Помоги проекту - поделись книгой:
18 декабря 1962 года Генеральная Ассамблея приняла резолюцию, подтверждающую «цели» прежних решений и содержащую просьбу к Генеральному секретарю «проявлять добрую инициативу, которую он сочтет полезной в связи с венгерским вопросом». В июне 1963 года Генеральный секретарь У Тан посетил Венгрию, но о его беседах с венгерским правительством ничего не сообщалось. Он не представил никакого доклада Генеральной Ассамблее, собравшейся в том же году, и «венгерский вопрос» больше не вносился в повестку дня. В настоящее время верительные документы венгерских Делегатов вновь полностью признаны.
Осторожность американской позиции в вопросе о возобновлении нормальных дипломатических отношений с Венгрией Связана с судьбой главы венгерской католической церкви кардинала Миндсенти. Как ни странно, но упорство и непоколебимость этого человека поставили его в положение, при ковром он может частично контролировать условия, вызывающие серьезные паздумья в Вашингтоне, Будапеште и Риме.
4 ноября 1956 пода, когда советская военная интервенция Стала угрожать безопасности Миндсенти, кардинал попросил Убежища в миссии Соединенных Штатов в Будапеште. До революции он провел восемь лет в тюрьме, отбывая пожизненный срок заключения, к которому был приговорен на одном из красочных процессов, инсценированных сталинистским режимом. Ни в 1956, ни в 1957 году правительство Кадара не пробило о его выдаче, ибо пребывание кардинала в здании американской миссии практически на положении интернированного, видимо, устраивало венгерские власти. Следовательно, можно считать, что последние молчаливо согласились на право убежища, предоставленное кардиналу. Однако к 1963 году присутствие Миндсенти в здании американской миссии стало стеснять венгерское правительство как слишком явное напоминание о революции. В настоящее время прелставляется, что одним из предварительных условий возобновления нормальных отношений между Соединенными Штатами и Венгрией является урегулирование вопроса о Миндсенти.
Кардинал Миндсенти покинул бы миссию США и Венгрию только по приказу паны римского. В начале 1963 года Ватикан направил в Будапешт венского кардинала Кёнига, который с согласия американских и венгерских властей имел продолжительные беседы с Миндсенти. Переговоры, касающиеся судьбы Миндсенти, связаны с положением католической церкви в Венгрии. Правительство Кадара отказывалось признавать епископов, назначенных Римом, вплоть до 14 сентября 64 года, когда между Венгрией и Ватиканом было подписано соглашение, урегулировавшее ряд спорных вопросов. Однако Миндсенти в этом соглашении упомянут не был, и до сего времени, видимо, не приняты меры, которые могли бы ликвидировать нынешний тупик, в который зашли отношения между Ватиканом и Венгрией, с одной стороны, и между Соединенными Штатами и Венгрией — с другой. Несмотря на свою долгую изоляцию от народа Венгрии, кардинал все еще пользуется огромным авторитетом в стране.
Сейсмические сотрясения, порожденные китайско-советским конфликтом, докатились до Восточной Европы и вызвали отчуждение одних и сближение других коммунистических государств этого района. Что касается Венгрии, то следует упомянуть о восстановлении — впервые с 1958 года — ее отношений сердечной дружбы с Югославией.
Перебранка Хрущева с Мао позволила первому возобновить дружеские отношения с Тито, этим архиревизионистом который в 1958 году (уже во второй раз) был разоблачен и «отлучен». В марте 1958 года, после поездки Кадара к Тито полагали, что венгерский лидер попытался выступить посредником в споре по поводу югославского проекта партийной программы, опубликованного 14 марта 1958 года. Но после нового разрыва партийных отношений между участниками советского блока и Югославией венгерско-югославские отношений были ограничены вопросами чисто дипломатического характера.
Личные отношения между югославским и венгерским лидерами были возобновлены, когда Тито в декабре 1962 года поехал в Москву и на обратном пути был принят Кадаром в Будапеште. В сентябре 1963 года Кадар посетил Югославию, где вел переговоры с Тито, Ранковичем и другими. В связи
Активизация политических и экономических связей с Венгрией, а также частый обмен визитами между партийными лидерами, по-видимому, указывают на такое повышение дипломатической заинтересованности Югославии, какая не наблюдалась со времен венгерской «оттепели» в 1956 году. Тогда Тито лелеял мечту о более тесном сотрудничестве между Югославией и Венгрией. Он надеялся привести внешнюю и внутреннюю политику Венгрии в большее соответствие с политической ситуацией в Югославии, сделать ее противоположной политике других коммунистических государств данного района[78]. Иными словами, конфликт Китая с Советским Союзом, а также советско-югославское сближение позволили вернуться к своему прежнему плану, сорванному революционными событиями в Венгрии в 1956 году.
Другим результатом китайско-советской распри может быть постепенное отчуждение между восточноевропейскими коммунистическими государствами, которые до сих пор были сплочены благодаря всеподавляющему авторитету Советского Союза. Из всех этих стран Румыния, пожалуй, больше всего воспользовалась своей возросшей автономией, выступив против остальных стран блока в сфере экономики и культуры. Румыния отошла от политики терпимости по отношению к ее национальным меньшинствам, что в особенности касается крупного венгерского меньшинства в Трансильвании. Она аннулировала постановления, допускавшие культурную автономию, работу школ для меньшинств и другие проявления национальной самостоятельности, и вернулась к методам дискриминации, угнетения и насильственной румынизации меньшинств[79].
Хотя недружелюбная политика Румынии была принята в Будапеште с неодобрением, правительство Кадара до сих пор не выступило с официальным протестом по этому поводу. Однако за последнее время в венгерско-румынских отношениях наблюдается некоторое охлаждение. Всякое дальнейшее умаление преимущественного советского влияния в этом районе, возможно, будет и дальше разжигать подспудную взаимную вражду, исторически сложившуюся между странами долины Дуная, если, конечно, этой враждебности не будут противодействовать предусмотрительность и терпимость.
Несговорчивость румын вызвала в Москве явное недовольно. До сих пор Кремль не ответил открыто на румынские выпады и не осудил заскоки румынской коммунистической партии. Однако он может окольным путем предостеречь ее, разрешив Венгрии разоблачить Румынию, якобы уклонившуюся от истинного пути ленинской национальной политики. В прошлом давление Венгрии на Румынию и наоборот часто использовалось другими «сверхдержавами», претендующими на главенство в этом районе, для удержания обеих сторон от опасных шагов, могущих нанести вред интересам верховного сюзерена.
Об эффективности усилий Кадара завоевать популярность у Венгерского народа пока что можно лишь догадываться, но время для окончательных выводов еще не наступило. Уступки, данные режимом, чтобы заручиться симпатией народа, несомненно, восприняты с удовлетворением теми, для кого они благоприятны. Возможность пользоваться свободой, пусть и контролируемой, но прежде вообще немыслимой, породила у многих венгров известную благожелательность к режиму Кадара. Однако такая благожелательность проистекает из сравнения с еще худшими условиями, в которых они имели несчастье жить до этого. Мнения, основанные на этих сравнительных оценках, часто вводят в заблуждение случайных приезжих или легковерных наблюдателей. В представлении венгров нынешняя фаза коммунистического правления лучше любого другого коммунистического режима, который они наблюдали. Но это отнюдь не равнозначно одобрению коммунизма или согласию с ним. Во всяком случае, в настоящее время венгерский народ просто не видит никакой возможности иметь какое бы то ни было правительство, кроме коммунистического.
Весьма показательно для настроений народа то, что нынешнюю разрядку он рассматривает скорее как следствие революции 1956 года, а не как свидетельство великодушия или мудрости режима. Теперь уже не считают, как считали в 1957 году, что революционные бои не дали результатов. Точно так же в 60-х годах прошлого века народ объяснял австрийские уступки венгерским национальным требованиям трагической революцией 1848—1849 годов, а вовсе не тем, что Вена изменила свое отношение к Венгрии.
Китайско-советский разлад вызвал сильные колебания не только внутри партии, но и в широких слоях венгерского народа. Реакция населения разнообразна: от простого злорадства по поводу трудностей Советов до опасений, что сталинизм, стимулируемый китайцами, может проложить себе дорогу обратно в Кремль, а оттуда и в Венгрию. Как бы ни судил народ об этом межпартийном конфликте, за его развитием следят все зрелые в политическом отношении партийные беспартийные венгры. Фантастические слухи о затруднения Советов — например, о сосредоточении войск и подготовке к обороне в Средней Азии и на Дальнем Востоке — мгновенно распространяются и привлекают всеобщее внимание.
Настоящий период относительной разрядки и либерализации в Венгрии можно рассматривать как некую альтернативную политику, избранную правительством Кадара по соображениям целесообразности, а не в силу необходимости. Это существенное обстоятельство отличает нынешнюю венгерскую «оттепель» от послесталинистской. И в остальных отношениях теперешняя ситуация потенциально куда менее «взрывчатая», чем была летом 1956 года.
Венгерская коммунистическая партия, хотя она, безусловно, и неоднородна, уже не парализована расколом в руководстве, как это было после изгнания Ракоши в июле 1956 года. Руководящая клика и преданные ей 10 тысяч человек действительно осуществляют контроль над 40 тысячами членов партии среднего звена и остальными 450 тысячами безразличных ко всему, конформистски или оппортунистически настроеннных членов партии. Казненные или заключенные в тюрьмы потенциальные лидеры правой партийной оппозиции устраненны, видные левые деятели были сняты с ключевых постов и исключены из партии в ходе большой чистки 1961—1962 годов. Таким путем было обеспечено формальное единство партии.
Нынешняя «оттепель» не совпала с изменениями в руководстве венгерской коммунистической партии и не обусловлена такими переменами. Действующие лица, Кадар и его окружение, которые осуществили недавние перемены, — это те же лидеры, которые прежде практиковали террор и абсолютное угнетение. Других кандидатов в руководители нет на политическом горизонте, нет и двойного руководства, мешающего непрерывности власти, как было в промежутке между 1963 и 1956 годами, когда шла борьба между Ракоши и Имре Надем. Ждать сейчас «смены гвардии» не приходится по той простой причине, что нет никого, кто является или кого массы могли бы считать подходящий заменой Кадару и его правящей группе.
