Коммунистические государства на распутье

Несмотря на распространение поддерживаемых правительством «сельскохозяйственных кружков», призванных служить ступенью на пути к «социалистической организации сельского хозяйства», Польша проводит аграрную политику весьма бухаринского толка: земля не коллективизирована, и, при всех бесчисленных постановлениях и ограничениях, крестьяне живут в относительном достатке. Так что сельское хозяйство в Польше скорее напоминает югославское. Свыше 90 процентов земли находится в руках единоличников, которые производят на акр земли больше продукции, чем коллективизированные сельскохозяйственные предприятия в большинстве других стран-сателлитов[39].

По воскресеньям почтя все крестьяне ходят в церковь.

Нелегко назвать какую-нибудь другую страну на Западе, где бы религия была такой большой силой. В городах меньше верующих христиан, чем в деревнях, и все же значительная часть городского населения — 30—40 процентов—регулярно посещает церкви. Религия весьма распространена и среди студентов университетов. Однако данные на этот счет расходятся; по крайней мере 50 процентов, а в некоторых местах даже до 80 процентов[40] студентов ходят в церковь.

И все-таки трения с католической церковью усиливаются, в особенности это имело место после активизации атеистической кампании, организованной партией, и принятия в июле 1961 года закона о школьной реформе, окончательно отменившего преподавание религии в школах, установившего строгие ограничения этого преподавания вне школ и даже в церковных зданиях. Но несмотря на растущую напряженность в отношениях между государством и церковью, польские католики, располагающие собственным университетом в Люблине, теологическим институтом, 37 периодическими изданиями, 14 издательствами, 40 семинариями и группой депутатов в сейме, пользуются относительно большей религиозной свободой, чем остальные порабощенные народы.

Если в области культуры Польша находилась в относительно лучшем положении, чем другие страны советской Восточной Европы, то про ее экономику этого оказать нельзя; с самого начала 60-х годов экономика страны непрерывно ухудшалась. Еще в 1962 году Гомулка объявил новую, урезанную программу, согласно которой резко сокращался процент промышленного прироста, предусмотренный для последнего этапа пятилетки, заканчивавшейся в 1965 году. Равным образом в связи с серьезным дефицитом баланса внешней торговли были особенно резко снижены плановые задания для отраслей промышленности, использующих импортное сырье.

В чем причины ухудшения экономического положения Польши? Их много. В то время как цена па уголь — главная статья польского экспорта — снизилась, Варшаве приходилось платить все больше за машины и сырье, необходимое ей для дальнейшего промышленного развития. Сплочение Общего рынка неблагоприятно сказалось на польской внешней торговле. Но, видимо, главной долгодействующей причиной экономических затруднений Польши была порочная система планирования и управления. Польские экономисты, несомненно, заблуждались, проявляя чрезмерный оптимизм. Перевыполнение относительно скромных заданий на 1960 год привело к Увеличению планов 1961 года, что вызвало непредвиденные Трудности. Необычайно суровая зима 1961/62 года и посредственный урожай в 1963 году усугубили эти трудности и вызвали серьезную нехватку продовольствия и топлива, что в свою очередь повлекло за собой резкое повышение цен. Поляки реагировали на это потоком злобных анекдотов, высмеивающих режим. («Достигла ли уже Польша социалистической стадии развития, или положение еще больше ухудшится?»)

В период с 1960 по 1963 год производительность возросла примерно на 15 процентов (по официальным данным), а не на 20 процентов, как ожидалось. Заработная плата росла быстрее, чем производительность труда. С целью выполнения Намеченных заданий в промышленность было привлечено больше рабочих, чем планировалось. Качество товаров широкого потребления улучшилось ненамного, и на складах начали накапливаться запасы нереализованных изделий. Более того, внешнеторговый баланс еще больше ухудшился, потому что импорт возрастал быстрее, чем предполагалось. Поэтому 8 ноябре 1963 года Гомулка, словно предвосхищая политику Советского Союза, объявил на пленуме Центрального комната, что текущий пятилетний план подлежит пересмотру в сторону увеличения капиталовложений в сельское хозяйство и (что весьма важно) строительства новых заводов химических удобрений «в ближайшие несколько лет». Если бы в 50-х годах производство удобрений не отставало, сказал он, то в последние годы Польше не пришлось бы ввозить зерно[41].

Образование Общего рынка испугало Варшаву, ибо оно грозило сокращением тех западных рынков, которые поляки считают для себя жизненно важными. Но не в пример Советскому Союзу (который, по крайней мере на первых порах, пытался игнорировать и бойкотировать Общий рынок) поляки заняли более положительную позицию, увидев в этой организации то, чем она в действительности была, — важную фазу в деле сплочения западного мира и симптом жизнеспособности якобы загнивающей капиталистической системы, неспособной противостоять динамически развивающемуся социалистическому миру. Но и до создания Общего рынка Польша была в авангарде восточноевропейских стран в смысле поддержания тесных экономических отношений с Западом. Как бы то ни было, около 40 процентов польского экспорта направлялось в некоммунистические страны.

Теперь, когда обнаружилось, что Общий рынок, видимо, сохранится, Польша вместе с Югославией пытаются убедить Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ) занять более либеральную позицию по отношению к Общему рынку и добиваться переговоров, которые «оставили бы открытыми каналы торговли с Западом»[42]. Это вполне согласуется с общей линией поведения поляков: выдавая необходимость за добродетель, они лояльны по отношению к Macht im Hintergrund[43]пытаясь вместе с тем сохранить свои традиционные связи с Западом. Что касается «открытых торговых каналов», то отчасти это экономическая необходимость, а отчасти уступка, которую весьма непопулярный режим вынужден делать народу как плату за неохотное и равнодушное сотрудничество.

Сохранение связей с Западом и двусмысленная автономия режима Гомулки, а также большее понимание обстановки некоторыми польскими коммунистами и их некоммунистическими «марионетками» позволяют Москве весьма разнообразно использовать своих польских товарищей. Во-первых, в дипломатической сфере. Типичным в этом отношении примером является план Рапацкого, предложенный Варшавой в 1957 году и предусматривающий создание безъядерной зоны в Центральной Европе, то есть в районе, охватывающем обе Германии, Чехословакию и Польшу. Идея была целиком отвергнута странами НАТО, но на дипломатической арене обсуждение плана все же продолжалось. Весной 1963 года он был освежен и в несколько видоизмененной форме вновь представлен тогдашним министром иностранных дел Мариином Нашковским как средство частичного ослабления напряженности в Европе. Еще одна попытка была предпринята в конце 1963 года. 28 декабря, выступая в Плоцке на церемонии открытия нефтепровода «Дружба», Гомулка, набросав широкий план ослабления напряженности в отношениях между Востоком и Западом, предложил заморозить ядерное оружие в Центральной Европе, считая это шагом в направлений создания контролируемой зоны безопасности в Центральной Европе, что было явным намеком на старый план Рапацкого[44].

Варшава играет известную роль и в руководимых из Москвы маневрах, рассчитанных на достижение модуса вивенди с Ватиканом. Частная аудиенция, данная папой весной 1963 года католическому депутату и члену Государственного совета Ежи Завейскому, возможно, была связана с этими попытками[45].

