоже на движения лапками маленькой мышки. Он мог действительно подумать, что это была мышь, если бы заметил это.

— Эльза! Эльза! — стенал он, закрыв лицо ладонями. Затем, прохладный ночной ветер взъерошил его седые волосы, и низкое пламя единственной свечи почти полностью угасло до алого уголька, более не мерцая, словно ветер намеревался покорить её; и пламя мерно затухло, будто устало повинуясь ему.

Мистер Паклер почувствовал, что его руки напряглись от страха. Затем, он услышал слабый шелест, словно на маленькую, шелковую ленточку подумал лёгкий ветерок. Он сел прямо, резко выпрямился и тут же содрогнулся, услышав в тишине знакомый голос.

— Па-па, — сказал он, делая остановку между слогами.

Мистер Паклер встал в одном прыжке. Его стул с грохотом упал на дощатый пол. Свеча уже почти погасла.

Это был голос той куклы, Нины. Он бы точно узнал его среди голосов сотни подобных кукол, но в тоже время было в нём нечто большее, нежели нотки одушевлённого жалобного возгласа, призывающем о помощи и казалось даже детский плач. Мистер Паклер встал, полный решимости, и попытался оглянуться, но у него ничего не получилось, потому что ему показалось, что он словно окаменел с головы до ног. Он приложил много усилий, чтобы поднести руку к своей голове, чтобы изменить положение своей головы так, если бы он сам был куклой. Свеча горела так слабо, что возможно, к тому моменту она уже совсем угасла. Сначала, комната казалось абсолютно чёрной, но после он всё-таки рассмотрел кое-что. Он не мог поверить, что был сейчас более напуган, чем когда-либо до этого. Его колени дрожали, потому что он увидел её — Нину, — стоящей посреди комнаты. Она светилась слабым и призрачным сиянием. Её красивые, стеклянные глаза пристально смотрели на него. На её лице светилась тончайшая линия скола, которую он тщательно скрыл, словно она была воссоздана загадочным светом горящего внутри неё былого пламени. Но было что-то в её глазах, что-то такое родное, человеческое, прямо как у Эльзы, но как будто кукла смотрела её глазами, а не сама девочка. Тем не менее, всё же это была в достаточной степени Эльза, что одновременно вернуло ему всю пережитую им боль, но и в тоже время заставило забыть свой страх.

— Эльза! Моя маленькая Эльза! — воскликнул он.

Призрак подался вперёд. Её маленькая ручка медленно поднялась вверх, и с грацией гильотины упала вниз.

— Па-па, — сказала она.

На этот раз ему показалось, что её голос был ещё больше похож на голос Эльзы, чьи нотки проскальзывали где-то между искусственным голосом куклы. Он доходили до его слуха отчётливо, но всё также недостижимо. Эльза звала его. Он был уверен в этом.

Его лицо было совершенно белым во мраке, но колени его уже не тряслись. Он чувствовал, как цепкие лапы страха постепенно отпускают его.

— Да, дитя! Но где ты? Где? — спросил он. — Где ты, Эльза?!

— Па-па!

Звук снова тихо распространился по комнате. Послышался лёгкий шелест шелкового платья, стеклянные, карие глаза медленно отворачивались, и мистер Паклер услышал быстрые шашки маленьких ножек, обутых в бронзовые туфельки, когда кукла побежала прямо к двери. Свеча снова горела мерно и высоко. Комната была полна света, и он был в ней один. Мисткр Паклер протёр глаза и огляделся. Но мог видеть всё довольно чётко, и он подумал, что должно быть, задремал, хотя он стоял, вместо того, что бы сидеть, как было бы, если бы он только что проснулся. Свеча теперь горела, как ей и положено — ярко. На полках всё ещё лежали куклы, которые нужно было починить, вытянув свои ручки вперёд. Третья справа потеряла свою правую туфельку, и Эльза уже делала для неё новую. Он точно знал это.