Это не означает, что в стране нет неудовлетворенности и элементов, страстно желающих перемен. Но разрядка, чаще являющаяся стимулом для дальнейших требований, нежели политическим «предохранительным клапаном», лишь тогда обостряет неудовлетворенность, когда недовольство проявляется в организованных формах. На сей раз венгерский режим позаботился о том, чтобы никакие партийные фракции, никакие «группы давления» (как, например, кружок Петефи в 1956 году) и прочие орудия оппозиции (вроде студенческих организаций) не смогли использовать поблажки с целью потребовать новых послаблений. Политические и социальные уступки были сделаны по инициативе коммунистического руководства, а не в связи с явно выраженными требованиями других. «Хвостизм»[80] уже не преобладает, как в 1956 году.
Самым большим препятствием, мешающим кадаровской кампании борьбы за популярность стать по-настоящему успешной, является личность самого Кадара. Непрерывность руководства партией и правительства — это палка о двух концах: она предотвращает соперничество, но в то же время как бы увековечивает клеймо позора, пятнающее руководителей. Не в пример Гомулке, который был поставлен во главе польской коммунистической партии вопреки воле Москвы, Кадар навязан Венгрии вторгшейся в нее иностранной армией. Независимо от того, насколько активно Кадар пытается популяризировать свою персону, общаясь с народом, говоря простым языком, исполненным здравого смысла, и стремясь понравиться и рабочим, и интеллигенции, печать Каина продолжает оставаться на нем.
До тех пор пока нынешняя разрядка будет оставаться в рамках запланированных и контролируемых послаблений, ее нельзя считать чреватой опасностями, сопровождавшими «оттепель» 1956 года. Полиция безопасности (под каким бы названием она ни действовала) в настоящее время поставлена под строгий контроль партии, и хотя она не перестала быть эффективной, однако ведет себя более сдержанно и осмотрительно, чем прежде. Аресты уже менее произвольны. Тайные судебные процессы все еще имеют место, но сроки тюремного заключения менее продолжительны и число смертных приговоров уменьшилось. Являются ли теперь венгерские вооруженные силы более надежными, чем в 1956 году? Это вопрос догадок. В конечном счете режим может, как и раньше, оказаться зависимым от советских войск, которые, пытаясь оставаться «невидимыми», продолжают окружать Будапешт и другие важные города.
Несмотря на внутреннюю разрядку, большую независимость в отношениях с Кремлем и раскол в коммунизме, присутствие частей Красной Армии указывает на зависимость, в условиях которой продолжает жить Венгрия при Кадаре. Когда в мае 1963 года Кадар случайно заметил, что «советские войска покинут Венгрию только тогда, когда и американские уберутся откуда-нибудь»[81], он полностью признал тот факт, что дела Венгрии и всей Восточной Европы в конечном итоге зависят от событий, происходящих вне этого района. Эволюция германской проблемы, дальнейшие перипетии холодной войны и китайско-советский конфликт — вот некоторые проблем, которые, безусловно, будут влиять на положение в Венгрии.
ЧЕХОСЛОВАКИЯ
Китайско-советский конфликт поставил руководителей коммунистической Чехословакии перед дилеммой. Она возникла из их утвердившейся в течение десятилетий традиции беспрекословного повиновения Москве и Коммунистической партии Советского Союза, а также из продолжительных традиций сталинизма в их практике внутреннего правления. Вызов китайских коммунистов советскому руководству блоком и осуждение ими советской политики и идеологии затронули одну из наиболее чувствительных точек в отношениях всех коммунистических государств с СССР. Вопрос о правильности советского направления вынудил эти страны сделать выбор между руководством Москвы и Пекина. В то же время все более резкие нападки Хрущева на сталинистскую систему заставили коммунистические государства, в частности Чехословакию, которая не внесла в эту систему серьезных изменений решить, встать ли им на опасный путь десталинизации или, же все больше отдаляться от своего советского образца, убрать ли им Москву или Пекин, а если Москву, то не приведет ли это к постепенному развалу сталинистской системы и распаду их собственной власти?
Антисталинистский курс Хрущева был весьма неподходящим для чешских и словацких коммунистических лидеров, и некоторые из них симпатизировали Пекину в том, что он защищал сталинистские традиции. Им было нелегко приспособься к тому, как Хрущев применяет ленинизм в новых условиях второй половины нашего века, и отвергнуть более привычную им ортодоксальность китайцев. Тем не менее их крайняя преданность Советскому Союзу позволяла с уверенностью предполагать, что они выберут Москву, а не Пекин, причем сделают это без сомнений и колебаний. Даже если бы Москва настаивала на немедленном и резком разоблачении сталинизма в Праге, вряд ли чехословацкий режим осмелился бы — или пожелал — последовать примеру Тираны, бросившей вызов Советскому Союзу и опершейся на Китай. Однако КПСС даже не намекнула на необходимость немедленных перемен Словацкого внутреннего курса, а, напротив, казалось, была удовлетворена согласием Праги с позицией Советов в их споре с Китаем по внешнеполитическим и идеологическим вопросам. Вот почему в тот период смятение Праги несколько улеглось и предпочтение Москве стало для нее более приемлемым. Однако замешательство, связанное с этим выбором, могло вновь появиться либо под давлением СССР, требующим конформизма, либо же под влиянием внутренних сил, ожидавших перемен после устных нападок руководителей на сталинизм.
Лояльность — или, быть может, раболепие — Праги по отношению к Москве глубоко уходит своими корнями в историю Коммунистической партии Чехословакии[82]. Клемент Готвальд лидер чехословацкого коммунизма с 1929 по 1953 год, оказался в этой роли в значительной мере благодаря Сталину и Коминтерну; он всегда пользовался репутацией преданного приверженца линии Москвы. В течение всей войны Готвальд и работал в Москве, в которой еще и раньше провел несколько лет, и был верным проводником как сектантской тактики эпохи русско-германского пакта, так и политики «народного фронта» после 1941 года. Отметая критику некоторых левых коммунистов Чехии и Словакии, выступавших за немедленный переход к пролетарской революции и диктатуре, Готвальд усвоил советскую доктрину более постепенного приближения к социализму «национальным путем». Это было связано с необходимостью санкционировать довольно существенные демократические свободы и требовало компромиссного сотрудничества с президентом Бенешем и другими коалиционными партиями. Таким образом, пражский режим был не столь уж до конца коммунистическим, какими были режимы в Софии, Бухаресте и Белграде, а после 1947 года даже и в Варшаве и Будапеште. Хотя Готвальд проводил эту политику по приказанию Москвы, его лишь частично «коммунизированная» страна в известной мере представляла собой ахиллесову пяту коммунистического блока, в особенности когда начал развиваться конфликт с Югославией. Проявившаяся в скором времени готовность правительства Готвальда присоединиться к плану Маршалла указала на опасности, могущие возникнуть при отсутствии полного коммунистического контроля.
Все это резко изменилось с захватом коммунистами власти в 1948 году. Одним скачком Чехословакия из довольно отсталого сателлита превратилась в одного из самых передовых со стопроцентным коммунистическим режимом, который имел большую поддержку народных масс, чем режимы большинства других коммунистических стран. В течение следующих пяти лет Чехословакия должна была казаться Москве образцовым союзником, действующим в международных делах в духе полной солидарности с Советским Союзом и быстро двигающимся в направлении полного преобразования чехословацкого общества на советский лад. Во всем коммунистическом блоке никто не провозглашал приоритет КПСС более громогласно, никто не разоблачал югославскую ересь более ядовито, чем Прага.
До смерти Сталина в 1953 году верность Праги курсу советской политики и ее ревностное подражание сталинистскому образу правления не противоречили друг другу. Наоборот, одно предполагало другое. Коммунистическое руководство было целиком сталинистским как по своему происхождению — оно было создано Сталиным, — так и по методам правления. Сталинизация общественной жизни шла довольно беспорядочно, копировались все основные советские мероприятия и институты, — предельное напряжение экономики, строгий партийный контроль над культурной жизнью и превознесение Готвальда как высшей правящей личности. Примечательнее всего была серия политических процессов, приведших к казни ряда руководящих деятелей, таких, как Рудольф Сланский и Владимир Клементис, и заключению в тюрьмы сотен других. Сланского и его коллег обвинили в заговоре с Тито и в еретическом «национальном коммунизме», однако большинство из них пострадало не столько за их веру в какой-то особый, Чехословацкий путь к социализму, сколько за связи с полицейским аппаратом или за их еврейское, немецкое или словацкое происхождение. Сланский не был ни Гомулкой, ни Тито, а был преданным «москалем», и раболепствовал он перед Фалиным не меньше, чем Готвальд. Только Клементис, бывший министр иностранных дел, был сторонником более либерального и националистически окрашенного коммунизма, а ак словак считал нужным сопротивляться централизму чешкой Праги.
Но даже смерть Сталина не вызвала больших перемен. В Чехословакии не было настоящей «оттепели» и «новый курс» первых послесталинских лет был крайне скромным. Восстание в Пльзене возникло преимущественно из-за экономического недовольства, и было нетрудно взять его под контроль. Если не считать кончины Готвальда — он умер через несколько дней после смерти Сталина, — в руководящей верхушке, бывшей у власти вместе с Готвальдом в течение пяти лет и придерживавшейся строго сталинистских взглядов, не произошло почти никаких перемен. Преемником Готвальда на посту презента стал ветеран Антонин Запотоцкий, а на должность председателя партии был назначен Антонин Новотный, партийный «аппаратчик» нового поколения, но «продукт» готвальдовского периода. Лица, активно проводившие сталинизацию в различных областях жизни, — например, словацкий босс Вильям Широкий, бывший глава службы безопасности Карол Бацилек и глава ведомства информации Вацлав Копецкий — остались на высоких постах. Необходимость десталинизации была лицемерно признана, но в практике и в общественных институтах произошли лишь символические пере мены. Мало того, в некоторых отношениях в Чехословаки[83] усилились репрессии сталинистского типа, в частности это проявилось в 1954 году в виде нескольких инсценированный процессов. Новая чистка была обращена не против мелкой рыбешки, попавшейся в сети в связи с делом Сланского, ио коснулась главным образом словацких коммунистов националистического толка, например Густава Гусака, главы словацкого корпуса уполномоченных, и выдающегося писателя Ладислава Новомеского.
Таким образом, были заложены основы поразительной политической стабильности Чехословакии в период знаменательных венгерских и польских событий 1956 года. В то время как венгры и поляки в течение всего 1955 и в начале 1956 года шли вперед, к расширению свобод, аналогичные манифестации среди чехословаков, в частности среди студентов, писателей и даже внутри партии, не пользовались большой народной поддержкой и сразу же встречали твердое противодействие со стороны властей[84]. Руководство было сплоченным, в нем не было никаких ревизионистов или националистов, которых можно сравнить с Надем или Гомулкой. В октябрьские дни пражский режим не проявлял открытых симпатий к своим соседям на севере и на юге, а после подавления венгерского мятежа был одним из первых, кто официально одобрил вмешательство советских вооруженных сил. Если бы Прага решила присоединиться к Будапешту и Варшаве, это могло бы повлечь за собой общий подрыв влияния Советов или, возможно, даже развал коммунистической власти во всем этом районе. Однако Прага оказалась стойким, надежным опорным пунктом в структуре власти Советов в Восточной Европе. Советская военная интервенция в свою очередь спасла пражских лидеров от катастрофы, которая могла бы про изойти в случае успеха венгерского сопротивления.