Указанным шагам предшествовал ряд других мер, предпринятых Варшавой. В обращении к Конгрессу сторонников Мира, открывшемуся в Варшаве 12 июня 1962 года, Гомулка Цитировал и хвалил палу Иоанна XXIII. Подчеркнув стремление советского блока к миру, он сказал:

«Именно с этой точки зрения мы подходим к обращению папы Иоанна XXIII, содержащемуся в его сентябрьском и Декабрьском посланиях прошлого года, к лицам, возглавляющим правительства и ответственным за судьбы народов. Антивоенная позиция главы католической церкви совпадает с Мирной политикой социалистических государств, несмотря на все отличия, отделяющие марксизм-ленинизм от философии, которой руководствуется церковь в своей деятельности»[46].

Однако смерть папы Иоанна XXIII, а также политика все более болезненных административных булавочных уколов, систематически проводимая польским коммунистическим режимом по отношению к католической церкви, вскоре лишили этот жест Гомулки всякого значения.

Таким образом, роль Польши как моста в области религии была сорвана. Но не так обстояло дело в части политической пропаганды. Некоторые варшавские дипломаты и некоммунистические интеллигенты—среди которых были и «прогрессивные католики»,—путешествуя по западным странам. Использовали свои контакты с влиятельными людьми, чтобы Проповедовать советскую концепцию мирного сосуществования и внушить некоторые представления о возможных последствиях китайско-советского конфликта для Восточной Европы[47].

Это подводит нас к отношению Польши к важному политическому конфликту нашего времени.

Китайско-советский конфликт стал явным в апреле 1960 года, в девяностолетие со дня рождения Ленина. Эта юбилейная дата, которую праздновал весь коммунистический мир, дала Пекину возможность призвать к искоренению империализма во всех его формах, если понадобится — даже силой, вслед за чем последовала ожесточенная полемика. Противоречия стали еще более острыми на пекинском конгрессе Всемирной федерация профсоюзов в июне 1960 года и на съезде румынской коммунистической партии в Бухаресте несколько позже, в том же месяце. Русские упорно отстаивали идею мирного сосуществования, тогда как китайцы с презрением отвергали ее как трусость и даже предательство. Вскоре обнаружилось, что Москва—Пекин — это не ось, а осиное гнездо.

Польскую реакцию «а китайско-советский конфликт невозможно понять полностью, если не рассмотреть по крайней мере период с восстания 1956 года. Тогда польский народ, включая большинство членов партии, с большим удовлетворением воспринял декларацию китайского правительства, которое одобрило так и не выполненное Советами заявление «о принципах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими государствами».

«В силу единства идеологии и целей борьбы, — читаем мы в китайской декларации, — часто случается, что некоторые лица в социалистических странах пренебрегают принципом равенства народов в их взаимоотношениях. Такая ошибка своей природе является буржуазно-шовинистическим заблуждением. Эта ошибка, в частности шовинизм, проявляемый большой страной, неизбежно наносит серьезный ущерб солидарности и общему делу социалистических стран… В результате недоразумений и отчуждения порой возникают напряженные ситуации, которые при иных условиях не имели бы места. Подход к югославской ситуации 1948—1949 годов и недавние события в Польше и Венгрии в достаточной мере иллюстрируют это»[48].

Чувство благодарности, которое польские коммунисты испытывали к Пекину, было выражено несколькими месяД^ ми спустя премьер-министром Циранкевичем. В январе 195 года, приветствуя в Кракове своего китайского коллегу Чжоу Энь-лая, Циранкевич поблагодарил его за эту поддержку. В 1956 году китайские друзья, сказал Циранкевич, полностью понимали, что «…сосуществование народов не должно походить на сосуществование различных рыб… живущих в одном озере, где более крупные рыбы пожирают тех, что поменьше Мы боремся против всех форм национального угнетения» (курсив автора)[49].

Отношение Польши к «большому скачку вперед» было осторожным, но значительно менее отрицательным, чем отношение к нему Советского Союза. В октябре 1958 года на двенадцатом пленуме Центрального комитета партии Гомулка заявил вежливо, но решительно:

«То, что происходит сейчас в Китайской Народной Республике, несомненно, есть явление особого порядка, вытекающее из исторического развития Китая. В наших условиях проблемы несколько труднее, и совершенно невозможно автоматически копировать в нашей стране китайский эксперимент»[50].

На пекинском конгрессе Всемирной федерации профсоюза в начале нюня 1960 года Игнацы Лога-Совинский, член Политбюро польской партии и очень близкий друг Гомулки, Избегая полемики с китайцами, твердо поддерживал советСкУю позицию в вопросе о сосуществовании. Желая польстить хозяевам, Лога-Совинский попытался использовать Зрошо известный лозунг Мао Цзэ-дуна, но объединил его с соВетским лозунгом, произведя таким образом на свет лояльно странный китайско-советский пропагандистский гибрид. Си сказал, что в результате мирного сосуществования Ветер с Востока возобладает над ветром с Запада[51]. Такой же Смирительной линии придерживался и Охаб, польский делегат на съезде румынской партии в Бухаресте (июль, 1960 года), что с гордостью подчеркнул Гомулка в своей программной речи в Катовице[52].

Во второй половине 1960 года польская печать старалась не касаться китайско-советского спора. «Мы больше не занимаемся гимнастикой», — заявил один высокопоставленный польский работник немецкому журналисту Гансякобу Штеле, бывшему тогда варшавским корреспондентом одной из газет. Польше, сказал он, если не считать Болеслава Пясецкого, главы левокатолической организации ПАКС, который превозносил китайцев во время одной частной встречи в 1960 году, никто не испытывает особых восторгов по поводу тезисов Пенима. Кроме того, продолжал он, полякам нет необходимости идти в лобовую атаку на китайцев, поскольку в 1956 году последние отнеслись с пониманием к «собственному пути» Польши[53].

Таким образом, с самого начала конфликта Гомулка, прагматик, стоящий обеими нотами на земле, выказал характерное для него отвращение к замысловатым и (с его точки зрения) весьма иллюзорным, мелочным препирательствам по поводу идеологических тонкостей сугубо доктринерского характера. Напротив, он подчеркивал практические аспекты проблемы. Как и при своих попытках посредничать в советско-югославском споре, он твердил о необходимости сохранять единство коммунистического лагеря, с тем чтобы содействовать «победе социализма в условиях мирного сосуществования» и избежать возможного пагубного раскола, способного нанести ущерб всем коммунистическим режимам. Такова была квинтэссенция речи, с которой вице-премьер Зенон Новак был направлен на съезд албанской партии в феврале 1961 года[54].