Как и знал, что это бы никакой не сон. Как и отнюдь не грёзами были те шаги за закрытой дверью, когда он вернулся домой после своим тщетных поисков. Он не уснул в своём кресле. Как он мог отдыхать, когда его сердце разрывалось от горя? Он всё время был в сознании.

Он перевёл дыхание, поставил упавший на пол стул на место и повторил с ещё большей решительностью, что был просто старым глупцом. Сейчас он должен быть там, на улице, разыскивать своего ребёнка, расспрашивать прохожих и задавать вопросы полицейским в своим участках, где и какие пришествия произошли, как только о них становилось известно, или, по крайней мере, обойти все близлежащие больницы.

— Па-па!

Тоскливый, жалобный стон знакомого уже голоса донёсся до него из коридора. Мистер Паклер застыл на мгновение. Его лицо вновь побелело, и он встал, как вкопанный. Через мгновение его рука оказалась на задвижке. Затем, он, шагнув в открытый дверной проём; и свет заструился из-за открытой двери позади него. На другом конце коридора он увидел маленький призрачный силуэт, ярко светившийся в полумраке. Его права рука, казалось, звала его, прежде чем снова подняться и упасть. Он понял всё, и это отнюдь не испугало его, меж тем кукла медленно удалялась. Когда она скрылась, он смело подошел к входной двери. Он знал, что она там, на улице, ожидает его.

Он тут же позабыл про свою усталость и том, что он ничего не ел на ужин, скитаясь целый день по улицам, поскольку внезапная надежда вдруг окрылила его, как золотой поток жизни. И, конечно же, на каждом углу улицы, и на каждом переулке и на площади Балгрэйв, он видел перед собой маленький призрак. Порой, это была лишь тень, особенно когда был иной яркий свет, но затем отблеск лампы начинал играть на её бледно-зелёном, старомодном, шелковом платье; а когда порой улицы становились тёмными и тихими, вся фигурка ярко светилась своими золотыми локонами и розовой шеей. Он, казалось, шел как маленький ребёнок по дороге усыпанной сладостями. Мистер Паклер едва улавливал стук её бронзовых туфелек, семенящий по вымощенной мостовой. Она двигалась так быстро, что он едва поспевал за ней, придерживая одной рукой свою шляпу на голове, чтобы проказник-ветер ни сорвал её с него. Его очки в роговой оправе крепко сидели на его носу.

Время от времени он даже не мог толком понять, в какой части города он был. Ему было по просто всё равно, поскольку он был уверен, что следует верному пути. Затем, наконец, на широкой, пустынной улице он остановился у большой, массивной двери у которой было две лампы с каждой стороны, и полированный латунный колокольчик, в который он тотчас же позвонил. Внутри, когда дверь оказалась распахнута перед ним, при ярком свете светильников, краем взгляда он заметил бледно-зелёный отблеск платья и тень золотистых локонов; и тогда сдавленный всхлип донесся до его ушей, менее жалостливый, но более тоскливый.

— Па-па!

Её тень резко стала густой и её яркие, красивые, карие стеклянные глаза радостно смотрели на него, в то время как её розовые губы улыбались так мило, что призрачная кукла выглядела почти как маленький ангел.

— Вскоре после девяти часов вечера сюда привели маленькую девочку, — сказал тихий голос вахтёра больницы. — Я думаю, что её просто оглушили, и она потеряла сознание. Она держала в руках большую, коричневую, бумажную коробку. Нападавшие так и не смогли отнять её. У неё была длинная коса из собранных в конский хвост каштановых волос — она свисала с носилок, когда её привезли.

— Это моя милая дочь, — сказал мистер Паклер, едва сдерживая слёзы. Он наклонился к знакомому лицу в мягком свете палаты, и когда он стоял там минуту, красивые карие глаза открылись и посмотрели на него.