Венгерский мятеж и его кровавые последствия способствовали дискредитации усилий по либерализации Восточной Европы и ослаблению позиции Хрущева как а советской политике, так и во всем блоке. Китайцы, которые в течение недорого времени были за ослабление советского контроля в Восточной Европе, теперь все больше выступали за проведение более твердой линии. Медлительность и осторожность чехов в деле десталинизации, видимо, были реабилитированы и должны были вызвать восхищение у китайцев и у таких советских критиков Хрущева, как Молотов. И все-таки у Хрущева не было оснований жаловаться, ибо в критические месяцы конца 1956 и начала 1957 года чехи ничем не обнаруживали стремления выступить против него. Летом 1957 года, во время кризиса в советской партии, «антипартийная группа» Молотова, Маленкова и Кагановича не получила явного одобрения со стороны чехов и словаков и победа Хрущева была тепло встречена в Праге. В конце года чешские лидеры всемерно поддержали политику непримиримости, одобрив манифест Москвы, и полностью включились в антиюгославскую и антиревизионистскую кампанию[85]. После съезда Союза коммунистов Югославии в мае 1958 года кампания против югославского ревизионизма достигла высокого напряжения[86]. Находясь в Москве в начале июля 1958 года, Новотный заявил: всегда будем верны вам, будем с вами. Мы посвятим все вои силы укреплению нашего социалистического лагеря и Международного революционного движения». Когда-то угрожавшее Чехословакии противоречие между преданностью Москве и ее нежеланием прозодить десталинизацию было устранено в такой момент, когда сама по себе десталинизация, казалось, уже не соответствует линии на укрепление единства и стабильности коммунистического блока в целом[87]. Тем не менее постоянное внимание чешских и словацких лидеров к опасностям ревизионизма и буржуазного национализма, собенно в Словакии, говорит о том, что под внешним единодушием и ортодоксальностью таятся неудовлетворенность и беспокойство[88].
Как мы теперь знаем, новая угроза единству блока и сотскому главенству начала проявляться в форме «догматизма», под которым сейчас имеется в виду китайская точка зрения на стратегию и тактику мирового коммунизма. Становилось все яснее, в особенности в период бухарестского и московского совещаний коммунистических партий, что за фасадом единства кроются серьезные расхождения во взглядах и что коммунистический Китай, поддерживаемый Албанией, выступает против ряда советских политических установок и теорий, включая развенчание Хрущевым Сталина и сталинизма. Именно на этих совещаниях Чехословакия могла бы последовать за албанским руководством и присоединиться критике ревизионизма Хрущева и КПСС. Однако не было никаких признаков того, что кто-либо из чешских или словацких коммунистических лидеров или членов партии в целом симпатизировал китайско-албанским взглядам или хотя бы задумывался над возможностью независимых действий. Напротив, все свидетельствовало о готовности чешских и словацких делегатов на этих совещаниях продолжать по традиции безоговорочную поддержку Москвы и Хрущева и об их нежелании поддержать участвующих в споре критиков «слова» и «догматиков»[89]. Прагматический ленинизм Хрущева, несомненно, был больше по душе практическим чехам, нежели более революционные и ортодоксальные установки китайцев и албанцев. Даже в вопросе о сталинизме, который нее более явственно вторгался в китайско-советский спор, чехи и словаки были готовы примкнуть к советским антисталинским декларациям, безусловно надеясь, что им удастся избежать необходимости принять решительные меры для изменения своего собственного сталинизма. Они были безоговорочно готовы выразить полное согласие с основными принципами советской внутренней и внешней политики[90].
Новый максимум в китайско-советском конфликте был достигнут на XXII съезде КПСС в ноябре 1961 года, когда Хрущев открыто осудил албанский коммунизм, а китайцы во всеуслышание объявили о своем несогласии с этим выступлением. Не известно, породила ли угроза открытого раскола между Москвой и Пекином серьезные расхождения в мнениях чешских и словацких коммунистических руководителей. Нисколько можно судить из опубликованных материалов, выбрав Москву, они тем самым уладили все проблемы, которые могли занимать их умы, все разногласия в своих рядах. Никто из руководителей, видимо, не поддерживал китайскую линию. Новотный не обнаруживал никакого желания соревноваться с Энвером Ходжей. Не было и намека на попытку принять какой-то средний курс или воспользоваться создавшейся ситуацией, чтобы натравить Китай на Советский Союз в политике коммунистического блока. В своем докладе Центральному комитету о московском съезде[91] Новотный выразил полную поддержку советской точки зрения и критиковал китайскую партию за ее позицию в албанском вопросе. Чехословацкая партия, сказал он, сделала все возможное, чтобы направить албанских руководителей по верному шути, посылала им письма и выступала с заявлениями, но теперь считает, что они расстраивают общие ряды и следуют совершенно ложному курсу. Его резкие нападки на албанскую партию и на Антипартийную группу», а также его открытая критика китайцев показывали, в сколь большой мере он лично готов примкнуть в этом споре к Хрущеву.
Как в 1956, так и в 1961 году Прага без колебаний становилась на сторону Москвы, доказав свою полную надежность в моменты кризиса. В частности, чехи одобряли советскую политику мирного сосуществования, не оставляя сомнений в своей убежденности в том, что ядерное оружие сделало эту политику единственно здравым курсом, которому надо следовать[92]. Советская политика разрядки в отношениях с Западом вполне совпадала с горячим желанием чехов и словаков издать мировой войны и не требовала от чехов отказа от сколько-нибудь существенных национальных интересов. Идея мирного соревнования в экономической сфере отлично гармонировала с той важной ролью, которую играет передовая чехословацкая экономика в системе блока, а также с ее программой технической помощи слаборазвитым странам. Деловитым и практичным чехам такая политика была куда ближе, чем весьма обманчивые представления о революции в Азии и Африке. Советские старания отставить берлинский вопрос на второй план и стремление несколько умерить враждебность к Западной Германии были как бы частью платы за сосуществование и отнюдь не ставили под угрозу интересы Чехословакии, а, наплотив, устраняли очаг опасности, который при иных условиях мог бы довольно легко привести к норному столкновению. Политика сосуществования не обязательно должна предполагать слишком уж тесное сближение с западными державами, такими, как Соединенные Штаты. Великобритания и Франция. Скромное и осторожное расширение торговых и даже культурных связей с этими странами было допустимым и даже желательным, разумеется, при условии, что эти связи не угрожали хотя бы в малейшей степени самой прочной солидарности с Советским Союзом и не допускали бы чрезмерного усиления западного влияния в народе, в свое время привыкшем ориентироваться на Запад и в смысле торговли, и в отношении идей.
Чехословакия не воспользовалась китайско-советским конфликтом, чтобы потребовать для себя более широкой автономии в блоке. Ее лидеры не одобряли попытки некоторых коммунистических государств получить такую автономию. Сама идея полицентризма была начисто и безоговорочно отвергнута. «Разве в нынешних условиях, — спросил Коуцкий, обращаясь к Центральному Комитету, — полицентризм не будет неизбежно ослаблять интернационализм?»[93] «Единственным центром» коммунистического движения, писал партийный идеолог Фойтик, была Коммунистическая партия Советского Союза[94]. Хотя в дискуссиях, которые вели чехи, идея полицентризма все еще отождествлялась с ревизионизмом в Югославии, в действительности же, конечно, китайцы и албанцы, лицемерно превознося моноцентризм, сделали куда больше для распространения идеи центров, соперничающих за власть в коммунистическом мире и за право принимать решения. Чехи непреклонно отвергали любую тенденцию, направленную на раскол коммунистического блока, независимо от того, исходила ли ока от ревизионистов или догматиков. Больше того, обе эти ереси все чаще стали рассматриваться как равновеликие опасности, берущие свое начало в национализме. «Общим знаменателем ревизионизма и догматизма является национализм, позиция национальной исключительности, предательство пролетарского интернационализма, разрыв братских связей с КПСС и другими марксистскими партиями…»[95] С точки зрения чехов, пролетарский интернационализм все еще требовал лояльного признания Москвы как единственного законного центра выработки идеологии и политики коммунистического мира. Внутри блока у Чехословакии было мало настоящих друзей: к Румынии и Болгарии она почти ничего, кроме презрения, не питала; со стороны Югославии, Венгрии ; Польши она видела примерно то же самое, а от восточных немцев она была отделена традиционным страхом перед всеми немцами. Лучшим курсом для нее была самая тесная связь и солидарность с Москвой, от которой благодаря прямым связям и своей репутации преданного и надежного союзника она могла бы добиться большего, нежели только эффектного утверждения автономии.
И все же XXII съезд, по-видимому, породил у чехословацких лидеров беспокойные мысли в связи с возобновлением кампании против Сталина, символически выраженной удалением его тела из Мавзолея и публичным разоблачением его Преступлений. Кроме того, нападки Хрущева на Албанию были объяснены сохранением в этой стране сталинизма. Нет сомнений, что главной причиной конфликта было несогласие албанцев с советской внешней политикой, с идеологическим ревизионизмом Хрущева, но все-таки Албания сделала Меньше, чем другие государства, для реформы своей сталинистской системы и едва ли пошла бы на десталинизацию даже хотя бы на словах. Чехословакия, также мало что изменившая в старом порядке вещей, оказалась таким образом 8 затруднительном положении. Могла ли она ограничить свою поддержку Хрущева вопросами внешней политики, идеологии и связей в коммунистическом блоке, избегая при этом перемен в своих внутренних делах? Могла ли она и дальше ограничиваться десталинизацией на словах, не внося фактических исправлений в политическую и экономическую практику, унаследованную от времен Сталина? Продолжение в Чехословакии сталинизма становилось все более ненормальным, все более трудной становилась дилемма будущего курса чешских и словацких коммунистов.