Никакой арбитраж не мог бы изменить того главного факта, что польская официальная точка зрения была с самого начала весьма близка к советской и что в наиболее существенных вопросах она шла вразрез с китайским подходом к трем основным пунктам разногласий: 1) возможность мирного сосуществования с капитализмом; 2) последствия термоядерной войны для двух великих антагонистических систем; 3) целесообразность временного, тактического компромисса с общим врагом. Поэтому большая часть китайских или албанских нападок на Москву — или на Югославию — автоматически расценивалась как выпады против Варшавы. К идеологическим симпатиям следует прибавить еще и геополитическое положение Польши, ее экономическую зависимость от Советского Союза (железная руда, нефть и запасные части для предприятий, построенных Советами) и тот неоспоримый факт, что в этом смысле Китай может предложить весьма немного. Все это предопределило бы позицию Польши, даже если бы польская партия расходилась с русскими в идеологических вопросах.

Гомулка провозглашал эту основополагающую идеологическую солидарность с Москвой часто, последовательно, но осторожно. В своем докладе Центральному комитету Польской объединенной рабочей партии 22 ноября 1961 года сказал:

«Нет более убедительного свидетельства в пользу мирной Политики социалистических стран, чем тот факт — он уже доказан всему миру, — что они способны развивать свою экономику быстрее, чем капиталистические страны в мирное время. Война—страшное препятствие для их экономического развития… Сегодня, в эпоху геноцидного термоядерного оружия и баллистических ракет, война стала неприемлемой для всех здравомыслящих людей»[55].

Характерно, что на протяжении всего доклада Гомулка Нападал не на Китай, а на Албанию и упомянул Китай лишь однажды в связи с его поддержкой ошибочных взглядов на Мирное сосуществование, проповедуемых Тираной:

«Догматизм и сектантство не являются точной характеристикой позиции лидеров Албанской партии труда и ее политики, которая является не политикой, а бессмысленным авантюризмом. Так, в речи, произнесенной недавно в Тиране, ЭнВеР Ходжа обвинил руководителей Советского Союза в том, Что они боятся империализма и поэтому все время переносят На следующий год урегулирование германской проблемы и вопроса о Западном Берлине. Это смесь самонадеянности и азантюризма…»[56]

Таким образом, поддерживая Москву, польская партия преданно следовала советскому примеру и в течение длительно времени избегала прямых нападок на Пекин. Весь ее гнев срывался на албанском «мальчике для битья»:

«Для оправдания актов произвола, совершенных ими в прошлом и совершаемых поныне в их стране, руководители Албанской партии труда, защищая сталинские методы, осужденные XX съездом и всем международным рабочим движением, порывают с этим единством. Они порывают также с политикой СССР и других социалистических стран. Международное коммунистическое общественное мнение, включая мнение и нашей партии, с возмущением осуждает их позицию»[57].

Эта тактическая линия сохранялась в течение 1962 и большей части 1963 года. В то же время Гомулка занимался закулисными маневрами, стремясь заделать быстро увеличивающуюся трещину, как он поступал и в период советско-югославской ссоры. Однако его представитель Мечислав Рабский, главный редактор газеты «Политика», становился все более откровенным:

«Ходжа и Шеху в течение некоторого времени более или менее ясно говорят, что они против политики мирного сосуществования как генеральной линии нашего движения. В феврале 1961 года, на IV съезде Албанской партии труда, Энвер Ходжа в своем отчетном докладе ограничился повторением той части московского Заявления (ноябрь 1960 года), которая касалась агрессивности империализма и его стремления к войне. Однако он совсем не упомянул о возможности предотвращения войн при нынешних обстоятельствах… Энвер Ходжа и Мехмет Шеху проводят политику, которая явно подрывает единство международного коммунистического движения»[58].

В 1961 году, когда XXII съезд КПСС открыто заклеймил и отлучил главного союзника Китая — Албанию, Гомулка оказался в трудном положении. Он был явно удивлен этим шагом, о котором не знал заранее. Больше того, методы, примененные тогда в отношении Тираны, сильно напоминали те, которые в 1948 году Сталин использовал в своей борьбе с Белградом. Гомулка неоднократно и решительно отвергал эти методы. Его несогласие с неосталинистскими методами затыкания рта своим коммунистическим оппонентам вскоре после съезда было выражено тем же Раковским:

«Единство коммунистического движения это не табу, запрещающее дискуссии и дебаты. Мы отвергаем культ личности во время конфликта, который отнюдь еще не окончился-Различные позиции и методы подхода вполне естественны в нынешних сложных условиях. Современная эпоха фактически требует переоценки многих концепций и мнений, утвердившихся на протяжении десятилетий… Разумеется, не исключено, что в коммунистическом лагере могут возникать конфликты и противоречивые проблемы. Но главное, чтобы единство, возникающее из конфликта, не было искусственным или иллюзорным»[59].

Итак, в течение примерно трех лет Гомулка, лояльно поддерживая советскую точку зрения, никогда не нападал открыто на китайцев. Однако 8 сентября 1963 года он занял более определенную позицию. Вскоре после его возвращения из Советского Союза при первом же открытом и откровенном высказывании о советско-китайском конфликте Гомулка дал выход накопившейся в нем неприязни к Пекину как агрессивной стороне в этом деле:

«Изумление и горечь вызывает позиция правительства Китайской Народной Республики, которое отнеслось отрицательно к Московскому договору о запрещении ядерных испытаний и в связи с этим нападает и клевещет на Советский Союз, пытаясь представить его политику в ложном свете. Как мы можем видеть, руководители народного Китая не связывают проблему безопасности своей страны с вопросом о единстве и братском союзе государств социалистического лагеря; ослепленные желанием иметь свое собственное ядерное оружие, они раскалывают единство содружества социалистических государств и международного социалистического движения, тем самым оказывая услугу врагам социализма и поджигателям войны»[60].

6 сентября, то есть за два дня до этой речи Гомулки, китайская газета «Жэньминь жибао» в редакционной статье Критиковала Советский Союз за его позицию в вопросе о независимости других коммунистических государств. Газета Утверждала, что в октябре 1956 года только сдерживающая Рука Китая, «решительно сопротивляющегося ошибочным методам великодержавного шовинизма», «помешала Советскому Союзу подчинить себе польских товарищей при помощи вооруженной силы»[61].

Но хотя Варшава в течение длительного времени заверяла Москву в идеологической лояльности, она вместе с тем пыталась поддерживать хорошие культурные и экономические отношения как с Пекином, так и с Тираной. Поздравительная телеграмма, направленная польской коммунистической партией Мао Цзэ-дуну по случаю его семидесятилетия (26 декабря 1963 г.), является верным признаком того, что Польша Ро-прежнему старается избежать ухудшения китайско-польских отношений. В телеграмме Мао именовался «дорогим товарищем», восхвалялись его «коммунистический жизненный путь» и его достижения в «строительстве социализма» в Китае. Авторы телеграммы желали ему «долгой жизни и плодотворной деятельности… для укрепления единства всех социалистических сил во имя нашего общего коммунистического дела»[62].

Однако в феврале 1964 года — быть может, по настоянию Москвы — появились первые признаки разлада. Зловещим симптомом этого разлада явилось прекращение выпуска ежемесячного журнала «Китай», органа общества китайско-польской дружбы.