— Папа! — воскликнула Эльза. — Я знала, что ты придёшь!

Мистер Паклер на несколько мгновений потерял контроль над собой, не зная что ему делать и что говорить, поэтому он бубнил что-то о том, что всё стоило того его страха, ужаса и отчаяния, которые чуть не убили его этой ночью. Но всё это время пока он говорил, она рассказывала ему свою историю. Медсестра позволила им поговорить, не смотря на то, что в палате было ещё двое детей, которые уже поправились и крепко спали.

— Это были высокие мальчики со злыми лицами, — сказала Эльза. — Они попытались отнять у меня Нину, но я держалась. Я сопротивлялась, как могла, пока один их них не ударил меня чем-то. Я больше ничего не помню, потому что упала. Полагаю, они сразу же убежали, а потом кто-то нашел меня на улице, но боюсь, Нина снова разбилась.

— Вот коробка — сказала медсестра. — Мы не могли забрать её у девочки, до тех самых пор, пока она не пришла в себя. Хотите взглянуть, что стало с куклой?

Он быстро развязал верёвку. Там лежала Нина, разбитая на множество осколков, и мягкий свет больничной палаты скользнул по складкам её бледно-зелёного, старомодного шелкового платьица.

Фиона Маклеод

«Зелёные ветви»

Уже год прошел с момента смерти Мануса МакКодрума, а Джеймс Эчанна никогда больше не видел своего брата Глума. Возможно, ему казалось, что теперь он остался совсем один; и у него больше не осталось ни друзей, ни знакомых, пока однажды ему не пришло письмо с Запада. Будучи честным с собой, он никогда не верил официальной версии событий о том, что якобы именно в ту ночь сразу оба его брата просто взяли и утонули разом, как раз той же ночью, когда Энн Гиллеспи и Манус собирались вместе покинуть Эиланмор.

Первое, что смущало его в этой истории, был факт того, с какой стороны Глум был причастен ко всей этой истории; и если отринуть факт того, что он слышал звук флейты, на которой кроме Глума играть никто не умел, кроме того, стоит отметить примечательный факт — это была та самая мелодия, которую он ненавидел больше всего на свете — Данс Макабр. Вряд ли есть ещё один такой человек в Эиланморе, кроме Глума, кто будет так хорошо играть ненавистную ему мелодию. Он не был полностью уверен в том, что мёртвые остались таковыми. Чем больше и дольше он думал об этом, тем больше Эчанна был склонен к мысли, что его шестой брат всё ещё жив. Тем не менее, он не стал ни с кем делиться своими подозрениями по этому поводу.

Как только он смог обрести свободу, претерпев годы долгого и терпеливого смирения со своей судьбой, он сразу же поспешил избавиться от всего, что было связано с Эчанна, и почти сразу покинул остров. Ему не нравилось вспоминать об этом. Погруженная в вечный сумрак болотистая местность, что медленно разрасталась и отравляла своим ядом новые клочки земли, что послужило причиной не одного потерянного урожая; непрекращающиеся дожди, которые обволакивали остров в сизую пелену туманов на долгие дни, недели и месяцы; надрывные всхлипы прилива днём и истошные стоны ветра ночью, тяжелое дыхание бриза и гробовая тишина отливов; глухой и неистовый рокот шторма, что словно тень неведомого, чёрного зверя вгрызалась своими когтями в берег — одно лишь воспоминание об этом месте вводило его в состояние глубокого уныния. Ему никогда там не нравилось, даже когда временами его устилал богатый, зелёный ковёр растительности; а в кристальной глади отражались белые облака и синее небо, дул лёгкий и приятный ветерок; и всё это место напоминало Рай, окруженный морским простором.