Чешские лидеры пытались разрешить эту дилемму с помощью чисто внешних жестов в деле десталинизации, но без Серьезных попыток демократизировать или хотя бы рационализировать существующую тоталитарную систему. На пленуме Центрального Комитета, созванном вслед за XXII съездом КПСС, Новотный признал, что культ личности привел к Нежелательным результатам и в Чехословакии, но вместе с Тем пытался создать впечатление, что худшие его последствия в значительной мере ликвидированы благодаря уже принятым мерам. Главным виновником сталинизма был объявлен Сланский. Конкретные меры, которые были предложены, Годились к снесению воздвигнутого в Праге массивного памятника Сталину, являвшегося «напоминанием о культе личности», и захоронению тела Готвальда, выставление которого напоказ в мавзолее, как было сказано, противоречит принципу коллективного руководства. В течение следующего года культ личности разоблачался еще несколько раз, причем выткались сожаления по поводу его дурных последствий во всех областях жизни. Постоянно подчеркивалась необходимость свободы в культурной и экономической жизни и уча-народа в политической жизни. Партийные органы должны были стать органами коллективного руководства, и была провозглашена свобода критики в партии. Однако этим декларациям сопутствовали столь же настоятельные заявления о необходимости дисциплины, централизованного принятия решений, о критике только с партийных позиций и о контроле партии в области культуры и экономики[96]. Попятно, что эти робкие меры поощрения несколько большей степени свободы и рациональности в ведении дел, даже если их задумали искренне, были настолько ограниченны, что едва ли могли привести к существенному и значительному изменению общества, хотя бы в объеме, осуществленном в Советском Союзе, не говоря уже о Польше.
Важной причиной неспособности Чехословакии примениться к новому духу Москвы было отсутствие других лидеров, которые представляли бы более либеральную или национальную точку зрения и могли бы придать чехословацкому коммунизму «новый облик». Большинство руководителей были ветеранами готвальдовских времен или его товарищами периода 20-х годов. К их числу относились такие деятели, как Бацилек, Доланский и Широкий. Они не могли приспособиться к послесталинскому климату. Новое поколение, представленное самим Новотным, а также Гендрихом, Коль-дером и Ленартом, состояло из «аппаратчиков», подготовленных в готвальдовский период. Продолжая действовать в партийно-бюрократическом духе, они следовали старым идеям и по старым путям. Возглавить либеральный коммунизм едва ли смог бы бывший социал-демократ, например Фирлингер, столь же связанный со старыми порядками, как ветераны-коммунисты, или какой-нибудь представитель административного или инженерного слоя вроде Ото Шимунека-Не было в Чехословакии бывшего лидера масштаба Гомулки, который, пережив период репрессий, мог бы выйти из тюрьмы, чтобы взять на себя руководство. В высших кругах не было представителя отечественного движения Сопротивления, а большинство «западников» было уничтожено во время «чисток», связанных с делом Сланского. В эпоху «оттепели» 50-х годов из рядов интеллигенции не выдвинулся ни один значительный ревизионист. Рудольф Барак, единственный человек, который, несмотря на долгие годы пребываний на посту министра внутренних дел, казалось, обладал способностями и пользовался достаточной популярностью для того> чтобы возглавить более либеральный курс, весной 1962 года был арестован по обвинению в растрате. Не было и сталиниста крайнего толка, вроде Червенкова или Ракоши, ожидающего своего часа; не было также необходимости в крутых репрессиях против сталинистов, как в Болгарии или Венгрии. Руководство отличалось и единством и ортодоксальностью, необходимыми для продолжения старого курса.
Лидеры боялись предпринимать шаги, которые могли бы Поставить под угрозу их собственное положение или коммунистическую систему в целом. Готовые критиковать Сталина На словах, они все же не могли уничтожить хотя бы видимые символы сталинизма. После XXII съезда КПСС прошел целый год, и только тогда снесли памятник Сталину и захоронили тело Готвальда. Чехословацкие лидеры, несомненно, хорошо понимали, в какое смешное положение ставят их эти два символа сталинизма, и отдавали себе отчет в том потрясении, которое вызовет их устранение. Еще более щекотливым и опасным представлялся вопрос о реабилитации многих лиц, несправедливо осужденных при Сталине, таких, как Клементис и Новомеский. Комиссия по расследованию этих Процессов продолжала работать, но не доводила дела до конца и не публиковала своих выводов. Несомненно, нити Расследования зачастую тянулись прямо к таким лицам, как Бацилек, Широкий и Новотный, которые принимали немалое участие в репрессиях 50-х годов и были серьезно замешаны в преступлениях сталинизма. Зловещим событием был в начале 1962 года арест Рудольфа Барака, который занимался пересмотром судебных процессов и, возможно, выяснил Слищком многое.
Когда после некоторой отсрочки, в декабре 1962 года, в Праге собрался XII съезд КПЧ, многие ожидали, что на нем будет сказано о каком-то изменении курса, что, вероятно, сместят некоторых из самых видных сталинистских лидеров и более определенным образом покончат со сталинистскими методами. Ничего подобного не произошло. Состав высшего руководства изменился мало; все свелось к несколько более подчеркнутым разоблачениям культа личности, включая более развернутую критику ошибок, приписываемых Готвальду. Хотя процессы 50-х годов и критиковались, однако возможность реабилитации Сланского была явно исключена. Съезд Уделил большее внимание последствиям тяжелого экономичного кризиса, терзавшего страну в течение всего года, и Подтвердил решение вернуться к более централизованному Управлению экономикой в целях ее упорядочения.
Гораздо более примечательной особенностью этого съезда было усиление открытой критики китайцев, на которых до сих поp официально не нападали, а упрекали лишь косвенно, критикуя албанцев. Пражский съезд явился составной частью волны разоблачений Пекина, которая начала подниматься на более ранних партийных съездах в Софии и Будапеште. В частности, Владимир Коуцкий совершенно открыто обвинил китайцев в том, что они защищают албанцев. Сам Новотный в своем заключительном выступлении резко осудил позицию китайцев и призвал к «единству» в коммунистическом движении и сотрудничеству с КПСС на основе тесного союза и дружбы с СССР[97]. Были произнесены дружеские слова в адрес Югославии, а самой беспощадной критике на сей раз подвергся «догматизм», в особенности за отказ поддерживать советскую политику сосуществования[98]. Когда несколько позже китайцы свирепо обрушились на чехословацкий съезд и говорили «о некоем народе, который сегодня предает наследие Фучика и вместо смерти предпочитает жизнь на коленях, жизнь в собачьей конуре», чехи ответили не менее яростными нападками, отмели обвинение в «правом оппортунизме», вновь поставили вопрос о «догматизме и сектантстве» и подтвердили свою неизменную веру в КПСС как «авангард» международного коммунистического движения[99].
Воспользовавшись съездом, Новотный заявил также о своем полном одобрении более тесной интеграции экономики СССР с экономикой восточноевропейских государств, то есть той политики, которой Хрущев придавал все большее значение в деле укрепления и сплочения коммунистического блока. Чехословакия изъявила готовность примкнуть вплотную к системе международного разделения труда в коммунистическом лагере, по крайней мере в Восточной Европе, и участвовать в работе объединенных планирующих органов, создание которых было предложено. Это, сказал Новотный, помогло бы создать «единую экономику» в коммунистическом мире и преодолеть зависимость от капиталистических государств. Хотя подобная политика в случае ее полного применения неизбежно повлекла бы за собой нелегкую необходимость приспособления чехословацкой экономики к нуждам и производственным возможностям блока в целом, пражский режим был готов подчиниться этим требованиям разделений труда и, безусловно, надеялся, что, располагая передовой индустриальной экономикой, он выгадает больше, чем проиграет. Когда впоследствии вопрос об экономической интеграции встретил некоторое сопротивление со стороны Румынии, Чехословакия не встала на сторону последней, а, напротив, поддержала Советский Союз и другие более развитые страны, считавшие усиление интеграции необходимым.
В начале 60-х годов было трудно сказать, настаивает ли Москва на переменах в руководстве Чехословакии и в ее политике. Добивался ли Хрущев того, чтобы Чехословакия в конце концов привела свою уже устаревшую внутреннюю политику в большее соответствие с тем, что было в Советском Союзе? Другие государства, в частности Болгария и Венгрия, отнеслись к повелительной необходимости десталинизации более серьезно. Однако Польша значительно отступила от своих позиций 1956 года. Даже в Советском Союзе, и там было сделано много шагов назад и оказалось невозможным распознать прямую, никуда не отклоняющуюся линию в преобразовании старых порядков. Тогда еще казалось, что Хрущев вовсе и не заинтересован в подлинной десталинизации, считая ее лишь средством в борьбе за власть. Возможно, он был удовлетворен поддержкой, оказанной ему Восточной Европой в конфликте с Китаем, и не настаивал на внутренних реформах. Однако представляется более вероятным, Что Хрущев стремился к рационализированному тоталитарному обществу и в своей стране и в других странах, к такому обществу, которое, оставаясь в основе тоталитарным, по-Прежнему оперировало бы «партийными» или «идеологическими», равно как и «рациональными», элементами. От Польши он, быть может, и добивался отступления, а от других восточноевропейских государств — некоторого ускорения движения вперед, не делая этого, однако, условием своего одобрения и помощи. Кроме того, все эти государства пользовались теперь большей свободой в своих внутренних делах, и их уже нельзя было заставить действовать не приемлемым Для них образом. Албания явилась предостережением о том, Что может случиться где-нибудь еще в случае чрезмерного усиления нажима, и усугубила значение югославских уроков 1948 года. Было нежелательным побуждать эти государева заходить слишком далеко в направлении либерализма, ибо опыт Венгрии и Польши в 1956 году показал, какими опасностями чреват такой курс. В создавшейся ситуации одним из преимуществ для Чехословакии было, бесспорно, то, что она могла использовать свою вновь обретенную автономию как раз для того, чтобы избежать серьезных изменений в своей системе, продолжая поддерживать Москву в международной политике и делах, касающихся всего блока.
Был и другой момент, с которым следовало считаться: чаяния и ожидания рядовых членов партии и народа в целом. Надежды на то, что чехословацкий коммунизм станет более умеренным, пробудились еще раньше, в 1953 и 1956 годах, но они не сбылись из-за продолжения жесткого курса. Разочарование постигло и тех, кто начал было надеяться вновь, после XXII съезда КПСС.
Весной 1963 года, к удивлению всего мира, наконец-то казались результаты кампании против сталинизма. Правда, и До этого момента наблюдались признаки перемены настрое-ЧИЙ. Непрерывно нарастало чувство неудовлетворенности и 0зДобления — в частности, недовольства медленными темпа-ton десталинизации и тем, что не были реабилитированы жертвы террора 50-х годов, и продолжавшимся пребыванием на руководящих постах лидеров, запятнанных клеймом сталинизма[100]. Партийные руководители начали все больше опасаться, что их критики, пользуясь распространившимся духом десталинизации, попытаются подорвать их позиции. Новотный и другие заговорили о влиянии буржуазных идей на чешских коммунистов. Он предостерег против какой бы то ни было критики, игнорирующей якобы достигнутый прогресс в области десталинизации и затрагивающей партию и ее руководство[101]. Однако эти заявления не смогли предотвратить вспышки чувств в апреле п мае 1963 года на съездах писателей и журналистов в Братиславе и Праге[102].