Такой была официальная реакция Польши на китайско-советский конфликт. Что касается неофициальной реакции, то здесь следует различать между правителями и теми, кем они правят. Аполитичные массы были очень довольны. Есть много причин, по которым антикоммунистически настроенные поляки — то есть подавляющее большинство населения — должны радоваться этому расколу. Прежде всего их тусклое, унылое, монотонное существование как бы озарилось, когда они увидели, что два восточных гиганта разошлись, осыпая обвинениями и даже угрожая друг другу. Что за великолепное зрелище! Как оно возбуждает! Злорадство поляков нашло себе выражение в десятках язвительных анекдотов о великом споре. Популярной была следующая шутка: «Один гангстер, Хрущев, ссорится с другим гангстером, Мао, из-за третьего гангстера, Сталина».

За первой стихийной эмоциональной реакцией последовали отрезвляющие размышления. Апокалиптическое видение грандиозного атомного побоища, по Мао Цзэ-дуну, вызвало у поляков содрогание и заглушило любой возможный энтузиазм в отношении Пекина. Поляки склонны согласиться с Хрущевым, что водородная бомба не считается с классами и что термоядерный мир необходим как пролетариату, так и буржуазии. Отсюда их восторженное одобрение договора о запрещении ядерных испытаний и разрядки в отношениях между Востоком и Западом.

Полякам не свойствен затаенный, атавистический страх перед желтыми раскосыми монгольскими захватчиками страх, все еще довольно сильный в России, где жива память о «татарском иге», под которым в средние века московитяне прожили около двух столетий. Но и поляки в свое время испытали монгольские вторжения, и смутная боязнь «азиатских орд» и громадного Азиатского континента все еще коренится в их подсознании. В начале этого века национал-демократы считали, что, несмотря на прошлое, несмотря на многочисленные камни преткновения, польские и русские национальные интересы в конечном итоге все-таки совпадают. Еще при жизни прошлого поколения Роман Дмовский, лидер национал-демократической партии, анализируя планы возможного германского или даже общеевропейского крестового похода против Советского Союза, прямо предостерег своих соотечественников от столкновения с Россией: «…может наступить время, когда люди, которые сейчас мечтают о разделе России, будут тревожно спрашивать, достаточно ли она сильна, чтобы противостоять давлению Китая… этот момент, возможно, не так уж далек»[63].

Остатки такого национально-демократического мышления все еще довольно сильны в Польше, и подобные рассуждения характерны как для правителей, так и для управляемых. И Гомулка и его предшественник Берут часто цитировали Дмовского, когда речь шла об основах русско-польских отношений. Шутливым выражением этого образа мыслей является известная острота: «Как хорошо, что между нами и Китаем есть такое сильное буферное государство!»

В партии реакция на китайско-советский раскол была сложной и подвергалась многим изменениям. Первоначально Многие польские коммунисты думали, что этот спор может Лать положительные результаты как для их партии, так и для всего блока. Польские товарищи уже давно отстаивали принцип равенства в отношениях, хотя во время сталинистского Периода их голос звучал не громче «голубиного воркования». Они помнили, что в роковые дни октября 1956 года китайцы выступили перед Москвой в поддержку Польши. «Либеральное» крыло надеялось, что углубление раскола удержит Гомулку от слишком быстрого «затягивания гаек», особенно в области культуры, уже хотя бы потому, чтобы не показалось, будто он тяготеет к Пекину. Кроме того, сталинисты рассчи-Швали, что конфликт приведет к свержению Хрущева силами их идейных единомышленников в Москве.

Однако после лета 1963 года ситуация стала угрожающей для правящей партии Польши. Большинство тактических соображений было отброшено в сторону, ибо почти все руководители поняли, сколь значительные последствия повлечет за собой в конечном итоге окончательный разрыв. Он не только нанес бы непоправимый вред мировому движению в целом, но мог бы также серьезно подорвать самое существование коммунистических режимов в Восточной Европе. Расистские аргументы Пекина убивали веру (или то, что от нее осталось) в тезис о всеобщности коммунистического движения, о братстве всех рас, объединенных в нем. В Польше, где коммунизм никогда не пускал глубоких корней, все это ставило новые и серьезные проблемы.

Каковы же перспективы на близкое будущее? Казалось бы, руководители всех небольших коммунистических партий заинтересованы в наличии некоторых разногласий между двумя гигантами. Но эти разногласия должны поддаваться контролю и не приводить к окончательному разрыву. Ограниченный антагонизм полезен малым партиям, ибо позволяет им как-то маневрировать, стравливать других себе на выгоду. Но полный раскол угрожает всем коммунистам и наносит смертельный удар по мифу о коммунистическом движении как о «волне будущего». Вот почему позиция Гомулки двойственна. Как поляк он должен радоваться соперничеству Москвы и Пекина, позволяющему ему добиться автономии для себя и для своей партии, а также укрепить свои позиции в коммунистическом лагере. Но как коммунист он испугался усугубления раскола. Растущая возможность того, что раскол станет постоянным, является серьезной угрозой мировому коммунизму, Польской объединенной рабочей партии и всем коммунистическим режимам Восточной Европы. 17 января 1963 года, выступая с речью в Берлине, Гомулка откровенно признал, что «Советский Союз — это решающая, главная сила социалистического лагеря, без которого ни одно социалистическое государство не выстояло бы перед лицом империализма. Ни одна коммунистическая или рабочая партия, в особенности ни одна из партий социалистических стран, не должна забывать об этом».

Поскольку в случае окончательного раскола все коммунистические партии ничего не выиграют и много потеряют, лидер польской партии (при поддержке Яноша Кадара) сделал множество настоятельных представлений обоим великим соперникам, заклиная их воздерживаться от каких бы то ни было поспешных шагов во имя высших интересов всего движения. По имеющимся сведениям, Гомулка часто предупреждал Хрущева о том, что раскол может поставить под угрозу стабильность режимов в странах-сателлитах.

Тревога Гомулки симптоматична для его чувства неуверенности. Он понимает, что независимая польская коммунистическая партия не сможет удерживать власть в течение долгого времени, что она либо будет сметена, либо ей придется делить власть с другими группировками и, быть может, эволюционировать в сторону социал-демократии. Вот почему он так безоговорочно цепляется за Москву, к сожалению не получая за это сколько-нибудь стоящей политической компенсации. Таким образом, он теперь расплачивается за отход от завоеваний незавершенной и преданной революции октября 1956 года, за свое отчуждение от подавляющего большинства своих соотечественников.

Тем не менее раскол почти автоматически укрепил позиции Польши в советской империи. Прежде всего неоднократные посреднические усилия Гомулки — порой они, быть может, раздражали Москву, чувствительно реагирующую на любую независимую инициативу своих сателлитов, — заметно повысили его роль как наиболее видного из второстепенных коммунистических лидеров. Покуда Китай оставался внутри блока и поддерживал довольно хорошие отношения с Кремлем, роль Варшавы была незначительна. Когда же Китай оказался вне лагеря, Польша выдвинулась на второе место и советском альянсе. Она является самым крупным и наиболее населенным из советских сателлитов (31 миллион жителей)-имеет самую большую армию (257 тысяч человек и 3 тысяч танков, сформированных в 14 дивизий, из которых 4 бронетанковые). С тонки зрения экономического потенциала Польша стоит на третьем месте после Восточной Германии и Чехословакии. Она занимает ключевую стратегическую позицию, оседлав жизненно важные коммуникации между Москвой и Восточным Берлином[64].