Ему ещё никогда не было так одиноко, и всё окружающее так не утомляло его. Он устал от гнёта той тени, что нависла над его родом. Его мало заботила судьба его братьев, всех, кроме старшего — ведь тень, словно не касалась его; он практически ненавидел Глума, который постоянно завидовал ему из-за его привлекательности. Кроме того, он был очень похож на Элисон, и всегда относился к ней с должным почтением. К тому же, с тех пор как он влюбился в Кетрин МакКартур, дочь Дональда МакКартура, дом которой находился в Небесном саду, ему всегда хотелось быть рядом с ней. Он знал, что Глуму тоже приглянулась эта девушка, и он желал, чтобы она была его не только потому, что она ему очень нравилась, но ещё и потому, что таким образом он желал задеть чувства брата.

Итак, когда он, наконец, покинул остров, он был рад отправиться на Юг. Он покидал Эиланмор. Ему очень нравился его новый дом в Небесном Саду и, возможно, он торопился к своему столь запоздалому, но такому долгожданному, счастью. Вот только Кетрин не была обещана ему. Он даже не мог с уверенностью сказать, испытывала ли она к нему подобные чувства. Он думал, надеялся, мечтал, и смог почти убедить себя в том, что это было так. Рядом с ней почти всегда был её двоюродный брат Ян, который уже долгое время ухаживал за ней, и старый Дональд МакКартур дал ему своё родительское благословение. Но всё же, на его душе было бы сейчас легче, если бы не два доставляющих хлопот его покою обстоятельства. Первое из которых — это письмо. Несколько недель назад он получил его, так и не разобрав, кто его автор, потому что ему не часто доводилось держать в руках письма и кроме этого, оно было написано изменённым почерком. Он смог с трудом понять, о чём шла речь, хотя всё было написано печатными буквами. Вот что там было:

«Ну, Шеймус, брат мой, думаю, тебе будет интересно узнать, мёртв я или нет. Может, это так, а может статься, что и нет. Но я посылаю тебе это письмо, чтобы ты знал, что я знаю, чем ты занят сейчас и что собрался сделать позже. Ты ведь собрался оставить Эиланмор без последнего Эчанна, не так ли? Задумал путешествие в Небесный Сад? Что же, тогда позволь тебе кое-что сказать. Не делай этого. Я знаю, что там прольётся кровь. И учитывай кое-что ещё: ни ты, ни кто либо ещё, не отнимете у меня мою Кетрин. Ты должен это принять. Ян МакКартур уже понял. И Кетрин тоже поняла. Я думаю, что для себя ты сам решишь, жив я или нет. Я предупредил тебя — не вздумай этого делать. Так будет лучше и для тебя, и для всех нас. Ян МакКартур отплыл в Северное море на китобое — судно недавно прибыло в Эиланмор, и не вернётся ещё три месяца. Будет лучше, если он вообще не вернётся. Но, если все, же это произойдёт, ему придётся считаться с интересами человека, который полагает, что Кетрин МакКартур принадлежит ему. Я бы предпочел не иметь дел сразу с двумя мужчинами, один из которых — мой брат. Тебя не должно заботить, где я. Сейчас я не нуждаюсь в деньгах. Но я хотел бы, что бы ты кое-что оставил для меня. Передай мне кое-что тогда, когда я об этом тебя попрошу. Когда этот день придёт, я не буду ждать долго, так что лучше подготовь всё заранее. Мне нравится то место, где я сейчас нахожусь. Ты спросишь: почему мой брат так далеко? (Я же отвечу тебе, что это не дальше на Север, чем Сент-Килд, и не Южнее Мыса Кентаир). Спросишь, почему так? Это лишь между мной и тишиной. Но, я думаю, ты иногда вспоминаешь об Энн. Ты же знаешь, что она лежит под зелёной травой? И Манус МакКодрум тоже. Говорят, он ушел в море и не вернулся. Люди шепчутся о кровавой печати и о гневе, что постиг его. По-моему он просто сошел с ума. Я понимаю природу его безумия, и я играл его мелодию на своей флейте. И ты само собой, Шеймус, спросишь меня — а что это была за мелодию, которую ты играл?