Резкое выступление писателей против пороков сталинизма и затягивания десталинизации не было таким уж стихийным, ибо сама партия в известной степени подготовила почву для него, приступив к пересмотру политических процессов 50-х годов. Хотя полный отчет о пересмотре появился лишь в конце лета 1963 года, общая тенденция расследования стала известна раньше и, несомненно, побудила критиков дать волю своему скрытому гневу и недовольству. Протест исходил в значительной мере от писателей, в том числе, безусловно, и от коммунистических писателей, но едва ли можно сомневаться, что они выступили как выразители давно подавляемых чувств широких слоев общественности — и некоммунистических, и коммунистических. Равным образом нельзя сомневаться, что эта волна критики вышла из-под контроля партийного аппарата и выплеснулась далеко за пределы официально допустимого. Особенно это можно сказать о речи М. Хиско, произнесенной на съезде словацких журналистов[103], где он открыто осудил ведущих деятелей партии, таких, как премьер-министр Широкий и покойный Конецкий, и заявил о непризнании официальных партийных документов 50-х годов, явившихся основой процессов и репрессий. Хиско уделил много внимания тому, что, по его мнению, следует назвать неоправданными нападками на словацкий национализм того времени; он говорил о необходимости исправить самый поход к словацкому вопросу. Как и многие другие писатели, он особенно порицал неспособность исправить последствия культа личности в течение семи лет, прошедших после XX съезда КПСС в 1956 году. Волна критики поднялась так высоко, что потребовалось строжайшее предостережение самого Новотного, сделанное в речи, которую он произнес в Кошице[104]. Оно было направлено не только против Хиско, но и против других, включая редакции газет, опубликовавших его соображения и тем самым вставших на «опасный путь». Разразившись целым потоком других речей и статей, Новотный и его соратники пытались прекратить опасное критическое течение и оправдать все, что уже было сделано партией в области десталинизации.
Волна критики, поднявшаяся отчасти из-за действий самой партии, заставила последнюю пойти еще дальше по нежеланному для нее пути десталинизации. Первым признаком этой тенденции было смещение с постов Бацилека и Бруно Колера (это случилось еще в апреле, но было предано огласке лишь шесть недель спустя). Окончательный отчет о процессах[105], снявший со всех осужденных обвинения, выдвинутые против них, выходил за пределы всего, на что намека-Лось прежде, и противоречил первоначальным попыткам руководителей умалить значение этого пересмотра. Но даже и теперь некоторые бывшие лидеры не были реабилитированы Полностью в политическом смысле, хотя приговоры, вынесенные им судами, были объявлены лишенными всякого основания. В частности, не получил полной реабилитации Сланский, п также такие видные словаки, как Новомеский и Гусак. Тем не менее отчет, осудивший процессы как сфабрикованные от начала до конца и реабилитировавший многих людей, Казненных или заключенных в тюрьмы в 1953 и 1954 годах, бросал мрачную тень на прошлое партии, включая и поеле-сталинские годы, когда наблюдалось столь длительное сопротивление реабилитации осужденных по этим процессам. Кроме того, отчет дискредитировал режим в плазах народа и Рядовых коммунистов, а также подрывал положение тех руководителей, которые несли ответственность за эти преступления (совершали их или не предотвратили) и все-таки оставались на своих постах. Это подтвердилось в сентябре, когда Широкий был освобожден от должности премьер-министра, а Несколько других видных соратников Готвальда были выведены из состава правительства.
Сам Новотный почувствовал приближение бури, и этими своими шагами — он сделал их в значительной мере не добровольно, а под нажимом общественного мнения — укрепил свои позиции, по крайней мере на некоторое время. С помощью новой, сравнительно неизвестной и непроверенной команды он мог теперь продолжать свой курс, во многом оставшийся неизменным, надеясь, что пятна сталинизма уже смыты с его режима. Визит в Москву, предпринятый им в конце года, подтвердил, что он по-прежнему пользуется доверием Хрущева. В нарастающем открытом конфликте между Китаем и Россией чехословацкая партия была всецело и безоговорочно на стороне русских, усиливая в теоретических статьях и речах свои идеологические нападки на позиции китайцев[106]. В то же время чехословацкий режим продолжал кампанию против инакомыслящих в собственной стране, оправдывая это мнением Хрущева, что сосуществование в области культуры и идей невозможно[107]. Но брожение продолжалось, ведущие литературные органы и деятели продолжали выражать свои мысли в такой форме, которая навлекла на них гнев партии.
Последним примером продолжающегося напряжения было выступление Владимира Коуцкого, председателя вновь образованной идеологической комиссии партии и основного докладчика на особом пленуме Центрального комитета, посвященном ндеологической работе[108]. Обвиняя тех, кто про должает утверждать, что партия еще не подошла вплотную к вопросу о культе личности и всякое указание о необходимости единства и дисциплины рассматривает как «признак догматизма» пли даже «поворота назад», Коуцкий заявил: «После съезда партии только Центральный комитет представляет и выражает волю всей партии». Далее он сказал:
«Я должен подчеркнуть эти элементарные принципы, потому что есть товарищи, которые явно упускают их из виду. Они, вероятно, считают, что партийная дисциплина — это какие-то оковы, подходящие для рядовых коммунистов, тогда как им, «духовно зрелым», можно делать все, что угодно. Она выносят проблемы явно внутрипартийного характера на обсуждение беспартийных людей и делают вид, будто не замечают, что партия занята решением этих проблем или уже решила их; они пытаются навязать партии дискуссию по вопросам, в которых они до неправдоподобия невежественны; они претендуют на монопольное право истолковывать ленинизм и не упускают случая поучать партийные органы. При таких обстоятельствах невозможно молчать, особенно тогда, когда буквально не переводя дыхания они бесчестно изображают, эти попытки как защиту линии XII съезда, которую они односторонне искажают и подвергают пересмотру. К сожалению, некоторая часть нашей печати предоставляет этим людям свои страницы, а время от времени им даже дают возможность выступить по радио или телевидению. «Литерарни новины» и особенно братиславский «Культурны живот» сыграли в этом смысле весьма неблаговидную роль. В частности, на Границах последнего регулярно появляются несерьезные в Политическом отношении и теоретически путаные статьи, неправильно ориентирующие читателя…»
Затем Коуцкий критиковал «…периодические издания, в особенности «Культурны живот», которые, как правило, со-всршенно не реагируют на критику партийных органов, даже на выступления «Руде право», когда эта газета прямо и без обиняков раскрывает антиленинский характер их выступлений. Редакторы этих журналов часто вовсе не печатают или Не публикуют в искаженном виде ответы, основанные на Партийных позициях. Такое оппортунистическое препятствование партийному обмену мнениями недопустимо».
В тот самый день, когда это выступление было опубликовано в «Руде право», один из критиковавшихся редакторов, с-тевчек, напечатал в своем журнале, органе словацких писателей, статью, подводившую итоги истекшего года[109]. Говоря о 1963 годе как о времени «возрождения», «антидогматизма» и «правды», он заметил, что это был также год «социализма», Но социализма нового вида:
«…социализм… приобрел такие свойства и признаки, ко-торые прежде наличествовали в нем лишь в медицинских Позах. Он стал гуманным, он сам очеловечился. Так, например, исчез призрак боязни за последствия критики, ошибки, откровенности, за подлинный облик человека, находящегося 8 оппозиции. Люди вновь вкладывают правильный смысл в слова, которые недавно относили к «идеалистическому лексикону», например совесть, часть, правдивость и т. д. Чувство уверенности и безопасности, сознание свободы, обязанность быть смелым и думать, задача формирования собственного умa, собственной личности — все это не всегда дозволялось. Теперь человеку, лишенному этих качеств, будет не по себе». В заключение он писал:
«1963 год, этот добрый старый друг, уходит. Однако он остается в истории, в нашем сознании, в наших задачах завтрашнего дня. И в наших газетах».
В том же номере писатель Ладислав Мнацко попытался подвести итог «замечательному 1963 году» и назвал его его «годом дискуссий, идей и поступков, зачастую еще робких и утаиваемых, но тем более значительных… В первый раз на съезде (то есть на XII партийном съезде) откровенно и с чувством ответственности обсуждались вопросы, которые в течении длительного времени замалчивались, утаивались и подавшись. Это открыло «зеленую улицу» спорам, а через них рассмотрению истины и ее оценке».
Высказывались и неверные взгляды, признавал он, но это не удивительно «после стольких лет замыкания в себе и поисков путей, ведущих только в сферу личного». Но даже ложные взгляды, «выражаемые любым человеком сверху или снизу», могут быть полезны, «если на них отвечают правдиво в корректно». «Не насильственными средствами, но силой убедительных аргументов». «Дискуссия продолжается, — заключил он, — она даже становится более глубокой, и ей никогда не следовало бы прекращаться. Напротив, в условия* социалистической демократии именно дискуссия является самым действенным «корректором» ошибок и гарантией невозможности новых искажений во всех областях нашей жизни».
Что же сказать о будущем? Чехословакию так долго считали послушным сателлитом, «добрым товарищем Швейком» от коммунизма, что события 1963 года явились довольна большой неожиданностью как для заграницы, так и, несомненно, для самих чехов и словаков. Брожение в 1963 году в частности, мужественная позиция, занятая словацкой коммунистической интеллигенцией, поддержанной ее чешскими коллегами, свидетельствует о том, что мы недооценивали потенциальные возможности этих двух народов. Мы были склонны считать чехов и словаков пассивными и даже трусливыми, рассматривая их поведение при Сталине и Хрущеве как характернее для всей их истории и забывая, что в прошлом были прецеденты (например, в 1848, 1914—1918, 1938, 1943 и 1945 годах), когда некоторые чехи и словаки высказывали свое нежелание мириться с неугодным им господством и готовность идти на риск оппозиции, ссылки и даже мятежа. Мы были склонны предполагать, что традиция Масарика и Бенеша, кратковременная с точки зрения национальной независимости, но уходящая своими корнями в глубь эпохи, предшествовавшей 1914 году, была ликвидирована высылками и преследованиями, забывая, что представители старого поколения продолжали сохранять верность этим великим людям, что эта традиция едва ли была полностью вытравлена даже из сознания нового поколения, выросшего при коммунизме. Мы также были склонны забывать сильную и радикальную духовную традицию, восходящую к XIX веку. Хотя она и создала благоприятные условия для торжества коммунизма в 1945—1948 годах, она вместе с тем оставила наследие марксистской и социалистической мысли, которое не могли уничтожить эксцессы сталинистских искажений социалистических и коммунистических идеалов. Мы также считали что национальное сознание чехов и словаков было стерто годами советизации и кажущегося примирения с советским господством и поэтому не могло быть фактором, стимулирующим сопротивление советскому правлению и его эксцессам. Мы не заметили, что подчинение словаков централизованному чешскому коммунистическому господству не умалило чувства словацкого национализма даже среди коммунистов. Мы также были склонны считать, что чешские и словацкие коммунисты смирились с неполноценной десталинизацией Чехословакии, и не понимали, что кампания по реабилитации и проведенные реформы были вызваны соответствующими горячими стремлениями представителей движения, разочарованного террором пятидесятых годов и ложью, характерной для начала шестидесятых годов.