Ряд поражений, понесенных Москвой в ее борьбе с китайцами за лояльность коммунистических партий и развивающихся стран, а также дипломатическое признание Францией Пекина могут вызвать глубокие изменения в международном положении и открыть перед Польшей новые перспективы — но только в том случае, если польские лидеры захотят воспользоваться этими возможностями (чего отнюдь нельзя сказать Наверняка). Вот что написал по этому поводу один знаток Восточноевропейских дел: «Теоретически та или иная коммунистическая партия может завоевать полную независимость, Когда оба гиганта разошлись, но на практике она может не Захотеть быть независимой»[65]. Гомулка, по-видимому, стремится укрепить умеренную автономию, которой он пользуется, а не расширить ее.

Китайский гамбит генерала де Голля существенно изменил геополитическую ситуацию России. Возможно, он предвещает некое окружение Советского Союза поднимающимися антагонистическими державами Азии и группой «динамических» европейских государств. Глобальные аспекты дипломатического признания Китая Парижем недавно были проанализированы профессором Джорджем Лиска:

«Окружение (России в Евразии) может стать действительно серьезным несколько позже, когда Западная Германия сделает выводы из того факта, что она разделяет с коммунистическим Китаем территориальные и иные претензии к Советскому Союзу и что атлантическая политика, видимо, не в состоянии удовлетворить эти претензии хотя бы даже частично. Чтобы не оказаться заклиненным между двумя ирредентистскими державами или в положении меньшего партнера в Коалиции с Соединенными Штатами, Советский Союз, быть Может, будет стремиться к взаимопониманию с западноевропейскими государствами. В предполагаемых обстоятельствах Советам придется заплатить за такое взаимопонимание Ступками немцам в Восточной Германии и французам — в районах между Германией и Россией. Последние уступки по своему характеру могут умерить объем первых, и вдобавок Советы, возможно, добьются пропорционального уменьшения американских контингентов и американского влияния в Западной Европе. Независимо от ее успешности глобальная стратегия, основанная на европейском единстве, обладает преимуществом своевременности перед противоположной ей стратегией замораживания ядерного статус-кво и рассмотрением восточноевропейской проблемы как части усилий, стимулирующих продолжающуюся оттепель в условиях послевоенного варианта конфликта между Востоком и Западом»[66].

Остается выяснить, какие последствия для Восточной Европы может повлечь за собой смелый шаг де Голля. Нельзя исключить предположения, что вместе с растущей притягательностью все более процветающей и «динамической» Западной Европы французский шаг после недавних обличении советских империалистических территориальных приобретений в Азии и Европе, быть может, вновь поставит на повестку дня вопрос о той части Европейского континента, которую контролирует Советский Союз. В дипломатическом плане этот вопрос был в течение длительного времени «закрыт».

Видимо, возникновение новой опасной границы на Дальнем Востоке заставит Москву пересмотреть свою политику 0 Восточной Европе, чтобы упрочить и консолидировать этот район. Поэтому можно спросить: произойдет ли консолидация советского лагеря путем более частых консультаций со странами-сателлитами и с учетом их специфических национальных нужд или же путем «затягивания гаек»? Будет ли Москва под новым руководством, установленным в октябре 1964 года, пытаться воскресить сталинистские методы управления сателлитами, следуя средневековому церковному принципу: «Timor domini est initium sapiential» («Страх перед богом — начало мудрости»)? Или же Кремль пришел к выводу что при менее суровом управлении его власть будет более прочной? Нуждается ли Россия в этот критический момент истории в новых союзниках или новых сателлитах? Означав ли китайско-советский конфликт постепенную эволюцию советского лагеря в направлении относительно плюралистского (хотя и не обязательно полицентристского) коммунистически го содружества автономных (если и не вполне «свободных»! стран, эволюцию, предвосхищенную советской декларацией от 30 октября 1956 года? Или же этот раскол является препятствием для дальнейшей внутренней либерализации и для менее жесткого управления тем, что осталось от советской лагеря?

Ответ даст только время. Однако пассивное отношение Москвы к переменам, происходящим в Румынии, равно как и масштабы проблем, с которыми Россия сталкивается в Азии, как будто бы предвещают ограниченное удовлетворение национальных стремлений к большей автономии и к большей гибкости в коммунистическом лагере. Озабоченность Москвы ее великим конфликтом с Китаем будет иметь глубокие последствия всемирного значения. Медленный, но все же ощутимый рост внутренней автономии в большинстве коммунистических государств, который явился следствием «эрозии» официальной идеологии, начавшейся как результат китайско-советского конфликта и консолидации Западной Европы, должен создать условия для новых исторических отношений в Коммунистическом лагере.

Ференц А. Вали

ВЕНГРИЯ

Политическое развитие Венгрии после второй мировой войны происходит циклично. После периода либерализации в 1945—1946 годах наступила эра сталинистского террора, за которой после смерти советского самодержца последовала «оттепель» и неудачная антикоммунистическая революция 1956 года. Советская военная интервенция подавила мятеж и привела к новой волне жестоких репрессий. С начала 60-х годов цикл принес еще один период передышки, что поставило Венгрию наряду с Польшей в положение самой либерализованной из восточноевропейских коммунистических стран. Последовательность событий в Венгрии характеризуется не только крайностями циклических движений — от безнадежности сталинистского террора до пароксизма революции 1956 года, — но и самой частотой этих событий. Ни в Советском Союзе, ни в одном из зависимых от него государств не было таких политических колебаний, как в Венгрии за неполных два десятилетия.

Нынешний период смягчения начался в первые месяцы 1961 года, когда была завершена принудительная коллективизация сельского хозяйства. После XXII съезда КПСС произошло дальнейшее смягчение, ставшее еще более ощутимым вслед за VIII съездом венгерской партии в ноябре 1962 года. С тех пор, в 1963 году и позже, венгерская политика находилась в состоянии относительного равновесия.

Весьма показательно, что в директивах венгерской партий, опубликованных в августе 1962 года в связи с VIII съездом-фигурируют такие формулировки, как «Партия призывает те слои общества, которые раньше не симпатизировали ей или даже были против ее целей, помогать ей строить социализм».

Теперь признается, молчаливо, если не официально, классовая борьба окончилась. Учебным заведениям даны указания не отсеивать кандидатов в студенты по признакам классового происхождения[67]. Прием зависит только от знаний экзаменующихся. В настоящее время официальное отношение к беспартийным определяется словами Яноша Кадара, сказанными в декабре 1961 года на собрании Отечественного Народного фронта: «Кто не против нас, тот с нами». Это было явной противоположностью принципу сталинистского Диктатора Ракоши, который однажды заявил: «Кто не с нами, тот против нас».