Твой брат, день которого настал.

Глум.

Не забывай кое-что: я бы предпочел не играть свою „Пляску смерти“. Это был тёмный час для Мануса, когда он услышал свой „Дар печали“. Это была песня его души, вот так вот… а песня твоей души — „Танец жизни“».

Это письмо никак не шло у него из головы. Кое-что случилось после, во тьме, когда он плыл в Сад, и что увидел он и ещё пара матросов, которые жили на Армандале в Небесном Саду. Как только судно медленно вышло из гавани, один из матросов спросил, уверен ли он, что на острове больше никого не осталось. Он вроде бы видел, какой-то силуэт на вершине скалы, который размахивал каким-то чёрным отрезом ткани, похожим на платок. Эчанна покачал головой; и как раз в тот же момент второй матрос повторил вопрос товарища, потому что он заметил то же самое. Шеймус отдал приказ выдвигаться, и они медленно двинулись через гавань, а сам взял небольшую плоскодонку и направился к берегу. Тщетно он бродил по острову, громко звал кого-то снова и снова. «Вряд ли это могло привидеться им обоим», — думал он. Если на острове не осталось людей, и если это был не обман зрения, кто же это мог быть? Призрак Маркуса, наверное. И это мог быть его старик (его отец) воскресший, чтобы проститься со своим младшим сыном, или же предупредить его о чём-то?

Медлить больше было нельзя, посему, часто оглядываясь назад, он снова сел в лодку и зашлёпал вёслами по направлению к своей шхуне.

Хлюп, хлюп, хлюп — раздался по водной глади, тихий, но и в тоже время очень звонкий звук, напоминающий ему мотив «Пляски смерти». Он испугался и погнал лодку так, что брызги разлетались во все стороны. Когда он вышел на палубу, он хриплым басом приказал матросу рядом с ним, чтобы он развернул штурвал и держал курс прямо по ветру.

— Там никого нет, Каллум Кемпбелл. — прошептал он.

— Тогда откуда доносится эта странная музыка?

— Какая музыка?

— Да, сейчас она уже смолкла, но мы слышали её так же чётко, как голос Эндры МакЭвана.

Это было похоже на голос флейты, и её мелодия была очень зловещей.

— Это была Пляска Смерти.

— Но кто играл на флейте? — спросил матрос, и я глазах его был заметен испуг.

— Мертвец.

— Мертвец?

— Нет. Я думаю, что это один из моих братьев, который прежде утонул в этих водах. Это Глум, потому что только он умел играть на флейте. Потому что, если это не то…

Матросы затаили дыхание в тишине, поскольку в сердце каждого из них проник древний, суеверный страх. Задающий ритм сделал знак капитану, что нужно продолжать путь.

— Тогда, пусть лучше это будет Келпи.

— Или… или это может быть одна из тех обитательниц карстовых пещер?

— Думаю, это всё же дух. Мы ведь знаем, что старый Келпи порой заводит свою песню, а случается, и играет на каком-нибудь инструменте, когда в море кто-нибудь гибнет; и в это мгновение чарующая, прерывистая мелодия громко и отчётливой музыкой окутала залив. Было в ней что-то жуткое, словно утопленники сновали под кормой судна, то жалобно всхлипывая, то заливаясь неистовым, демоническим смехом. Это было уже слишком. Матросы — Кэмпбелл и МакИван не могли сдвинуться с места, даже если бы Эчанна сейчас посулил им все богатства этого мира. И не он, и не матросы долго не могли прийти в себя, пока медленно не подошли к вёслам и не пустились прочь от этого гиблого места, до которого уже не доходил знакомый им шум порта в Эиланморе.

Они стояли как вкопанные в полной тишине. Сквозь загустевший сумрак на севере пробился алый блик. Это было похоже на око, что смотрела на них своим кроваво-красным, воспалённым зрачком.