Все эти факторы необходимо учитывать при оценке будущего положения Чехословакии в коммунистическом блоке. Раскол между русскими и китайцами, а также внутренний курс Хрущева на десталинизацию, развязали в коммунистическом мире, в том числе и в Чехословакии, силы, которые трудно будет обуздать. Все эти проблемы, разумеется, еще не получили окончательного разрешения. Перемены в составе руководства Советского Союза или даже изменения в политике Кремля могут привести к более жесткому курсу и в СССР, и за границей, даже к урегулированию китайско-советского конфликта, что, возможно, вызовет сокращение срока передышки, которой сейчас пользуются малые страны Водочной Европы. Однако более вероятным представляется продолжение и углубление этого конфликта — быть может, вплоть до полного разрыва — и непрерывное увеличение «области маневра» восточноевропейских государств. Советское влияние и некоторая доля сталинизма, конечно, останутся, но они будут постоянно наталкиваться на стремление к национальной автономии и к реформе коммунизма. Попытки полностью восстановить сталинизм и советское господство, если они будут предприниматься, могут привести к взрывам вроде того, что произошел в Венгрии в 1956 году в ответ на аналогичные попытки Ракоши.
Политические предсказания — дело трудное. Они оказываются не столь уж точными, особенно когда речь идет о коммунистическом мире. На будущее Чехословакии повлияет развитие мирового коммунизма в целом, равно как и условия внутри этой страны. Вряд ли Прага, по крайней мере при нынешнем руководстве, возьмет курс на полную независимость от Советского Союза. Преданность Москве будет, несомненно, сохранена, но уже не в такой раболепной ферме, как в прошлом. Мы, конечно, должны предположить, что Чехословакия, как и Албания,
Многое будет зависеть от эволюции чешского и словацкого руководства и от того, как сложится соотношение сил я Чехословакии. Новотный, лишенный какой бы то ни было реальной поддержки народа и даже рядовых членов партии, вряд ли настолько силен, чтобы перевести стрелки часов назад. Его главная аила заключается, быть может, в отсутствии «другой кандидатуры» или соперника среди тех, кого он возвел на руководящие посты. Его замена кем-нибудь из лиц, более популярных в народе и с менее запятнанный прошлым, хотя бы тем же Бараком, представляется возможной. Остальные высшие руководители являются новыми людьми — «продуктом» партийного аппарата, — но прежде Не связанными непосредственно с Готвальдом; подобно Хрущеву, они озабочены в большей мере практическими задачами эффективного управления системой, нежели революционными традициями или доктринами. Они не либералы, не понимают сути демократических процессов политики или свобода в области культуры. Любой поворот в сторону «либерализации» будет совершаться осторожно и под соответствующий контролем, так же как это делается теперь в Польше и Венгрии. Брожение все еще продолжается, но только в кругах интеллигенции. Здесь открытая критика менее рискованна, в отсутствие террора связывает властям руки. Методы убеждения, применяемые партийным аппаратом, менее действенны. Сохраняются напряженные отношения не только между писателями и партийными работниками, но и в самой партии между «мыслящими по-партийному» и «мыслящими либерально». Не случайно, например, Новомеский является членом центральной идеологической комиссии партии. В предстоящей борьбе силы, заявившие о себе в 1963 году (более либеральные концепции коммунизма, словацкий национализм, и даже традиционные для чехов национальное самосознаний и демократическое мышление), будут препятствовать повороту назад и, возможно, стимулировать более прогрессивное развитие в будущем.
РУМЫНИЯ и БОЛГАРИЯ
Исторические контрасты между Румынией и Польшей очевидны для всякого, кто хоть немного знаком с Балканами- Эти контрасты обе соседние страны очень хорошо создают
Этому есть немало оправданий. В экономическом отношении обе страны отличались явным преобладанием сельского Хозяйства и индустриальной отсталостью. Их внутренняя политика всегда характеризовалась неустойчивостью, насилием « Неизбежным стремлением к диктатуре. В различные периоды главными основами их внешней политики были экспансионизм и ирредентизм. После 1945 года на обе страны опушился скучный, серый покров сталинизма. Обе начали проводить жесткую внутреннюю политику социализации и индустриализации. В течение многих лет обе считались образцовыми сателлитами Советского Союза, тихими заводями раб-Шва, откуда не доносилось, да и почти не ожидалось ничего Оригинального. Однако теперь эти страны — олицетворение контраста. Одна из них, Румыния, сломала рамки и показывает свой новый и вызывающий облик; другая, Болгария, Словно стараясь усилить контраст, судя по всему, решила, Как никогда прежде быть верной своему стереотипу. Кончает налицо отнюдь не во всех сторонах жизни. Но он .чартерен для наиболее интересного и жизненно важного ас-Рта современного коммунистического мира — отношений с Советским Союзом, а следовательно, и всего вопроса о единое или разладе в коммунизме.
После 1945 года несколько раз рушились надежды на то, что в странах Восточной Европы пролетарский интернационализм сможет вытеснить национализм. Последний снова и снова утверждается как сила, господствующая в этом районе. Так было в Югославии, Польше, Венгрии и Албании, то же происходит теперь в Румынии. Однако в Румынии национализм выражается по-иному и, быть может, более интересно, чем в других странах. Его проявление обусловлено различными факторами.
Румынский коммунизм никогда не знал сильной традиции. Многое от этого коммунизма завез сюда Натан Каш еврейский эмигрант из России, который впоследствии под псевдонимом Константин Доброджану-Геря стал, пожалуй-единственным серьезным теоретиком румынских коммунистов. В стране ярого национализма появилось интернационалистское вероучение; оно вдохновлялось из России, страны, которую большинство румын боялось и презирало; многие сторонники нового учения были евреями, разбросанными па стране, отличающейся ярко выраженным антисемитизмом. В промежутке между мировыми войнами румынская коммунистическая партия, вероятно, никогда не насчитывала более 2 тысяч членов. Ее считали не только нерумынской, но даже антирумынской[110].
В 1945 году русские войска навязали Румынии коммунизм. Румынская коммунистическая партия согласилась с присоединением Бессарабии и Северной Буковины к России. Она примирилась с самой откровенной экономической эксплуатацией, которую осуществляли русские сначала в форме открытого грабежа, а затем через пресловутые «совромы»[111]. При поддержке русских войск она быстро закрепила свою власть над деморализованным и замкнувшимся в себе народом. Чтобы увеличить свою жалкую численность, она стала вербовать в свои ряды отбросы общества — бывших фашистов, «железнотвардейцев», карьеристов, оппортунистов, уголовников — и тем самым вызвала еще большую неприязнь народных масс. Даже самая тираническая диктатура, если она вообще способна как-то функционировать, нуждается в поддержке некоторых слоев населения. С этой точки зрения румынская коммунистическая диктатура вряд ли могла начать хуже: в стране царила апатия, не было практически никакой базы для деятельности.
Ее первый шаг на долгом пути к сближению с румынский народом был сделан примерно в 1950 году, когда началась серия чисток. Многие недостойные члены, вступившие в коммунистическую партию сразу после войны, были изгнаны из нее. Партия подверглась радикальному очищению, а в отношении молодого поколения начала проводиться новая политика. Чистки увенчались в 1952 году низвержением подготовленных в Советском Союзе евреев Василе Лука и Анны Паукер. Победу одержали Г. Георгиу-Деж и его «отечественная» группа коммунистов. Эта группа состояла из подлинных румын, которые, несмотря на огромное недоверие к ним в прошлом, а во многих отношениях и теперь, все же были «доморощенными руководителями», понимавшими народ, которым они управляли, и понятные ему[112].
Видимо, в 1952 году Георгиу-Деж не отдавал себе отчета в том, что он делает в этом смысле. Он не избавился от Паукер и других, чтобы повести партию к некоему единению с Румынским народом. В течение трех или четырех лет между ним и группой Анны Паукер шла борьба за власть не на жизнь, а на смерть. В период, когда в окружавших Румынию странах один за другим падали свои, «домашние» коммунисты вроде Райка, Костова и Гомулки, Георгиу-Деж, вероятно, был довольно близок к политическому, а быть может Даже и физическому, уничтожению. Своим спасением и окончательной победой он, пожалуй, обязан только развернувшейся незадолго до смерти Сталина гнусной кампании антисемитизма, бывшей причиной гибели Сланското в Чехословаки и Анны Паукер в Румынии. Теперь Георгиу-Деж, разумеется, всячески подчеркивает, что, избавившись от Паукер и Луки, он первым в блоке взялся за десталинизацию, что это было частью великого замысла истинных румынских коммунистов привести страну к лучшему положению. В его заявлениях слышатся антисемитские и даже антирусские обертоны. Как бы они ни были фальшивы, они все же свидетельствуют об известном умении манипулировать общественным Мнением и играть на народных предрассудках.
Георгиу-Деж хотел власти. Он окончательно завоевал ее в 1952 году и намеревался удержать. События последовавших пяти или шести лет показали, что, стремясь к этой цели, он умел быть столь же жестоким, как и всякий другой диктор. То были годы «нового курса» после смерти Сталина. чтобы оставаться «на плаву», Георгиу-Деж сочетал уступки с террором. На XXII съезде КПСС Хрущев возмутил спокойствие. Георгиу-Деж воспользовался тем же рецептом и после смерти Сталина: чистки в партии, сопровождаемые запугиванием широких слоев населения почти в стиле режима Оттоманской империи. К 1958 году он вновь контролировал создавшееся положение. Летом этого года советские войска покинули страну, и, будучи главой теперь уже сплоченного а единого руководства, он мог приступить к разработке планов на будущее.