«Коммунистическая игра»[68] Кадара — это призыв следовать здравому девизу: «Живи и давай жить другим». Вместо Того чтобы утверждать (о чем как будто говорят результаты выборов), что большинство народа настроено прокоммунистически и полно энтузиазма, он готов признать, что по крайней мере в настоящий момент это не так. Более того, он признает, что даже те, кто, по его словам, поддерживает режим, Делают это из эгоистических соображений, а не из любви к Марксу и Ленину[69]. Подобные признания, хотя они и не для всех убедительны, сулят больше сотрудничества со стороны Народа, нежели устрашение и террор.

С 1962 года произошли важные и многочисленные перемены персонального порядка. Неспособные члены коммунистической партии или «оппозиционные элементы» — на сей Раз так называли сталинистов, противившихся партийной линии,— смещались с должности или возвращались к своим Первоначальным профессиям. Их заменяли беспартийные специалисты или же более квалифицированные молодые члены партии. Было объявлено и повсеместно введено в практику равноправие между членами партии и беспартийными при приеме на работу. Членов партии даже предупреждали, что если они не смогут сотрудничать с беспартийными специалистами, то их будут освобождать от работы. Умение работать было поставлено выше членства в партии и даже партийных заслуг.

Эти тенденции вызвали тревогу у «аппаратчиков» в средних и низовых звеньях партии. Особенно пострадали работники среднего звена, большинство которых все еще тяготеет к сталинизму. Антисталинская чистка достигла высшей точки в августе 1962 года, когда бывший диктатор Матиас Ракоши (который с июля 1956 года жил в Советском Союзе), его заместитель и преемник Эрне Гере и двадцать три других члена партии были исключены из ее рядов. Официально эти исключения объяснялись злоупотреблениями и беззакониями при режиме «культа личности», а также созданием «фракций». Одновременно были реабилитированы и восстановлены в партии (в отдельных случаях посмертно) жертвы сталинистских чисток, включая многих бывших социал-демократов. Было объявлено, что, приняв эти меры, партия окончательно ликвидировала «культ личности» и что отныне все законопослушные граждане социалистической Венгрии могут спокойно жить и работать.

Для еще большего улучшения этой системы терпимости и умиротворения 22 марта 1963 года Президентский совет издал декрет об амнистии, согласно которому, по утверждениям венгерской прессы, все политические заключенные вышли на волю. Однако декрет не распространялся на лиц, осужденных за шпионаж и измену, несмотря на то что в эру Ракоши многие из них (в том числе кардинал Миндсенти) приговаривались к наказаниям за эти преступления в результате инсценированных судебных процессов. Под амнистию не подпадали также заключенные, отбывающие наказание за убийство и поджог, в том числе многие борцы за свободу, осужденные за то, что они якобы совершили эти преступления во время революции 1956 года. И напротив, те, кто нарушал «социалистическую законность», — то есть лица, повинные в казнях, пытках и незаконных арестах в сталинистскую эру, — была амнистированы без всяких оговорок или ограничения сроков наказания.

Контроль над литературой и печатью был также ослаблен. Теперь сообщения и статьи уже не так тенденциозно выражают взгляды советских коммунистов. Писателям и художникам разрешили переориентироваться в соответствии с их склонностями, то есть ориентироваться на Запад. На собраниях, устраиваемых на предприятиях или в сельскохозяйственных кооперативах, широко допускалась устная критика экономических и даже политических условий. Были сокращены ограничения в поездках как для тех, кто желал посетить Венгрию, так и для венгров, желавших поехать за границу. В 1963 году около 70 тысяч венгров имели возможность посетить Западную Европу. В том же году около 20 тысяч человек посетили Советский Союз и почти 200 тысяч — соседние коммунистические страны. Однако этим послаблениям в области туризма резко противоречит сложная «система технических препятствий», созданная на австро-венгерской границе. За последние годы с помощью огромных дотов и проволоки под электротоком, минных полей и заграждений из колючей проволоки эту границу сделали совершенно «непроницаемой». Обозрение этого подлинно железного занавеса включается теперь в экскурсионную программу для туристов, приезжающих в Вену.

Последний период «демократизации» в Венгрии совпал с процессом десталинизации в Советском Союзе и обострением Китайско-советского конфликта. Можно легко показать причинную связь между этими фактами и событиями в Венгрии. Однако их влияние никоим образом нельзя считать решающим. Ослабление напряженности в Венгрии было в значительной степени предопределено теми условиями, которые Характерны только для этой страны.

20 января 1963 года венгерская коммунистическая партия опубликовала пространную декларацию, осуждавшую те Партии, которые «провозглашают догматические и сектантские взгляды, ставя таким образом под удар единство рабочего движения»[70]. Эта декларация напоминала декларацию советского Центрального Комитета, напечатанную в «Правде» 8 января 1963 года. В последней Албанская коммунистическая партия (а косвенно и китайцы) обвинялась в «недооценке сил империализма» (утверждение о том, что Соединенные Штаты — это «бумажный тигр») и в использовании псевдореволюцнонных лозунгов».

Венгерская декларация отличается от советской резким протестом против албанской (а на самом деле китайской) интерпретации венгерской революции. Албанцы утверждали, что подлинной причиной «контрреволюции» было необдуманное осуждение догматизма и культа личности. В декларации говорилось, что Будапешт направил в Тирану специальное письмо, отвергающее столь «ошибочную интерпретацию» соитий 1956 года. Вдобавок декларация превозносила поведение венгерских коммунистов во время мятежа: «Когда это было необходимо, мы плыли против течения; в борьбе с преступниками и предателями мы не останавливались перед крайними мерами». Для демонстрации своего единодушия и силы венгерские руководители с гордостью объявили, что предали казни революционного премьер-министра Имре Надя и его соратников.

Теперь, по истечении более восьми лет, венгерское коммунистическое руководство все еще находится под неотразимым влиянием революции 1956 года. Что бы ни делалось, но приходится говорить о ней, пытаться внушить неверящим слушателям (которые знают лучше что к чему) свою версию этой истории, будто западные империалисты, играя на недовольстве, вызванном «культом личности» Ракоши, толкнули кучку «контрреволюционеров» к мятежу, который рабочие с помощью Советского Союза успешно разгромили. В связи с китайско-советским конфликтом вновь пришлось «отгонять» призрак этой революции и говорить о нем.

Взрослые венгры не сомневаются в том, что режим Кадара был установлен в 1956 году советскими вооруженными силами. Уже по одной этой причине, хотя есть и другие, Кадар и его правящая партийная клика должны поддерживать политику Кремля как внутри страны, так и на международной арене. Необходимость, а не чувство благодарности вынуждает Кадара присоединяться к русским силам. Благодарность никогда не была марксистско-ленинским стимулом к действию. Больше того, венгры не думают, что у Кадара есть какие-нибудь твердые личные убеждения, если не считать ярко выраженного инстинкта самосохранения.

Следовательно, Кадар — «центрист» и хрущевец по необходимости. Его тюремное заключение при Ракоши придает ему в глазах многих ореол антисталинизма, отделяет его от догматиков и сектантов, а значит, и от прокитайских элементов в венгерской коммунистической партии. Он был выбран Советами в качестве первого секретаря партии потому, что в противоположность своему предшественнику, архисталинисту Гере, он заслужил репутацию «либерального», антисталинистского коммуниста. Кадар стал послушным исполнителем воли Советов в борьбе против партийной фракции Имре Надя с ее революционерами и их ревизионистскими приверженцами. Это обстоятельство вынуждает Кадара и его единомышленников резко выступать против ревизионизма, который в Венгрии служит свидетельством одобрения революций и осуждения советской интервенции. Ревизионизм в Венгрии— это туманные концепции демократически-плюралнстского коммунизма-социализма (выдвигавшиеся Имре Надем), как и националистские и антисоветские настроения. Кадар убедился, что все эти идеи весьма популярны в некоторых партийных кругах и исключительно популярны (как замаскированное выражение антикоммунизма) среди широких народных масс.

И напротив, догматизм и сектантство отождествляются и Венгрии со сталинизмом больше, чем где бы то ни было. Причина этого заключается в том, что террористическая система Ракоши полностью скомпрометировала коммунизм даже в глазах многих его преданных последователей. Система Ракоши выявила все слабости, присущие марксистско-ленинской политической и экономической структуре, и в конечном счете настроила всю страну против режима. Кроме того, при Ракоши без всяких очевидных и разумных причин уничтожали, пытали и бросали в тюрьмы тысячи людей, в том числе сотни верных членов партии.

В связи с этим режиму Кадара приходится вести борьбу на два фронта: против ревизионистов и против догматиков. Это резко ограничивает его маневренность. Будущее Кадара и его жестко правящей клики связано с русской антиревизионистской и антидогматической линией. Такая политика заставляет венгерское руководство без колебаний придерживаться просоветской позиции во внутрикоммунистическом Расколе.

Венгерским партийным руководителям было, по-видимому, очень неприятно, когда пекинская «Жэньмннь жибао» напомнила, что в 1956 году Советы спасли их только по настоянию Китайской коммунистической партии:

«В критический момент, когда венгерские контрреволюционеры оккупировали Будапешт, в течение некоторого времени [советское руководство] намеревалось стать на позиции Капитуляции и отдать социалистическую Венгрию контрреволюционерам…

Но… китайская партия и другие братские партии, стойко Придерживающиеся марксизма-ленинизма, решительно потребовали отпора нападкам империализма и реакции и защиты социалистического лагеря и международного коммунистического движения. Мы настояли на принятии всех мер, необходимых для сокрушения контрреволюционеров»[71].

Венгерский Центральный комитет и VIII съезд партии явным образом примкнули к официальной советской позиции по огношению к Пекину и Тиране. Возможно, что восточноевропейские коммунистические режимы, включая Венгрию, могли бы добиться большей автономии в связи с обстоятельствами, созданными китайско-советским конфликтом. Но в случае дальнейшего обострения конфликта Кадар и его правящая Клика много потеряют и мало что выиграют. Более полное представление о взглядах Кадара по этому поводу можно Получить из интервью, которое он дал редакторам органа Венгерской коммунистической партии «Непсабадшаг»[72]. На вопрос о китайско-советском конфликте первый секретарь венгерской социалистической рабочей партии и премьер-министр заявил, что здесь необходимы «в определенных пределах» внутрипартийные дискуссии. Однако он сказал:

«В последнее время в рядах международного коммунистического и рабочего движения начались нездоровая дискуссия и открытая полемика по поводу важнейших заявлений Московских совещаний 1957 и 1960 годов. С точки зрения единства коммунистического движения такая дискуссия, несомненно, вредна.

Было бы желательно прекратить эту дискуссию и сосредоточить наши усилия при благоприятном во всех других отношениях международном положении на наращивании мощи международного коммунистического движения, на укреплении главного фактора его силы — единства действий социалистической системы».

Далее Кадар подчеркнул, что «интересы международного рабочего движения требуют окончания этой публичной полемики и отказа от методов дискуссии, не допустимых в коммунистическом движении». По его мнению, китайско-советский конфликт, если он продолжится, не должен освещаться в печати, где о нем «могут читать и где его могут видеть все наши враги».

Подчеркивая поддержку, оказываемую его партией советской позиции в китайско-советском расколе, Кадар обязался способствовать «защите марксистско-ленинского учения от всякого рода искажений — как догматических, так и ревизионистских». Самой примечательной особенностью этого интервью было непрерывное подчеркивание необходимости прекращения дискуссии. «Мы можем повторить, — заключил Кадар,— что открытой дискуссии должен быть положен конец»-

Из всех других лидеров стран-сателлитов, как известно, только Гомулка заявил Хрущеву о необходимости мирного компромисса с китайцами. Следует также отметить, что 3 апреля 1964 года Хрущева, находившегося тогда в Будапеште, буквально в последнюю минуту удалось уговорить заменить несколько абзацев его речи, содержавших резкие выпады против китайцев, значительно более мягкими формулировками[73].

Как ни странно, но Кадар, видимо, не заинтересован а большей независимости Венгрии, которая могла бы явиться следствием дальнейшего обострения китайско-советского спора. Он, очевидно, думает, что следовать советской линии —это не только самый выгодный, но и фактически единственный путь, по которому могут идти венгерские коммунисты. Пока он может доказывать, что это так, ему не угрожают особые неприятности со стороны критиков из правого или левого крыла. Пока Венгрия вынуждена подчинять свои интересы интересам Советского Союза, венграм незачем, да и невозможно искать то, что могло бы отвечать высшим интересам их страны. Если бы венгерскому политбюро, центральному комитету или вообще всему народу было позволено обсуждать свои внутренние и внешние дела независимо от советских интересов, то это могло бы дать непредвиденные и опасные результаты. Дискуссия могла бы привести к позиции, которую так энергично защищал Имре Надь в своих работах и своими Делами до и во время революции 1956 года. Хотя об этой «контрреволюции» сказано уже немало, однако личность и труды бывшего премьер-министра до сих пор окружены почти полным молчанием. В доме повешенного не говорят о веревке.

Между желанием Кадара сохранить ответственность Советского Союза за Венгрию и его стремлением укрепить свой Режим нет никакого противоречия. Руководство венгерской Коммунистической партии полностью отдает себе отчет в политической и экономической слабости своей страны. Оно верит, что сотрудничество между социалистическими странами и их единство гарантируют большую безопасность, больше позможноетей прогресса, чем это могло бы быть при полицентризме, когда Венгрия и ее коммунистические соседи были бы в значительной мере предоставлены самим себе.

Для венгерских коммунистов, если не для всех восточноевропейских сателлитов, полицентризм —несколько чуждая Концепция. При существующей ситуации только Москва и Пекин представляются центрами сплочения для правящих и неПравящих коммунистических партий. В других коммунистических странах, несомненно, начинают проявляться индивидуальные отличия. И все же их особые «пути к социализму», если сопоставить их с былым монолитным униформизмом сталинской поры, можно назвать скорее «полиморфизмом». Эти страны пришли к многообразному применению политических и экономических принципов коммунизма, не претендуя при зтом на то, чтобы стать центрами руководства другими партиями.