Возможно, что именно к этому времени Георгиу-Деж убедился сам (или был убежден другими) в том, что несколько более позитивная политика и вполне уместна и необходима-С 1945 года, когда он взял на себя руководство партией, ему и его группе приходилось тратить большую часть времени на борьбу за власть, на защиту и упрочение этой власти. Теперь для них настала пора углубить и расширить ее основы. Им также нужно было управлять страной. Их предыдущие усилия оказались почти во всех отношениях безрезультатными, причем больше всего в экономике, где их планирование было столь же честолюбивым и пагубным, как и в других странах-сателлитах. За это они, конечно, должны были упрекать главным образом самих себя. Однако в качестве частичного оправдания этой вины можно было сослаться на огромные военные репарации, которые Румыния выплачивала Советам, и на дополнительное бремя «совромов», распущенных лишь в 1954—1956 годах (в настоящее время Георгиу-Деж намекает на свои заслуги в этом деле). Другим бременем была политическая неустойчивость, характерная для всей Восточной Европы первого пятилетия после смерти Сталина. Но к 1958 году ссылки на все эти препятствия уже не звучали убедительно, равно как и аргумент об отсутствии технической интеллигенции,—фактор, в сильной степени подрывавший экономические усилия румынских коммунистов.
Сразу же после войны коммунистическая партия отвергла услуги старой, подготовленной при буржуазном строе технической интеллигенции на том основании, что последняя была «гнилой и ненадежной». Поэтому многими предприятиями руководили либо необразованные партийные работники, либо плохо подготовленные и неопытные юнцы. Но уже с самого начала румынский режим позаботился о подготовке многочисленных технических кадров. Это было поистине созданием нового класса, честолюбиво добивающегося и положения привилегий и, как можно предположить, не лишенного и некоторых патриотических чувств. Этот класс был нужен режиму и вместе с тем бросал ему вызов. Все возраставшее число его представителей надо было назначать на соответствующие должности в развивающемся народном хозяйстве. Если бы его требования удовлетворялись, он мог бы стать большой и мощной базой, служащей надежной опорой для режима. К 1958 году эта прочная опора, которой всегда не хватало румынскому коммунизму, была уже на довольно высокой стадии формирования. Режиму повезло и в том смысле, что в рядах его руководителей были люди, сочетавшие в себе качества убежденных коммунистов и способных экономистов, например Александру Бырлэдяну, нынешний представитель Румынии в СЭВе; Георге Гастон-Марин, глава плановых органов, и Гогу Радулеску, главный специалист по вопросам торговли[113]. Эти Руководители сумели завоевать доверие поднимающейся элиты. Наконец, о самом Георгиу-Деже говорят, что он достаточ-но хорошо разбирается в технических и промышленных делах и понимает, что чрезмерное партийное вмешательство в эти аела не признак мудрости.
Режим мог бы использовать способности, честолюбие и патриотизм этого класса, если бы он проводил политику всеобъемлющей индустриализации. Надо полагать, что партийное руководство было движимо не только цинизмом власти, но и подлинной национальной гордостью за то, что оно делало, и марксистско-ленинским желанием иметь тяжелую промышленность как экономическую основу.
У Георгиу-Дежа не было оснований думать, что Советский Союз или его партнеры по СЭВу будут возражать против румынской программы развития экономики. Вплоть до 1960—1961 годов Советский Союз все еще выступал за право каждого члена СЭВа строить свою собственную, целостную экономику. Разумеется, велись разговоры о «международном социалистическом разделении труда», но они, казалось, ничем не угрожали Румынии, поскольку подразумевалась специализация по
Нетрудно представить себе дилемму, перед которой оказался Георгиу-Деж. Как лидер он избрал принципом своей политической деятельности осторожность. В отношениях с Кремлем он был настолько удачливым приспособленцем, что Оставался у власти пятнадцать с лишним лет. Проводя свою основную политическую линию, он твердо верил, что никто не станет ей сопротивляться. Однако противником оказалась страна, которая была не только признанным хозяином, но на которую Румыния надеялась главным образом как на торгового партнера и помощника в осуществлении своей программы[116]. С другой стороны, Георгиу-Деж знал, что если он будет раболепно подчиняться советским желаниям, то утратит престиж в партии, а сама партия утратит престиж в народе, в частности в тех кругах, от чьей поддержки она зависит в первую очередь. Затем произошло важнейшее событие, которое спасло его, — вспышка китайско-советских разногласий.
Отличаясь проницательностью, Георгиу-Деж скоро понял[117] значение китайско-советского разлада для восточноевропейских сателлитов. Он увидел, что теперь в своих отношениях с Кремлем они могут позволить себе гораздо больше свободы маневра, чем когда-либо прежде. По открытым основным вопросам китайско-советского конфликта он занимает всецело просоветскую позицию, и в этом смысле, безусловно, нет никакой опасности его превращения в «маоиста». Мао становится для него средством, помогающим добиваться уступок от русских. Он знал, что Хрущев сильно озабочен китайским вопросом и не сможет позволить появления в Восточной Европе «еще одной Албании». Он взвесил возможности, заложенные в этой ситуации, а стоявшая перед ним проблема вынудила его использовать эти возможности. В 1963 году началось то, что, пожалуй, можно назвать «заигрыванием» с Китаем. На Протяжении всего этого года в противоположность печати овальных сателлитов румынская пресса не доходила до настоящих нападок на китайцев, ограничиваясь весьма мягкой критикой. В то время как другие страны восточноевропейского блока сократили объем своей торговли с Китаем, Румыния Увеличила свой товарооборот с этой страной на 10 процентов. В том же году Румыния без излишнего шума вернула своего посла в Тирану и расширила торговлю с Албанией.
Летом 1963 года произошли два еще более серьезных соития. Москва крайне резко ответила на письмо Пекина от 14 июня, содержавшее двадцать пять условий, на которых должны были основываться переговоры между обеими сторонами. В связи с этим все восточноевропейские режимы, кроме Румынии, просто перепечатали заявление ТАСС, где говорилось, что в китайском письме — клевета и искажения и что оно не будет опубликовано. Румыния опубликовала пространный отчет об этом письме, перечислив все двадцать пять пунктов[118]. Это было открытым вызовом Хрущеву. Вопрос о китайском письме, по-видимому, был тесно связан с самым поразительным из всех когда-либо имевших место фактов румынских «отклонений» — отсутствием Георгиу-Дежа на восточноберлинской встрече «в малых верхах», то есть на совещании, где присутствовали все остальные лидеры восточного блока. Видимо, опасаясь оказаться на этом совещании в единоличном меньшинстве, он не поехал на него, тем самым обнаружив худшую после албанской истории трещину в Восточной Евро-
Все это произошло в тот год, когда имели место провокационные интервью западных журналистов, стремившихся выяснить отношение Румынии к СЭВу, в год весьма активных коммерческих вылазок Румынии на Западе, начатых еще раньше и уже давших первые явственные результаты. Эти вылазки нельзя рассматривать лишь как часть попыток расширения торговли с Западом, характерных в настоящее время для всей Восточной Европы. Румыния добивалась получения либо такого оборудования, которое не могли предложить ей партнеры по СЭВу, либо оборудования более высокого качествва, чем продукция этих ее партнеров[119].
Вызов, брошенный Румынией Советскому Союзу, принес Георгиу-Дежу гораздо более широкую народную поддержку, чем та, которую могла бы ему оказать его новая техническая интеллигенция. Он сделал мало, чтобы стимулировать, и ничего, чтобы заслужить поддержку трудящихся масс, из чьей среды вышел сам. Хотя уровень жизни в стране и поднялся, он все же продолжал оставаться крайне низким. «Экономически чудо» определялось этим фактом. Широкие массы населения и в самом деле не имели особых оснований благодарить режим Георгиу-Дежа. Но в одном отношении он удовлетворяв если не их нужды, то эмоции. Он знал, что одним из их самых сильных чувств — или предрассудков — было антирусское чувство. Поэтому он не сомневался, что его вызов Советскому Союзу в вопросе о СЭВе встретит эмоциональную поддержку масс. В их глазах румынский режим — как бы непопулярен он ни был, — восставший против русских (здесь слово «русс к не* куда более уместно, чем слово «советские»), казался более привлекательным. Кроме того, это отвлекало их внимание от главной про-блемы: проведение всеобъемлющей индустриализации в Румынии в большой мере ограничило бы возможности скорого повышения общего уровня жизни. В этом, пожалуй, состоит главная причина того, что Георгиу-Деж, решив, какова будет его политика, позаботился о том, чтобы массы знал" о его действиях. Он, разумеется, не опубликовал всего этого Я «Скынтее», но сделал так, чтобы все члены партии были пр0 информированы, причем их заставили дать клятву, что оК11 будут держать дело в тайне. Это «тихое разглашение» пр0 изошло, по-видимому, после совещания Исполкома СЭВа 0 Москве (февраль 1963 года), на котором экономическая политика Румынии, очевидно, подверглась суровой критике[120].
Далее Георгиу-Деж апеллировал к антирусским эмоциям своего народа актами, призванными уменьшить присутствие и влияние Советов в Румынии. В конце 1962 года румынские историки выступили против советского историка Ушакова за книгу, в которой ой недооценил роли румынских коммунистов, которую они, по их словам, сыграли в освобождении своей страны в 1944 году. (Ушаков попросту изложил старую сталинскую версию, приписывающую все заслуги в этом деле красной Армии.) Теперь румынские коммунисты настаивали, что они, мол, тогда сыграли главную роль, и даже отдавали известную дань уважения королю Михаю и некоторым буржуазным группам за то, что те поняли зловещие предзнаменования и решили сотрудничать с коммунистами. К счастью, вопрос о справедливости этой версии не относится к теме настоящего очерка, но двух моментов все же следует коснуться. Первым из них является попытка партии выдать себя за наследницу и поборницу всего лучшего, что есть в прогрессивной Румынской традиции, и стать олицетворением народа. Второй момент состоит в том, что хотя румынский народ и не верит, что в событиях 1944 года преобладало влияние румынских коммунистов, он все же не возражает против попытки принизить успех Советского Союза. Враждебные настроения населения питались и другими актами антирусского национализма — переименованием улиц, площадей, кинотеатров и т. д. Наиболее существенным было закрытие института имени Максима Горького в Бухаресте, который всегда был бастионом советского культурного влияния в стране, ликвидация магазина советской книги в Бухаресте и прекращение выпуска румынского издания советского журнала «Новое время». Все эти акты не прошли незамеченными и были предметом обсуждения. С их помощью румынский режим завоевал себе доверие в кругах, где в обычных условиях он мог встретить лишь оппозицию или неприязнь.