Послереволюционный период репрессий в Венгрии не соответствовал общей политической тенденции в странах советского блока. Хотя события в Польше и особенно в Венгрии замедляли, а порой и вовсе останавливали процесс ослабления давления, начатый в Советском Союзе ппеемниками Сталина, однако отрицательные последствия 1956 года были в Конце концов преодолены. После того, что произошло с венгерской коммунистической партией, пример эволюционной «оттепели» в России сам по себе должен был стать решающим Фактором венгерской политики[74]. Лидеры некоторых партий, в частности в Чехословакии и Восточной Германии, несомненно, считали и неприятным и рискованным следовать московской линии десталинизации. Однако в Венгрии, где после 1956 года неосталинизм явился отходом от слишком уж опасного курса разрядки, необходимость подражать успешному московскому эксперименту по ослаблению напряжения оказалась более настоятельной, нежели в тех коммунистических странах, где еще вообще не произошло существенного смягчения или искоренения сталинизма.

Решение Кадара стать на путь «демократизации» помимо того, что оно было подсказано Хрущевым[75], диктовалось, пожалуй, еще и другими, признанными обеими сторонами причинами, связанными с обстановкой в Венгрии. Прежде всего начало либерализации совпало с завершением коллективизации сельского хозяйства, вызвавшей большое ожесточение обычно пассивного крестьянства. Столкнувшись с почти всеобщей непопулярностью, режим Кадара был вынужден начать кампанию по завоеванию симпатий интеллигенции и промышленных рабочих. Самый важный урок, извлеченный Кадаром из революции, по-видимому, заключался в убеждении, что нельзя долго править против волн масс, без их поддержки. В интересах укрепления режима необходимо было заручиться действенной поддержкой возможно большего числа людей вместо того, чтобы твердить о народной поддержке, которая в действительности была почти сплошь фиктивной.

Кадар и его приверженцы до прихода их к власти хотели «делать все по-иному», то есть отказаться от террора и диктаторских методов, практиковавшихся Ракоши. Однако время, когда они стали руководителями, было неблагоприятным для осуществления этих добрых намерений. Советская военная интервенция запятнала Кадара в глазах тех самых рабочих, которых он пытался убедить прекратить сопротивление его марионеточному правительству. В декабре 1956 года рабочие советы отказались сотрудничать с властями, пока советские войска не будут выведены из Венгрии. Этого условия Кадар не мог выполнить, даже если бы ,и хотел. Затем, следуя рекомендации советских руководителей, он и его соратники решили применить террор и насилие, характерные для первых трех лет существования нынешнего венгерского режима[76].

Таким образом, можно утверждать, что Кадар с помощью своих «просвещенных» советников, заместителя премьер-министра Каллаи и руководящего секретаря партии Бела Биску. взялся за проведение «либеральной» политики, чего он не мог делать в качестве первого секретаря партии во время революции (когда это было слишком поздно) и сразу после революции (когда это было преждевременно). Коммунисты, разуется, отрицают, что в Венгрии происходит «либерализация». Они предпочитают говорить: «наша народная система, имеющая целью развитие нашей социальной жизни и общественного строя», или «углубление демократии»[77]. Но как бы партия ни взывала происходящее, эта новая глава венгерской истории в значительной мере составлена из страниц, заимствованных из книги Имре Надя.

Десталинизация также помогла Кадару избавиться от некоторых своих оппонентов по партии, благодаря чему высшее и среднее партийные звенья стали более сплоченными и лояльными. По решению Центрального комитета, принятому в августе 1962 года, из партии были исключены некоторые сталинисты и, кроме того, реабилитированы 190 неназванных бывших членов партии, в большинстве своем социал-демократы, ставшие членами партии после слияния двух рабочих партий в 1948 году, но впавшие в немилость при Ракоши. Старые социал-демократы все еще пользовались большим авторитетом и влиянием среди промышленных рабочих. Их реабилитация (пусть и посмертная) не только загладила прежние несправедливости, но и привлекла на сторону режима новых приверженцев. Демократизация, по Кадару, означает гарантию, что возврата к террору сталинистского типа не будет никогда. Но до сих пор не было дано никаких обещаний в отношении послереволюционного террора. В этом смысле режим Кадара отнюдь не перешел тот рубеж, откуда нет пути назад.

Международный статус коммунистической Венгрии стал намного хуже, после того как Советская Армия утвердила власть Кадара и его правящей клики. В течение ряда лет Будапешт тщетно пытался восстановить свой утраченный престиж и обеспечить себе на Западе и среди неприсоединившихся стран то же положение, которое занимают другие стпаны советского блока. Когда режим Кадара был осужден Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций, многие страны понизили ранг своих дипломатических представительств в Будапеште. Прошло несколько лет, пока в сознании коммунистического мира не стерлось хотя бы частично предъявление о венгерском режиме как о квислинговском. Сейчас, когда пишутся эти строки, Соединенные Штаты все еще не восстановили нормальных дипломатических отношений с послереволюционной Венгрией.

Отсутствие международного престижа оказалось на внешних отношениях Венгрии. Сознаваемое народом международное неуважение к венгерскому режиму привело также к снижению его авторитета и внутри страны. И статус и престиж можно было снова завоевать только «хорошим поведением» И если дореволюционная Венгрия Ракоши не особенно заботилась о том, как она выглядит в глазах внешнего мира, за пределами железного занавеса, то нынешнее правительство сочло необходимым систематически добиваться улучшения своих международных контактов, идя даже на то, чтобы показывать внешнему миру зачастую нереальную или сказочную картину условий жизни в Венгрии. Внутренняя разрядка мотивировалась еще и желанием режима придать стране, которой он правил, более благоприятный облик.

В настоящее время положение Венгрии в Организации Объединенных Наций в большой мере определяется ролью, которую она пытается играть на международной арене, в частности в Африке и Азии, «уда она направляет часть своего экспорта. В 1956 году и в дальнейшем советское правительство и «венгерские власти» (sic!) были осуждены в резолюциях Генеральной Ассамблеи. Эти резолюции требовали: 1) вывода советских войск из Венгрии; 2) проведения в Венгрии свободных выборов под наблюдением ООН и 3) уважения со стороны венгерских властей к основным человеческим правам и свободам. Хотя верительные документы представителей венгерского режима, посланных в Организацию Объединенный Наций, не были отвергнуты, этих представителей все же не признали. Ни Советский Союз, ни правительство Кадара не подчинились ни одной из этих резолюций, которые они расие нили как посягательство на «внутреннюю юрисдикцию» Венгрии.

После 1957 года в Генеральной Ассамблее все меньше стали оказывать поддержку подобным осуждающим резолюциям, пока наконец не стало ясно, что уже невозможно собрать большинство в две трети голосов, необходимое для сохранения «венгерского вопроса» в повестке дня будущих сессий Ассамблей. Поэтому Соединенные Штаты, главный инициатор прежних резолюций, внесли проект резолюции, открывшей возможность благополучно снять венгерскую проблему с повестки дня.