Можно, конечно, утверждать, что меры, принятые режимом Георгиу-Дежа, по своим масштабам были не больше, а в некоторых отношениях, быть может, и меньше того, что было сделано в Венгрии и Польше вскоре после событий 1956 года, и что в этом смысле они не являлись чем-то исключительным. 0 суть дела заключается в том, что сходные акции в Венгрии и Польше были уступками разгневанным народам, потрясшим основы восточноевропейской системы. То были уступки, на которые Хрущеву пришлось согласиться ради спасения чего-то большего. В Румынии же все произошло на совсем иной основе. Хотя Георгиу-Деж и мог сослаться на примеры Венгрии и Польши, он все же отлично знал, как знал это и Хрущев, что его действия представляют собой еще одно прошение той политики, которая сделала Румынию «решающей» страной в Восточной Европе.
Но есть в политике Румынии еще один аспект, в силу которого она могла бы претендовать на этот достойный зависти титул. Не вполне понятно, почему на XXII съезде КПСС Хрущев решил начать свой второй тур десталинизации. Но, по видимому, он хотел укрепить свою репутацию внутри страны и за границей, проводя политику политической и экономической разрядки. Эта политика стала одним из пунктов разногласий в советско-китайском конфликте. Поэтому он хотел, чтобы дух его внутренней политики нашел отражение и в Восточной Европе. Как правило, так оно и было. В этом отношении Польша, несмотря на свое отступление, все еще является ведущей страной. Кадар расценил XXII съезд КПСС как «зеленый свет» для проведения собственной политики в Венгрии. Новотному в Чехословакии грозит возможность оказаться опрокинутым силами, которые он против своей воли привел в движение. В Болгарии было по крайней мере эффектное начало. Даже в Восточной Германии предпринимаются некоторые попытки рационализации экономики, правда, Де лается это вместо десталинизации. Но в Румынии Георгиу-Деж сохранил жесткость, возможно, из какого-то болезненного, византийского страха перед народом, которым он правит, исходя из того, что ручей может быстро превратиться в поток. Хотя атмосфера в стране менее напряженна, чем в сталинские времена, Румыния все же остается репрессивным полицейский государством. К 23 августа 1964 года все политические заключенные, вероятно, были освобождены, но до полной десталинизации предстоял еще долгий путь. Реакция Георгиу-Дежа из XXII съезд КПСС представляется мастерским образцом влечения общественного внимания. Всю вину за эксцессы — даже он не мог их отрицать — Георгиу-Деж возложил на клику Анны Паукер, которая была разгромлена в 1952 году и (по его словам) окончательно исчезла со сцены с падением Кишиневского и Константинеску в 1957 году. Отталкиваясь от того факта, что в первые годы «москвичка» Анна Паукер была движущей силой в стране, Георгиу-Деж снял с себя всякую ответственность за преступления сталинистской поры и вдобавок заявил, что, поскольку Паукер «пала» в 1952 году, румынская партия фактически провела десталинизацию за год до смерти Сталина. Поэтому, мол, в конце 1961 года не было никаких оснований говорить о том, что было завершено еще в середине 1952 года![121] Высказавшись таким образом, он в следующие четыре месяца загнал оставшихся свободных крестьян в колхозы.
Георгиу-Деж не мог искренне откликнуться на ХХII съезд КПСС, не ставя себя под угрозу. Находясь так долго у власти, он не мог отвергнуть прошлое, не подрывая настояшее. Но, понимая это, Хрущев, по-видимому, все-таки был раздражен таким явным пренебрежением к его собственной политике. Будь румынский режим лояльным и уступчивым в других отношениях, Хрущев, возможно, и простил бы эти его действия. Но при сложившемся положении вещей это было еще одним отклонением от приемлемой нормы поведения.
К чему привела эта политика Румынии в ее отношениях с советским Союзом? Куда она приведет ее? Вот о чем прежде всего спрашивают, говоря о режиме Георгиу-Дежа.
Вряд ли можно сказать, что Румыния превращается во вторую Албанию. Достаточно взглянуть на карту: положение Румынии по отношению к Советскому Союзу уже само по себе оправдывает сомнение. Однако Георгиу-Деж бросил Советскому Союзу вызов по ряду важных вопросов. Во внутренней политике десталинизация, по его мнению, не нужна. Без особого шума, но совершенно явным образом по его инициативе начался широко распространившийся процесс дерусификации. Из-за его упрямства в СЭВе не были согласованы кремлевские планы региональной экономической интеграции. Что касается политики внутри коммунистического блока, то он использовал Китай для давления на Советский Союз или даже для его шантажирования. И в своей внешней (то есть выходящей за рамки блока) политике он проявил признаки независимости[122]. Он не стал делать большого секрета из того, что предпочитает хорошее новое оборудование западных фирм всему, что мог бы предложить Восток.
Будет, пожалуй, правильно предположить (как это уже делалось раньше в этой главе), что вызов Советскому Союзу был обусловлен желанием румынского режима добиться своего во всеобъемлющей программе индустриализации. Но, видимо, враждебность, порожденная этим вызовом, осталась и после того, как данный вопрос был улажен. Большинство наблюдателей сходятся на том, что серьезные возражения Советского Союза и его наиболее передовых партнеров по СЭВу таких, как Восточная Германия и Чехословакия, были сняты
Дискуссия в СЭВе и использованная в ходе ее тактика показали, что отношения между Хрущевым и Георпиу-Дежем уже никогда нe будут прежними. Причины и следствия этой дискуссии, очевидно, породили какие-то движущие силы, которые нельзя было умерить. Примирения так и не получилось. Вместо него возникла неприязнь, с одной стороны, и страх — с другой. Одержав победу, Геортиу-Деж начал нуждаться в еще большей поддержке Мао. Китайский вождь, к которому он в принципе не питал никакой симпатии, стал гарантом его безопасности. При таком положении дел румынскому руководству надо было опасаться двух вещей: во-первых, настоящего примирения между Хрущевым и Мао, что казалось почти невозможным; во-вторых, официального исключения Китая из международного коммунистического движения — осенью 1963 года такая возможность представлялась вполне реальной. Будь Китай действительно исключен из международного движения, Хрущеву стало бы гораздо легче подчинить себе своих сателлитов. Но пока Китай оставался в этом движении; сохранялся элемент неуверенности и колебаний, позволяющий малым странам маневрировать. Поэтому Румыния примкнула к все растущему числу тех стран, которые требовали выдержанности и окончания полемики, а также возобновления в той или иной форме контактов между Москвой и Пекином. Первым официальным примером требований такого рода была статья Маурера, опубликованная в ноябрьском номере журнала «Проблемы мира и социализма» за 1963 год. Автор статьи косвенно порицал обе спорящие стороны, призывал возобновлению двусторонних контактов и выступал за созыв всемирного совещания коммунистических партий лишь после того, как будут проведены необходимые для этого подготовительные мероприятия. Статья Маурера, а также ряд других более ранних выступлений, по-видимому, сильно напугали Хрущева, который в это время, как полагали, стремился форсировать решение вопроса об отношениях с Китаем. Наиболее драматические-события разыгрались в марте 1964 года, когда в Пекин отправилась румынская делегация, возглавляемая Маурером. И этот шаг можно истолковать как последнюю попытку предотвратить окончательный и бесповоротный разрыв с Китаем, в результате которого Георгиу-Деж остался бы один на один с Хрущевым.
В середине апреля 1964 года состоялся пленум ЦК румынской коммунистической партии, заслушавший доклад о переборах румынской делегации с китайскими лидерами в Пекине и с Хрущевым в Гагре, которую румыны посетили на обратном пути домой. В заявлении, принятом пленумом и опубликованном в апреле 1964 года, говорилось о поддержке СССР буквально по всем вопросам китайско-советского спора, но вместе с тем обе стороны упрекались за увлечение полемикой. Категорически подчеркивая полную независимость Румынии в коммунистическом блоке, это заявление по существу Утверждало такой характер отношений между странами, который преобладает в Британском содружестве наций. Оно Полностью отвергало предложение о создании в СЭВе органа по совместному планированию, поскольку подобный орган ущемлял бы национальный суверенитет; таков был лейтмотив Данного заявления.
Этот в основе своей антисоветский документ был опубликован вскоре после празднования в Москве семидесятилетия Хрущева. Из всех лидеров стран-сателлитов Георгиу-Деж был единственным, кто не прибыл на торжества. Его отсутствие на них и последующая публикация заявления румынского Центрального Комитета показали, что Румыния, безусловно оставаясь в социалистическом лагере, все же считала уже недействительным для себя статус страны-сателлита.
В мае 1964 года румынская экономическая делегация, возглавляемая начальником высшего планирующего органа Георге Гастон-Марином, добилась весьма выгодного экономического соглашения с Соединенными Штатами. В политическом отношении совещание между представителями США и Румынии явилось логической кульминацией всего, что говорил и делал Бухарест на протяжении предшествующих двух лет.
Румынию и ее русского соседа связывают крепчайшие узы. Свыше 40% румынской внешней торговли приходится на товарооборот с Советским Союзом; около 70% этой торговли все еще связано с восточным блоком. Экономические, культурные и дипломатические связи Румынии с Западом растут, но они продолжают оставаться незначительными. Запад, а тем более Китай не смогли бы заполнить пустоту, которая образовалась бы в случае экономического бойкота Румынии со стороны Востока. Если бы Советский Союз решил применить какие-либо экономические санкции против Румынии, то это могло бы сорвать линию Георгиу-Дежа на индустриализацию, оказавшуюся главной причиной ссоры и тем средством, с помощью которого нынешнее руководство стремится укрепить свою репутацию. Теперь позиции Георгиу-Дежа как руководителя прочны, и партия надежно поддерживает его. Верно и то, что чем больше ухудшались его отношения с Россией, тем сильнее была поддержка, оказываемая ему населением. Русский народ будет активно поддерживать всякое явно выраженное тяготение к Западу и ради этого готов пойти даже на еще большие жертвы.
Свою позицию в вопросе о национальном суверенитете и свое несогласие на интеграцию в рамках СЭВа румыны довольно умно прикрывают цитатами не только из Маркса и Ленина, но также из заявлений 1957 и 1960 годов. Они даже перефразируют некоторые замечания лидеров России. Поэтому Кремлю трудно пойти на открытое их осуждение и начать действовать против них, особенно учитывая щекотливое положение, создавшееся в мировом коммунистическом движении. Румыны знают это и полагаются на то, что русские лидеры тоже знают.
Поделиться книгой: