Помоги проекту - поделись книгой:
Действия Чан Кай-ши в Шанхае привели к расколу гоминдана. Поддерживаемое коммунистами и советским политическим советником гоминдана Михаилом Бородиным левое крыло, возглавляемое давним противником Чан Кай-ши Ван Цзинь-веем, порвало с Чан Кай-ши и создало в районе Ханькоу, Ханьяна и Учана соперничающую гоминдановскую организацию. То был весьма решительный, но лишенный всякой реальной опоры шаг. Опираясь на верные ему войска, на шанхайских коммерсантов и правое крыло партии, Чан Кай-ши продвинулся вверх по долине реки Янцзы и разгромил незначительные вооруженные силы конкурентного правительства. В апреле 1927 года Чан Кай-ши официально учредил националистское правительство Китая и сделал столицей государства Нанкин. Потом началась пропагандистская война: Чан Кай-ши объявил группу Ван Цзинь-вея марионеткой России, одураченной коммунистами; Ван Цзинь-вей со своей стороны характеризовал нанкинское правительство как военную диктатуру.
Весной 1927 года антикоммунистические выступления имели место также и в Пекине. В древней столице Китая был убит Ли Да-чжао — отец китайского коммунизма. Нескольких других партийных лидеров посадили в тюрьму, правительственные войска совершили налет на советское посольство. В результате обыска в руки китайцев попали документы, из которых явствовало, что Бородин получает приказы непосредственно из Москвы и что, выдавая себя за друга и советника Китая, он заботился не о благе гоминдана, а лишь об интересах советской политики в Азии. Эти разоблачения навлекли позор на Бородина и на правительство Ван Цзинь-вея. Бородина и других русских отправили на родину, началась чистка организации от китайских коммунистов. Вновь стало возможным сотрудничество между Чан Кай-ши и Ван Цзинь-веем. В начале 1928 года силы гоминдана опять слились и возобновилась кампания за воссоединение Китая.
Сталинская политика коммунистического сотрудничества и союза с гоминданом провалились. Разумеется, Сталин не мог и не желал признать, что его политика в Китае была неправильной. Подобное признание укрепило бы положение его противников в СССР и могло бы подорвать его влияние в КПСС.
(Поэтому он прибег к старой и хорошо знакомой тактике. Он заявил, что неблагополучная ситуация в Китае объясняется не плохо продуманной политикой, а неумением китайских коммунистических лидеров проводить ее в жизнь. Основатель и вождь китайской коммунистической партии Чень Ду-сю был обвинен в троцкизме, снят с поста и осужден в августе 1927 года. Нго преемником стал Цюй Цю-бо, подготовленный в Москве и послушный воле Сталина. Через него
Сталин сумел наконец установить твердый контроль над политикой и деятельностью КПК. Однако в 1927 году КПК была слаба, подвергалась гонению и раздиралась внутренними неурядицами. В Москве шансы на дальнейшие успехи коммунизму в Китае казались весьма слабыми. Советские специалисты предлагали китайским коммунистам уйти в подполье и продолжать борьбу против «капиталистического» правительства Чан Кай-ши.
К осени 1927 года в Китае действовали две коммунистические группировки. Регулярная партия, руководимая Цюй Цю-бо, придерживалась ортодоксальной марксистской линии, получали приказы из Москвы и вела полное опасностей подпольное существование в городских центрах. Она все еще пыталась завоевать поддержку безразличного к ней пролетариата. Другая коммунистическая группировка находилась в отдаленных районах (известных под названием «советских Районов», или «красных районов»), в частности в горных пограничных частях провинций Цзянси и Хунань. Первые «красные районы» были созданы Мао Цзэ-дуном в октябре 1927 года. Месяцем раньше Мао организовал в Хунани крестьянское Восстание, вошедшее в историю китайского коммунизма как «Мятеж поры осенней жатвы». Националистские войска быстро подавили этот мятеж, и впоследствии сам Мао признал, что время для него было выбрано неудачное. Китайским партийным руководителям и Москве крайне не понравились бурная деятельность Мао и его сомнительная идеология. Центральный комитет КПК осудил Мао, но к тому времени он уже утратил веру в партийное руководство, за плечами которого не было ничего, кроме долгой истории промахов и неудач. Не обращая внимания на партийное взыскание, Мао продолжал организовывать крестьян и укреплять «советские районы», находившиеся под его контролем.
В декабре 1927 года КПК сама выступила инициатором Восстания в городе Кантоне. На короткое время ей удалось организовать там так называемое правительство Кантонской коммуны. Подобно своей знаменитой парижской предшественнице 1870 года, Кантонская коммуна была вскоре потоплена в крови. Этот провал еще больше усилил недовольство банкротившейся политикой китайских коммунистов. Можно с полным правом опросить, почему же эти коммунисты при всей своей слабости предприняли такой безрассудный шаг. Здесь все дело в Советском Союзе. Сталин хотел спасти свое Реноме, не считаясь с тем, чего это стоило китайским коммунистам. Для реабилитации своей политики в Китае ему был крайне необходим хоть какой-нибудь успех тамошних коммунистов, и поэтому Москва отдала приказ совершить кантонское восстание. В конечном итоге этот эпизод еще больше ослабил китайскую партию, а престиж Сталина так и не был спасен.
Для Мао Цзэ-дуна кантонские события явились предметным уроком: он понял, к каким результатам приводит слепое повиновение приказам Москвы. Он, бесспорно, уже тогда был убежден, что если коммунизму и суждено победить в Китае, то только с помощью китайских методов. Поэтому раскол в партии продолжал усугубляться. Коммунисты называли его спором между элементами правого и левого крыла, но в действительности речь шла о расхождении между ортодоксальной линией Сталина и еретической линией Мао. Таким образом, здесь мы имеем дело с первым китайско-советским расколом, вызванным различными идеологическими подходами к коммунизму.
Ортодоксальные партийные группы продолжали подпольную работу в городских центрах, следовали сталинской политике и тщетно пытались осуществить мечту о пролетарской революции. История этой группировки — это форменный калейдоскоп идеологической и личной борьбы за власть между партийными лидерами. Поскольку провалы и неудачи продолжались, здесь один за другим сменялись руководители, подготовленные в Москве. Типичным для них был Ли Ли-сань, чья политика сводилась к сосредоточению коммунистических атак на главных городах с целью создания городских коммунистических правительств. Ли резко критиковал сельские «советские районы» Мао Цзэ-дуна и его тактику партизанской войны. Деятельность Ли, которого поддерживал Сталин, завершилась в 1930 году неудачной попыткой захватить город Чанша. Ли был смещен и возвращен в Москву для «перевоспитания». Но даже эта неудача не удержала Сталина от продолжения своей упрямой и бесперспективной политики в Китае.
Еретическая партийная фракция продолжала строить и укреплять советизированные районы, основанные Мао и другими. В 1928 году к вооруженным силам Мао присоединилась группа националистских дезертиров под командованием генерала Чжу Дэ. Последний возглавил китайскую Красную армию, которая тогда была официально создана. Впоследствии Чжу Дэ стал военным командующим «советских районов», в то время как Мао ведал политической администрацией. В противоположность политике Ли Ли-саня политика Мао не была авантюристической. Ее целью была консолидации Советов в районе Цзянси—Хунань, создание сильных партизанских отрядов и завоевание поддержки беднейшего крестьянства с помощью широкой земельной реформы, основанной на перераспределении собственности, принадлежавшей помещикам и богатым крестьянам. Успехи политики Мао были неоспоримы с 1927 по 1934 под, когда влияние и престиж ортодоксальных партийных лидеров быстро падали, а сила Мао Цзэ-дуна нарастала. Сталин все еще отказывался понимать марксизм Мао, ориентированный на крестьян. Но еще неприятнее для Сталина было то, что он не имел личного контроля над Мао и его деятельностью. Не было в его глазах страшнее ереси, нежели попытка какой-либо коммунистической грумпы следовать линии, независимой от диктата Москвы.
В ноябре 1931 года коммунистический район в Цзянси был реорганизован в официальную Китайскую Советскую Республику. Мао стал председателем Китайского советского правительства, не получив на это одобрения или благословения ни со стороны Китайской коммунистической партии, ни со стороны Сталина. В феврале 1932 года правительство Мао объявило войну Японии в связи с японским нападением на Маньчжурию в 1931 году. Хотя его вооруженные силы и не были в состоянии оказать японцам серьезное сопротивление, асе же объявление им войны оказалось хитрым пропагандистским ходом. Оно явилось как бы осуждением Чан Кай-ши и националистского правительства за их неспособность защищать Китай, а также получило поддержку интеллигенции и студентов, движимых национальной гордостью и возмущенных бесчинствами японцев в Маньчжурии. Оно понравилось я Москве. Советское правительство испытывало все большую тревогу по поводу японской угрозы Маньчжурии и Северному Китаю и той потенциальной угрозы, которая вытекала из этого для сибирских районов СССР.
К 1929 году Чан Кай-ши победил своих противников на севере и объединил значительную часть Китая. Однако это «объединение» на самом деле было сделкой между националистским правительством и различными группами, возглавляемыми генералами. На бумаге все это выглядело лучше, Нем в действительности. Так, например, успех Чан Кай-ши на севере в значительной мере зависел от сотрудничества и под-Лсржки могущественного политического босса в Маньчжурии Чжан Сюэ-ляна. После 1929 года Чан Кай-ши занялся уничижением различных коммунистических клик в Китае, последних групп, открыто враждебных его правительству.
К 1932 году Чану удалось разгромить ортодоксальные гРунпы КПК в городских центрах. Чтобы укрыться от преследований, партийным руководителям пришлось бежать в «советские районы», руководимые Мао. Штаб-квартира центрального комитета была переведена из Шанхая в Жуйцзинь, в Район, подконтрольный Мао. Политические позиции этих Руководителей в «советских районах» Мао были крайне слабы, Что привело к еще большему ослаблению контроля Сталина над китайским коммунизмом. Однако растущая японская угроза в Азии и увеличивающаяся опасность нацизма в Европе исключили всякие советские попытки изыскать какое-либо спасительное решение китайской проблемы. Сталин утрачивал контроль над разбитой судьбой китайского коммунизма, а Мао собирал обломки.
В 1932 году перед Чан Кай-ши встал трудный вопрос: продолжать антикоммунистическую гражданскую войну или прекратить ее, чтобы сосредоточить всю энергию националистского правительства на усилении отпора растущей японской агрессии против Китая? В гоминдане имелись влиятельные силы, отстаивавшие и первый, и второй варианты. В конце концов Чан Кай-ши решился на продолжение антикоммунистической кампании и одновременно пытался умиротворить японцев. Впоследствии это роковое решение Чана было подвергнуто весьма резкой критике. Он полагал, что Китай не сможет успешно сопротивляться Японии, пока страна не будет надежно сплочена вокруг националистского правительства. Но такое национальное единство казалось ему невозможным в условиях активной деятельности коммунистов. По его мнению, выступить против Японии можно было лишь после сокрушения китайских коммунистов.
В 1932—1934 годах Чан провел свои четыре «камлании уничтожения» «советских районов». Но «красные районы» выстояли, хотя и вышли из борьбы ослабленными. Огромные затраты националистами денег и живой силы в их длительной борьбе с японцами не только не принесли Китаю успеха, но оказались вредными для него. Кроме того, карательные кампании Чан Кай-ши дали коммунистам превосходное оружие пропаганды. Снова и снова они подчеркивали, что в то время, как Китайское советское правительство ведет войну ради обороны Китая, националистическое правительство умиротворяет Японию и продолжает бессмысленную борьбу против других китайцев. Коммунисты претендовали на роль истинных патриотов и утверждали, что националистское правительство проводит политику, отдающую предательством. Трудно переоценить воздействие этой пропаганды на крестьянское население Китая. Она, безусловно, имела успех и среди студентов и среди интеллигенции.
В 1934 году с помощью военных советников из гитлеровской Германии Чан Кай-ши начал свою пятую и самую крупную кампанию по уничтожению «советских районов». Сопротивление коммунистов было упорным, но начало выдыхаться. Вскоре Мао понял, что удержаться в Цзянси не удастся. В октябре 1934 года, чтобы вырваться из окружения националистов, коммунисты начали один из самых невероятных и героических подвигов в истории — 6000-мильный Великий поход из провинции Цзянси, через полный всяких опасных неожиданностей китайский хинтерланд, к новой базе в лёссовых пещерах в провинции Шэньси. Из 100 тысяч коммунистов, отправившихся из Цзянси, уцелели и в 1935 году прибыли на северо-запад только 20 тысяч человек. Это было высшим испытанием стойкости и преданности китайских коммунистов[7]. Сам Мао в следующих словах описывает их «прекраснейший час»:
«Поход явился также и сеятелем, разбросавшим по одиннадцати провинциям множество семян, которые дадут всходы, листья, зацветут, дадут завязи и в будущем принесут урожай. Одним словом, Великий поход завершился нашей победой и поражением врага. Кто же привел поход к победе? Коммунистическая партия. Без коммунистической партии такой поход был бы немыслим. Коммунистическая партия Китая, ее руководящие органы, ее кадры, ее рядовые члены не боятся никаких трудностей и лишений, кто сомневается в нашей способности возглавить революционную войну, тот очутится в болоте оппортунизма»[8].
Великий поход стал поворотным моментом в истории китайского коммунизма. Во время похода Мао Цзэ-дун был наконец избран председателем Центрального комитета КПК. У партийных лидеров, ориентировавшихся на Москву, выбора не было; они потерпели неудачу, а Мао выиграл. В его руках Находилась и партийная организация и Красная армия. У них Не было ничего. Поддерживаемый людьми вроде Чжу Дэ, Пын Дэ-хуая и Лю Шао-ци, Мао принял на себя руководство партией и решительно ликвидировал все элементы, у которых еще хватило упрямства сопротивляться ему. Руководство коммунистической партией сплотилось в ходе испытаний Великого похода. Он спаял руководителей друг с другом, и образовалась некая элита, преданная Мао и его политике. В этом «Клубе» возникают разногласия, но лишь изредка они требовали чисток. С 1935 года руководство КПК оставалось удивительно устойчивым, что так резко контрастирует с Коммунистической партией Советского Союза с ее внутренними раздорами, партийным террором и чистками.
Кроме того, Великий поход отделил КПК от Сталина и Русских. Как в течение самого похода, так и оказавшись на Иовом месте, партия была почти полностью изолирована от Москвы. Контроль Сталина над событиями в Китае фактически прекратился. К 1936 году КПК стала партией Мао, верной только своему делу и свободно определявшей свою политику. Сталин ответил на это отказом признать руководство
Мао и правильность его идеи для практического применения марксизма-ленинизма в китайских условиях[9].
В 1936 году Чан Кай-ши, все еще полный решимости избавить Китай от коммунизма, приступил к осуществлению широко задумав-ных планов уничтожения коммунистического режима. Внезапно в декабре по приказу «молодого маршала» Маньчжурии Чжан Сюэ-ляна Чан Кай-ши похитили и поместили в тюрьму города Сиань, столицы Шэньси. Уставшие от гражданской войны маньчжурцы хотели объединения китайцев против японцев, напавших на их родину. Коммунисты решили заступиться за Чан Кай-ши, просить о сохранении ему жизни в обмен на его твердое обещание прекратить гражданскую войну и занять твердую позицию против японцев. Чжоу Энь-лай отправился в Сиань, чтобы заверить Чан Кай-ши, что если тот станет во главе объединенного движения сопротивления, то коммунисты поставят Красную армию под его командование и превратят «советские районы» в часть националистской республики. Коммунистическое вмешательство в Сиане было важнейшим фактором, обеспечившим освобождение «генералиссимуса» из плена.
Почему же отношение коммунистов к их старому врагу так внезапно изменилось? На это можно дать несколько ответов. Во-первых, действенное сопротивление японской угрозе мог оказывать только единый Китай. Коммунисты искренне хотели помочь стране в защите против иностранной агрессии. Ro-вторых, они хотели положить конец националистским карательным кампаниям. Не было гарантии, что коммунисты выдержали бы настоящую атаку войск Чан Кай-ши на Фу-синь. В-третьих, Москва добивалась окончания китайской гражданской войны и создания единого фронта против Японии. Лишь одним месяцем раньше, в ноябре 1936 года, Япония объединилась с нацистской Германией в антикоминтер-новском пакте. Сталина страшно беспокоила мысль о возможности объединенного фашистского нападения на СССР. Мощное военное усилие Китая против Японии могло бы предотвратить такое нападение.
Независимо от того, что Мао Цзэ-дун испытывал лично к Сталину, он был недоволен ситуацией, сложившейся к 1936 году. КПК все еще твердо верила в марксистско-ленинскую доктрину международного коммунистического движения. Сталин и СССР были лидерами всемирного коммунизма, и Мао был рад возможности завоевать признание Москвы и заручиться ее доброжелательством. Инцидент в Сиане дал Мао эту возможность, одновременно позволив ему сохранить свободу действий в Китае. Таким образом, сочетание обстоятельств привело к воскрешению нелогичного союза китайских коммунистов с националистами, союза, который распался всего лишь за десять лет до этого.
Новый союз оказался недолговечным и непрочным. Его не могло скрепить даже давление войны, которая велась единым фронтом. К 1939 году китайско-японская война вступила в такую жестокую фазу взаимного истощения, когда ни одна сторона не могла надеяться на полную победу. Альянс коммунистов и гоминдана начал распадаться. В 1939 году были сброшены маски сотрудничества, дружбы и единого фронта. Националистские силы вновь начали осаждать районы, занятые коммунистами и соединениями Красной армии. После 1939 года советская позиция по отношению к событиям в Китае не изменилась. Занятый собственной борьбой не на жизнь, а на смерть с Западом, СССР надеялся, что Япония, прикованная к Китаю и тихоокеанскому району, не сможет угрожать Сибири. Для этого и были необходимы объединенные военные усилия Китая, и Москва считала Чан Кай-ши наилучшей кандидатурой для руководства этими усилиями. Мао Цзэ-дуна и Китайскую коммунистическую партию Сталин считал ненадежными и как коммунистов и как союзников. Таким образом, в ходе китайско-японской войны советская политическая и материальная помощь шла не коммунистическим силам, а националистам. Русские пушки использовались в Китае для того, чтобы убивать коммунистов. Мао не мог забыть этого нового предательства.
Вторая мировая война ознаменовала еще один важный Поворот в судьбах китайского коммунизма. Под давлением японской агрессии рослн и укреплялись китайский патриотизм и чувство национального достоинства. Коммунисты играли на патриотическом подъеме, наконец-то охватившем псе китайское общество вплоть до деревни. КПК отставила на второй план свою коммунистическую идеологию, делая Упор па националистские лозунги. Она изображала себя как Сонимую сторону, как единственную партию, искренне стремящуюся воевать против японцев, единственную группировку, готовую забыть прошлые разногласия для блага Китая. Эта позиция в сочетании с расширением масштабов земельной реформы завоевывала симпатии все большего количества крестьян и интеллигентов. Коммунистическая партия набиралась сил и энергично продолжала войну против Японии независимо от рекомендаций Советов и их помощи. КПК пьнила из этой войны ничем не обязанная Сталину за свой престиж[10].
Бодрость и энергичная деятельность в «советских районах» резко коктрдотировали с обстановкой застоя, падающим моральным духом и политической коррупцией, которой была заражена партия гоминдана. Трагедией Китая был распад националистского правительства под влиянием второй мировой войны, так же как трагедией России в 1917 году явился развал Временного правительства в результате первой мировой войны. К концу войны, в 1945 году, коммунисты предложили китайскому народу более светлые перспективы, чем это могла сделать любая другая политическая группировка. Советский Союз не видел всей этой ситуации, как не видело ее ни одно западное правительство.
Идеологические трения между СССР и китайскими коммунистами усилились во время войны, когда Мао опубликовал свою статью «О новой демократии». Мао писал, что Китай нуждается в помощи дружественного Советского Союза дл!Я того, чтобы завоевать свободу и избавиться от империализма. Но прежде, чем прийти к социализму, продолжал он, Китаю придется пройти через демократическую стадию, основанную на союзе революционных классов. Эта теория значительно отличалась от марксистско-ленинского учения о пролетарской диктатуре. Новая демократия не только допускала существование других политических партий, но и отстаивала необходимость сотрудничества и союза с ними. В России после 1918 года все политические организации, кроме коммунистических, были решительно ликвидированы. В 1940 году Мао переработал ряд основных ленинских принципов, чтобы приспособить их к китайской действительности и силам Китайской коммунистической партии. Советы расценили это как самый отвратительный «правый уклон» и «ревизионизм»[11]. С идеологической точки зрения история китайско-советских отношений не знала никаких компромиссов. И если недавно китайцы обвиняли Хрущева в трусливом отходе от ленинской ортодоксальности, то в 1940 году русские утверждали, что китайские товарищи повинны в пересмотре ленинских положений.
После шестидневной войны с Японией в августе 1945 года Советская Армия оккупировала Маньчжурию. Стремясь возместить свои промышленные потери на западе, русские демонтировали индустриальные предприятия, построенные японцами в Маньчжурии, и отправляли их в СССР. Трудно переоценить, насколько это осложнило последующие усилия китайцев в области развития их промышленности. Само собой разумеется, что их ущерб не был компенсирован тем, что Советская Армия передала китайским коммунистам захваченное ею японское вооружение. Хотя советская помощь и была полезна китайским коммунистам, она все же едва ли была тем решающим фактором, который определил исход гражданской войны в Китае. Армия Чан Кай-ши вновь овладела некоторыми из самых крупных городов и рядом железнодорожных магистралей Маньчжурии, но действия Советов Помешали националистам заново оккупировать всю эту провинцию. Вооруженные силы Мао быстро заполнили образовавшийся здесь вакуум. Помимо передачи японского трофейного оружия, это было подлинным вкладом СССР в дело Мао.
В 1945 году Сталин не мыслил себе коммунистического Китая. Ему хотелось видеть Китай сильным, способным ско-вьгвать влияние Соединенных Штатов в Азии, влияние, которое в его представлении заменило японскую угрозу. Поэтому он все еще возлагал надежды на националистское правительство. И снова Чан Кай-ши получил признание и помощь Советов. Мао Цзэ-дуна игнорировали. Ему предложили искать Примирения
Провал западных попыток покончить с гражданской войной в Китае и образовать там коалиционное правительство Широко известен. Гражданская война продолжалась в самых ожесточенных формах. И лишь когда возможность полной Победы коммунистов стала очевидной, линия Советов изменилась и они стали поддерживать Мао Цзэ-дуна. (Анализ Причин победы коммунистов выходит за рамки этой главы.) В октябре 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика. Чан Кай-ши был вынужден покинуть континент и обосноваться на Тайване.
Москва с радостью восприняла весть о триумфе коммунистов в Китае, и СССР быстро признал правительство Мао. Коммунистический Китай — антизападный и приверженный Целям мирового коммунизма — это было больше, чем Сталин Мог мечтать. После прежних неудач в Греции, Берлине и Югославии коммунизм вышел из состояния упадка и поднимался на гребне новой волны. Однако можно спросить, действительно ли Москва отнеслась к новостям из Китая с тем энтузиазмом, который Советы выказывали по этому поводу. Куда более вероятно, что Сталин следил за возникновением Красного Китая со смешанными чувствами. То не был слабый восточноевропейский сателлит, чья победа и существование зависели от Советского Союза. Дело шло об огромной стране, добившейся победы коммунизма при весьма незначительной помощи со стороны России. Дело шло о стране, население которой было по меньшей мере втрое больше, чем население Советского Союза, стране, которая при наличии соответствующего руководства могла бы развить великие динамические силы. Мучительнейший вопрос терзал умы государственных деятелей по обе стороны железного занавеса. Станет ли Китай еще одной страной-сателлитом, взирающей на Москву в ожидании помощи и подкрепления, или же ему суждено превратиться в полноправного партнера СССР в коммунистическом мире? Является ли этот коммунистический мир гигантским, монолитным блоком, управляемым Сталиным, или же это блок стран с двумя столицами — Москвой и Пекином? В конце осени 1949 года ответ на этот вопрос еще не был ясен.
Сателлит или партнер? Намек на ответ на этот вопрос можно было получить из девятинедельного пребывания Мао в Москве, начавшегося в декабре 1949 года. Это была его первая поездка за пределы Китая, и казалось, что он приехал, чтобы воздать должное Сталину, восседавшему на троне мирового коммунизма[12]. Однако Мао прибыл в 1949 году в Москву, чтобы потребовать советской помощи и поддержки своему новому правительству. В соответствии с лучшей марксистско-ленинской традицией он приехал также, чтобы продемонстрировать монолитное единство международного коммунизма. Таким образом, ответ на вопрос «сателлит или партнер?» оказался затемненным широковещательными заявлениями о дружбе и солидарности.
Из поверхностного анализа этих московских встреч явствовало лишь одно: Мао и Сталин были всегда ближайшими друзьями, годами сотрудничавшими в обстановке полной гармонии во имя рождения Красного Китая. Однако встречи со Сталиным были, по-видимому, нелегкими для Мао. Сталин не принадлежал к числу людей, способных простить и забыть прошлое. За фасадом солидарности скрывалась атмосфера Жесткого торга. Китайцы получили лишь небольшую часть Помощи, которую они требовали. За нее они обязаны были платить продовольствием, сырьем, предметами широкого потребления и уступками в Маньчжурии и в Порт-Артуре. Сталин претендовал на особые права в Китае, что превращало «манифест Карахана» 1919 года в сплошное издевательство[13]. Мао пришлось принять условия Сталина. У него не было альтернативного источника помощи, куда бы он мог обратиться.
Самой действенной помощью, оказанной СССР, была посылка советских инженеров и техников, в большой степени содействовавших индустриальному развитию Китая после 1950 года. Без их помощи промышленный прогресс Китая шел бы гораздо медленнее.
Корейская война внесла серьезные осложнения во вновь возникший китайско-советский альянс, но она также дала обоим партнерам и известные выгоды. Вряд ли можно сомневаться, что вторжение из Северной Кореи было совершено с одобрения или даже по приказу Москвы и что Сталин «предложил» Китаю вступить в войну. Получив обещание полной советской помощи и поддержки, Мао согласился.
Участие в войне в Корее не только укрепило коммунистическое господство в Китае, но и явилось большой моральной победой, предметом национальной гордости. Отсталый Китай с его огромными людскими ресурсами не дал нескольким передовым империалистическим державам сдвинуться с мертвой точки — переступить тридцать восьмую параллель.
Старый, циничный анекдот, что корейская война оказалась безрезультатной потому, что у китайцев было столько людей, сколько у объединенных наций было пуль, быть может, и вызывал кривые усмешки на Западе, но в Китае он не Звучал как шутка. Война застряла в центральной Корее, и это привело к совершенно невозможному напряжению всех Ресурсов Китайской Народной Республики. Мао считал, что Советский Союз не выполняет своих обязательств. Обещания помощь поступала в недостаточном объеме, и Китаю приходилось расплачиваться все большим количеством живой силы и материалов. В тот момент его истории такая цена была ему не по карману.
Зимой 1952/53 года только русские не понимали, что корейская война — это страшный кошмар. Для Сталина это был идеальный тип войны. В то время как СССР, живя в условиях мира, наращивал свою мощь и испытывал оружие, империалистический Запад изматывался в Корее. В то же время и Китай истекал кровью, иссякали его ресурсы. Народная республика зависела от помощи и поддержки Советского Союза. Понятно, что угроза советского вмешательства явилась главным фактором, удержавшим объединенные нации от перенесения войны на территорию континентального Китая. Шаг за шагом корейская война все больше превращала Мао в сателлита, но никак не партнера СССР. Продолжение войны могло бы истощить Китай до предела. Выход из войны против советских желаний мог подорвать китайско-советский союз и монолитный коммунистический мир.
Иосиф Сталин умер в марте 1953 года. Китайцы воспользовались образовавшимся в связи с этим вакуумом власти в Москве и попросили, чтобы не-сказать потребовали, окончить войну в Корее. После смерти Сталина Мао остался самым главным и старшим государственным деятелем коммунистического мира. В СССР остались лишь «маленькие люди» вроде Маленкова, Молотова и Булсанина, которым предстояло «надеть сапоги» гиганта Сталина. Тогда никто еще не обращал внимания на державшегося поодаль бывшего шахтера Никиту Хрущева. Один лишь Мао казался титаном, способным понести вперед знамя марксизма-ленинизма-сталинизма. Так к этому триединству коммунистических догм прибавилось новое слово — «маоизм».
Мао принялся за построение политико-экономической системы по образцу, соответствующему его собственным идеям приспособления социализма к китайским условиям. Еще в 1942 году он сформулировал свой основной принцип: «Теорию и практику можно сочетать только в том случае, если члены Китайской коммунистической партии усвоят точку зрения, концепции и методы марксизма-ленинизма, применят их к Китаю и построят теорию… основанную на реальных фактах
Далее Мао укрепил власть коммунистической партии с помощью различных «кампаний»: кампании «трех анти» (реформа и реорганизация партии), кампания «пяти анти» (против китайских и иностранных капиталистов) и даже «антимушиной» кампании! Проводились кампании под лозунгами «Сопротивляйся Америке!» и «Освободим Тайвань!», рассчитанные па разжигание китайского национализма. Коммунистический тоталитарный контроль утвердился повсюду — от Пекина до каждой деревни, улицы и семьи в стране. Центральная правительственная власть стала значительно сильнее, чем во времена господства могущественных императоров прошлого. Следуя классической традиции мандаринов, Мао начал постепенно исчезать из поля зрения общественности и обретать в глазах народа ореол таинственности и божественности, некогда окружавший «сына небес». Контроль над мыслями, пропаганда и «промывание мозгов»—все это стало в Китае важным средством консолидации коммунистической власти.
Коммунисты Китая начали быстрое движение в сторону социалистической системы в сельском хозяйстве и промышленности. Одна стадия развития сменяла другую, причем Происходило это прежде, чем народ мог понять, что в сущности происходит: от бригад взаимопомощи к крестьянским Кооперативам и далее к коллективизации сельского хозяйст-8а. Мао попытался сделать за пять лет то, на что Советам Потребовалось почти сорок лет. Мао игнорировал как ошибки, так и успехи в деле построения социализма в СССР.
К 1956 году борьба за власть в русской коммунистической Партии по существу завершилась. Никита Хрущев выплыл на поверхность и заполнил вакуум, образовавшийся после Сталина. В СССР началась новая эра. Хрущев понимал, что сталинизм не может оставаться неизменным под названием хрущевизма. Свои перемены он начал исторической антисталинской речью на XX съезде КПСС, где разоблачил ужасы режима своего предшественника и высмеял убожество культа личности. Речь показала также авторитетность и твердость самого Хрущева. Потребовался новый гигант, чтобы развеять лиф о власти Сталина, еще живший в России в 1956 году.
Можно считать, что сегодняшний китайско-советский раскол уходит своими корнями непосредственно в упомянутое выступление Хрущева в 1956 году. Эта речь вознесла престиж Хрущева на уровень, равный, если не превосходящий, престижу Мао. Если культ личности и тоталитарная диктатура были в Советском Союзе при Сталине злом, то разве не было очевидным, что они зло и во всяком другом коммунистическом государстве? Немедленные результаты политики Хрущева в Восточной Европе — восстания в Польше и Венгрии — также сильно обеспокоили китайцев. Им казалось, что новая советская политика ведет к развалу коммунистического блока. Китайские представители устремились в Восточную Европу, чтобы поправить ущерб и восстановить единство. (Отмечалось, что со времен завоеваний хана Батыя это было первым прямым вмешательством Восточной Азии в европейскую политику.) В 1956 году Китай был заинтересован в сохранении целостности коммунистического блока. Китай нуждался в помощи и моральной поддержке, которые оказывал ему единый коммунистический мир. Поэтому китайцы старались поправить и загладить ошибки Хрущева.
После 1956 года враждебность между Мао и Хрущевым продолжала подспудно разгораться. В то же время в Китае происходили значительные события: расцвет и увядание «ста цветов», катастрофический «большой скачок вперед» и создание системы коммун. Все это сильно раздражало Хрущева и Советы вообще, поскольку давало китайцам повод открыто утверждать, что стадия «чистого коммунизма» может быть достигнута Китаем быстрее, чем другими странами.
В конце 50-х годов китайские лидеры начали ставить под сомнение целесообразность и необходимость коммунистической солидарности. Как можно сохранить единство, если Хрущев идет по пути ревизионизма, который, по их мнению, является предательством истинных принципов марксизма-ленинизма? И хотя в течение еще нескольких лет сохранялся фасад единства, Китайская Народная Республика начала предлагать коммунистическому миру альтернативу московскому руководству. Пекин стал превращаться в новый центр абсолютной коммунистической истины. Между СССР и Китайской Народной Республикой всерьез началась борьба за руководство, несмотря на тот факт, что двоевластие в международном коммунизме уже само по себе являлось предательством марксизма-ленинизма. Теперь были два лидера, два пути, по которым предлагалось следовать народам, и два истолкования учения Маркса и Ленина, каждое из которых претендовало на то, что именно оно является правильным-Полицентризм, перестав быть теорией, стал реальностью.
В конце 50-х и начале 60-х годов новые области конфликтов и разногласий прибавили ожесточенности к прежним распрям — личное соперничество между Мао и Хрущевым, «бумажные тигры» и ядерное оружие, неизбежность войны, проблема Тайваня, Куба и советская помощь иностранным государствам. Почему, спрашивали китайцы, СССР дает нам, коммунистической стране, так мало в сравнении с тем, что нам нужно, тогда как он оказывает существенную и неограниченную помощь некоммунистическим странам вроде Ирака, ОАР и Индии? В дальнейшем конфликт обострился из-за таких вопросов, как пограничные столкновения Китая с Индией, пограничные споры между Китаем и самим Советским Союзом, возник даже расовый вопрос — Китай начал рассматривать Россию как одну из белых рас, стремящуюся эксплуатировать цветные расы.
Если учесть все эти прошлые и нынешние разногласия, то китайско-советский спор выглядит уже не удивительным, а неизбежным. Именно это историческое сочетание разногласий привело к тому, что сегодня мы видим, как коммунистический мир переходит от монолитного единства к полицентрической разобщенности. Недавно в редакционной статье газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Китайско-советский опор о «сосуществовании» и о «воинственности» в действительности является маскировкой исторической борьбы за власть между Россией и Китаем, которые теперь соперничают за высшее влияние в коммунистическом мире»[15].
Почти 4000 лет Китай считал себя Средним Царством, Центром мира, единственным носителем цивилизации, окруженным варварскими племенами. Все правительства Китая — Императорское, националистическое и коммунистическое — не смогли освободиться от этого унаследованного взгляда на Мир. С точки зрения китайца, его страна не может оставаться надолго подчиненным сателлитом или даже равноправным партнером. Она должна быть центром мира.
С 1917 по 1949 год Советский Союз был сам таким центром и единственным вождем всемирного коммунизма. Сегодня советские руководители, естественно, не желают уступить это свое превосходство потенциальному гиганту, каким является Китай. И Советский Союз, и Китай учат в настоящее время урок, который можно найти в любом школьном учебнике по истории. Международные союзы, блоки и альянсы, как правило, со временем оказываются непрочными, и это независимо от того, основаны ли они на дружбе, выгоде, экономических соображениях или общей идеологии. Такие союзы не могут постоянно выдерживать давление национальных интересов. В теперешнем китайско-советском конфликте историческое наследие и национальные интересы обеих стран берут верх и рвут узы, созданные учением Карла Маркса и Бенина.
КИТАЙСКО-СОВЕТСКИЙ РАСКОЛ: ИСТОРИЯ ВОПРОСА
1956—1964 годы
Можно ли считать политику наукой? Это, пожалуй, неясно. Но уж совсем сомнительным представляется называть наукой «кремлииологию» и «пекинологию». Скорее, это искусство, как и историография. В частности, это искусство в том же смысле, как и изложение истории Древней Греции или Рима, когда утрачено большинство трагедий Эсхила и книг Тита Ливия. С тем же препятствием мы сталкиваемся и в истории китайско-советских отношений. Хотя можно предположить, что архивы в Москве и Пекине открыли бы многое, но весьма сомнительно, получим ли мы к ним доступ до конца жизни, а сейчас этого доступа у нас нет и подавно. Поэтому нам придется совершить головокружительный «скачок» — «большой скачок вперед», как говорят китайцы. Таково первое требование при изучении современных китайско-советских отношений[16].
Впрочем, мы уже располагаем некоторыми проверенными методологическими прецедентами, ибо до «китаесоветоло-гии» существовала «кремлинология». Мы в какой-то мере научились истолковывать отсутствие или присутствие отдельных лиц, истолковывать едва уловимые изменения во взглядах по тому или иному вопросу, содержащиеся в темных идеологических декларациях коммунистов. И хотя персональные изменения мало что говорят нам о китайско-советских разногласиях, однако многое можно узнать путем расшифровки идеологических заклинаний. Я называю их заклинаниями потому, что в известном смысле выражение «эрзац-религия» наилучшим образом характеризует «идеологические» споры коммунистов.
Опасно думать, что русские — и тем более китайцы — не верят в то, что говорят. И русские, и китайцы верны ленинскому тезису о единстве теории и практики. Идеологические Декларации коммунистов не только сопровождают, но и отражают, являются составной частью целого синдрома идеологических, политических, экономических и военных действий. Тщательное изучение некоторых эпизодов китайско-советского конфликта, и особенно повседневного развития советско-албанских отношений в 1960 — 1961 годы, показывает, Что в тот самый день, когда в Албании была опубликована яростная антисоветская редакционная статья, Советский Союз начал проводить в жизнь новые меры политического, экономического или военного давления на Албанию[17].
Однако, изучая китайско-советский конфликт, необходимо постоянно иметь в виду, что документальные материалы не отличаются ни полнотой, ни точностью и что многое совершенно произвольно искажается как русскими, так и китайцами. На ранних этапах конфликта материалов было вообще слишком мало, и притом большая их часть преднамеренно скрывалась от нас. Теперь, в связи с большой горячностью советско-китайской полемики, материалов стало даже слишком много, в том смысле слишком, что чем их больше, тем больше они искажены. Подобно тому, что Ленин говорил о статистике, история — оружие в классовой борьбе; коммунистическая документация является в своем роде оружием в Китайско-советском конфликте. Но история всегда очень ревниво оберегает свои тайны; источники, которыми мы располагаем, неполны, и в настоящее время в лучшем случае можно дать лишь предварительный обзор всей ситуации.
Прежде чем приступить к хронологическому описанию Китайско-советского конфликта, рассмотрим его рамки и связанные с ним проблемы, как они представлялись нам осенью 1964 года[18]. До сравнительно недавнего времени — собственно до подписания договора о запрещении ядерных испытаний в июле 1963 года — многие наблюдатели считали этот конфликт «идеологическим»; и по сей день этот термин часто встречается в прессе. Однако в коммунистических делах идеология, история и политическая практика редко — если вообще когда-либо — бывают разделены. С самого начала китайско-советского разрыва уже существовали разногласия, касавшиеся национальных интересов, вопросов стратегии, внутренней и внешней политики, организации международного коммунистического движения и контроля над ним. С самого начала все эти факторы оказались предметом спора. А по мере его нарастания достижение компромисса становилось все более сложным, ибо в силу присутствия идеологического элемента в марксизме-ленинизме всякий спор о стратегии или тактике должен быть немедленно поднят на идеологический уровень.
На последнем всемирном коммунистическом совещании в Москве, в ноябре 1960 года, Хрущев, как известно из достоверных источников, заявил, что главный вопрос, стоящий перед совещанием, — это вопрос об «основном характере современной эпохи». Нам подобное заявление может показаться настолько оторванным от действительности, что мы можем считать его просто пустым звуком, но марксист-ленинец смотрит на дело иначе. Больше того, китайско-советские разногласия по данному вопросу включают в себя и обусловливают почти все остальные разногласия. Русские утверждают, что мировая система социализма «становится», а китайцы утверждают, что она «уже стала», основным фактором современной эпохи. В плане коммунистической стратегии это означает, что Хрущев счел возможным действовать в отношениях с Западом с меньшим риском, чем считал необходимым Мао — для достижения китайских целей. Москва считает, что нынешняя эпоха является главным образом эпохой ненасильственной победы социализма в мировом масштабе; Пекин же утверждает, что это прежде всего эпоха войн и революций.
Или возьмем другой пример, казалось бы, идеологического расхождения: русские утверждают, что теперь главными опасностями для международного коммунистического движения являются догматизм и ревизионизм (в частности, китайский); китайцы же подчеркивают, что опасность эта заключается только в ревизионизме (в частности, русском). Верно, что Хрущев и вообще русские пересмотрели марксистско-ленинское учение. Они провозгласили, что в мире произошло, как говорят марксисты, качественное изменение характера вооружений, имея в виду, в частности, разрушительность термоядерной войны. Они говорят, что теперь лагерь империализма разделился на «трезвые круги» (чьим лидером они называли президента Кеннеди) и «бешеных» (коих, по мнению Москвы, возглавляет сенатор Голдуотер). Из этого Советы делают вывод, что теперь война уже не является неизбежной и что поэтому ее следует избежать. Это в свою очередь ведет к другому советскому выводу, что «мирное сосуществование является генеральной линией коммунистического движения вплоть до окончательной победы социализма».
Китайцы тоже утверждают, что мирное сосуществование Желательно. Несмотря на недавние китайские ядерные испытания, Пекин не потрясает атомными бомбами, и это по многим причинам. Но китайцы говорят, что мирное сосуществование— это тактика, а не стратегия и что оно не должно мешать национально-освободительным войнам[19].
Китайцы обвиняют Советы в попытке добиться разрядки в советско-американских отношениях и, следовательно, в нежелании идти ради китайцев на существенный риск, в частности в вопросе о прибрежных островах и Тайване. Кроме того — и это с самого начала играло главную роль во всем конфликте,— китайцы обвиняют Советы в том, что те обещали дать им атомное оружие, а потом отказались от своего обещания. Китайцы обвиняют русских в антикитайской позиции в ряде Китайско-советских споров о границах, в частности по поводу Района Синьцзяна и долины реки Амур. Китайцы также обвиняют русских в поддержке антикитайских правительств, таких, как, например, индийское, которое возглавлял, по словам. Пекина, американский «империалистический агент» Неру, Русские отвергают все эти упреки и в свою очередь обвиняют Китайцев в национальном и расовом шовинизме.
Китайцы, как правило, подчеркивают важность поддержки Коммунистических партий и крайних радикалов в слаборазвитых районах, тогда как русские склонны поддерживать все «Национально-демократические элементы» (например, в Индии)[20]. Но если -судить по объятиам Чжоу Энь-лая -с марокканским королем Гассаном II и камбоджийским принцем Норо-Ао.мом Сиануком, то в этом отношении китайцы могут быть— К именно теперь это все чаще подтверждается — тактически более гибкими, чем русские. Далее, Москва склонна делать Упор на мирном и парламентарном переходе к социализму; Например, она поддерживает потенциально успешный курс Итальянской коммунистической партии. Частично русские стоят за мирное экономическое соревнование как главное средство победы социализма потому, что они могут слишком мно-го Потерять, если рискнут прибегнуть к более агрессивной тактике.
К середине 1963 года китайцы начали открыто критиковать всю внутреннюю политику Хрущева за недостаточность экстремизма, идеологически выражающуюся в лозунге «всенародное государство». Советы со своей стороны осудили «ле-вацко-оппортунистический авантюризм» китайского «большого скачка вперед».
Наконец — и это, пожалуй, самый серьезный вызов Китая, перед которым русские никак не могут отступить,— китайцы ставят под вопрос руководство и контроль над международным коммунистическим движением со стороны Советов, намереваясь в дальнейшем заменить его своим руководством[21]. Русские все еще пользуются поддержкой подавляющего большинства участников этого движения: недавно из восьмидесяти одной коммунистической партии шестьдесят пять заявили, что они на их стороне[22]. Китайцы, однако, отрицают, что решение большинства может их связать; они настаивают на единодушии, то есть на праве Китая наложить свое вето на любое решение международного коммунизма. Эго значит, что китайцы добиваются права настраивать других против нынешнего советского господства и подрывать его, пока Пекин не заручится поддержкой большинства компартий, после чего он, надо думать, будет настаивать на решении вопросов большинством голосов.
Теперь рассмотрим историю китайско-советского конфликта и попытаемся восстановить картину развития, хотя картина эта будет все еще неполной и даже не совсем верной. Резкое обострение китайско-советской полемики после подписания договора о запрещении ядерных испытаний в июле 1963 года привело как в Москве, так и в Пекине к обнародованию важных фактов из предыстории этого конфликта. Согласно китайским данным (что особенно показательно), китайско-советские разногласия приняли серьезный оборот еще весной 1956 года, сразу же после XX съезда КПСС. В то время Пекин укорял Хрущева за разоблачение Сталина, за преувеличенное подчеркивание идеи мирного нере-хода к социализму и мирного сосуществования (то есть за его политику разрядки напряженности в отношениях с Соединенными Штатами), за нежелание оказывать Китаю еще большую военную (атомную) и экономическую помощь, за расширение советского политического влияния в слаборазвитых районах (в частности, в Индии) и за настойчивое стремление проводить в жизнь такие решительные меры, как десталинизация, без предварительной консультации с Мао.
Осенью 1956 года Китай предпринял несколько попыток использовать трудности Советского Союза в его отношениях с Польшей и Венгрией, чтобы усилить свое влияние в Восточной Европе и в международном коммунистическом движении. Однако влияние Китая едва ли приобрело где-либо решающий характер. После революции в Венгрии китайцы, высоко оценивая значение запуска советского спутника в 1957 году, попытались добиться большей радикализации советской политики, особенно потому, что к этому времени непродолжительный этап «правой» пекинской политики («сто цветов») уступил место кампании против правых и крайне левому экстремизму. Этот новый и крутой сдвиг Китая влево, начавшийся в конце лета и в начале осени 1957 года, продолжается до сего времени.
В ноябре 1957 года в Москве состоялось международное Коммунистическое совещание. До сравнительно недавнего времени это совещание, как правило, расценивалось как соглашение между Москвой и Пекином против ревизионизма, в особенности против Югославии. Как бы то ни было, но на совещании Мао сказал, что лагерю социализма нужен свой лидер и таким лидером должен быть Советский Союз. Это один из Поразительных примеров того, как может меняться истолкование коммунистической терминологии, ибо если смотреть на Все в исторической перспективе, то теперь данная формулировка должна считаться антихрущевской. Мао намеренно употребил ее, чтобы не допустить сближения Хрущева с. Югославией и тем самым ослабить общую тенденцию советской политики к разрядке международной напряженности, чтобы таким образом усилить китайское влияние. Теперь китайцы обнародовали, что 15 октября 1957 года, то есть незадолго до этого совещания, Москва обещала Пекину «атомную помощь» в той или иной форме. Если бы этого не было, то вряд ли совещание в ноябре 1957 года могло привести к какому бы то ни было китайско-советскому соглашению[23]. Сейчас совершенно ясно, что ноябрьское совещание 1957 года вовсе не отражало подлинного согласия Москвы с Пекином; скорее, это было серьезным, хотя и не решающим китайско-советским столкновением.
Последующие события подтверждают данную точку зрения. В мае 1958 года китайцы возобновили нападки на Юго-слав.ию. Одновременно они приступили к созданию народных Коммун и начали свой «большой скачок вперед». Теперь можно сказать, что эти шаги были вызваны в большой мере тем, что китайцы не могли надеяться на получение широкой эко--номической помощи со стороны СССР, без которой быстрое развитие экономики Китая могло бы осуществиться только блят-одаря -применению самых крайних средств. В течение 1958 года русские, по-видимому, пытались усилить свое военное влияние в Китае, возможно, для того, чтобы добиться права советского контроля над атомными боеголовками, если бы таковые были переданы китайцам.
1959 год следует считать годом в истории советско-китайских отношений, когда «не стало возврата». В свете данных, ставших известными в самое последнее время, после лета 1959 года ни Москва, ни Пекин уже не рассчитывали на какую-либо возможность примирения; напротив, обе стороны допускали возможность полного разрыва. С тех пор их действия определялись главным образом желанием возложить ответственность за окончательный разрыв на-другую сторону и завоевать максимально возможное влияние в борьбе за руководство международным коммунистическим движением. Летом 1959 года, как и впоследствии, все более быстрое ухудшение китайско-советских отношений характеризовалось в первую очередь непрерывным нарастанием китайского наступления против советского влияния в коммунистических партиях и международных организациях коммунистического фронта. Это в свою очередь вызывало усиление советских контрмер с целью остановить и в конечном счете лишить эффективности китайское наступление.
Как нам теперь стало известно, в июне 1959 года Хрущев официально снял советское предложение об оказании атомной помощи Пекину[24]. В то лето он, судя по всему, безуспешно пытался войти в сделку с инакомыслящими членами китайского руководства, во главе с министром обороны маршалом Пын Дэ-хуаем, стремившимся либо заставить Мао изменить антисоветскую линию и экстремистскую внутреннюю политику, либо, если это не удастся, может быть, даже заменить его. Попытка Пын Дэ-хуаи была сорвана Мао Цзэ-дуном на пленуме, происходившем в июле — августе 1959 года[25]. К тому же времени окончательно потерпели крах советские попытки удержать китайцев от демонстрации своего превосходства над индийцами, в частности убедить их отказаться от плацдарма, который они завоевали в Ладакхе[26]. В сентябре 1959 года китайцы организовали первый крупный пограничный инцидент против индийцев, после чего русские вопреки всем попыткам китайцев отговорить их от этого официально объявили о своем нейтралитете в данном вопросе.
Все события 1959 года представляли собой одну из многих фаз китайско-советского конфликта, который, по крайней мере с 1959 года, циклически нарастал: сначала ухудшение отношений, затем их частичное улучшение и наконец новое, еще более резкое ухудшение. Как видно из вышесказанного, эти циклы были в действительности гораздо менее значительными, чем это могло тогда показаться. В основном тактические по своему характеру, они во многом касались проблемы Допустимого уровня открытой китайско-советской полемики и Не вели к важным изменениям в отношениях. По мере того Как с течением времени китайско-советские отношения все больше ухудшались, соперничество между Москвой и Пекином за влияние в международном коммунистическом движении усиливалось. Китайцы никогда не выступали инициаторами полного разрыва; напротив, Пекин хочет оставаться номинально в рядах коммунистического движения, чтобы использовать свое вето против враждебных действий русских, Усилить фракционную деятельность и постепенно привлечь большинство на свою сторону, расколоть отдельные коммунистические партии и создать новые коммунистические пар-тип, равно как и новые организации коммунистического Фронта под китайским контролем. Своими действиями они Все время толкали русских к мысли об официальном расколе.
Развитие конфликта с 1960 года и далее известно намного лучше, причем новые данные куда менее значительны, чем Данные, касающиеся предыдущего периода. Поэтому их можно изложить кратко. В апреле 1960 года Пекин опубликовал Серию статей, озаглавленных «Да здравствует ленинизм!», в которых были обнародованы идеологические разногласия. В июне 1960 года в Пекине на конгрессе Всемирной федерации профсоюзов впервые проявилась фракционная деятельность китайцев в международных коммунистических организациях. Позже, в том же месяце, на съезде румынской партии 8 Бухаресте Хрущев совершил свой первый открытый (но не-опубликованный) выпад против китайцев, что привело к ожесточенной полемике между ним и китайским делегатом Пын Чженем. Советы приняли также серьезные меры экономического давления на Китай, прекратили экономическую помощь и отозвали всех своих специалистов.
Возможно, что русские попытались (безуспешно) произнести государственный переворот в Тиране, чтобы свергнуть албанское руководство[27]. К 1960 году только одни албанские руководители явно присоединились к китайцам. К этому их побуждало то, что Ходжа, не без оснований, настолько страшился советско-югославского сближения, что именно в Китае он увидел идеального (и могущественного, и далекого) защитника Албании от Советского Союза, который, казалось, вновь идет к союзу с его смертельным врагом Югославией.
Московское совещание восьмидесяти одной партии в ноябре 1960 года сначала казалось сравнительно успешной попыткой компромиссного урегулирования китайско-советских разногласий: окончательное коммюнике носило явно просоветский характер. Но, как стало известно позднее, в действительности дело обстояло иначе. За резкой китайско-советской полемикой в Бухаресте (июнь) последовала еще более ожесточенная полемика в Москве (ноябрь). Здесь китайцы наотрез отказались согласиться с поддержанным Советами предложением о запрещении фракционной деятельности в международном коммунистическом движении. Советы отвергли китайское предложение о совместном китайско-советском директорате в этом движении, который официально узаконил бы китайские вето. Короче говоря, на Московском совещании в ноябре 1960 года китайско-советские отношения намного уху л шились.
После совещания непрерывное, хотя еще не публичное, ухулпент,е китайско-советских отношений было видно только из обострения советско-албанских отношений. С ноября 1960 гола по октябрь 1961 гопа было сравнительно немного советско-китайских опоро®. Поэтому с точки зрения указанной цикличности данный период можно считать периодом затишья. Китайско-советская полемика стала попросту более скрытой; сближение между Советским Союзом и Югославией активизировалось, а в течение весны и лета 1961 года—теперь это уже известно в подробностях — Советы продолжали безуспешно оказывать свое политико-экономическое давление на ощетинившуюся Албанию, которую защищал Китай. Таким образом, хотя с виду почти ничего не изменилось, на самом лр.ле произошло много событий. Это стало ясным, когда на XXII съезде КПСС, в октябре 1961 года, Хрущев публично осудил албанцев (с чем Чжоу Энь-лай опять же публично не согласился) и когда и декябпе Москва разорвала дипломатические отношения с Тираной[28].
На XXII съезде Чжоу Энь-лай сделал еще больше: после своей проалбанской речи[29] он возложил на могилу Сталина венок с надписью «Великому марксисту-ленинцу И. В. Сталину» и немедленно уехал в Пекин. После этого Хрущев удалил тело Сталина из Мавзолея. Резкая кампания против албанцев—не только со стороны Советов, но и многих других Коммунистических партий — достигла своей высшей точки в Декабре 1961 — январе 1962 года. Потом — видимо, опять в силу цикличности — нападки ослабли.
Теперь мы знаем то, чего не знали тогда: поскольку и китайцы, и русские хотели показать, что они против разрыва (которого они действительно не желали, но ожидали), а также в связи с примирительной инициативой со стороны некоторых других коммунистических партий весной 1962 года произошел новый китайско-советский обмен мнениями по вопросу о созыве нового международного коммунистического совещания. Этот обмен мнениями не только ни к чему не привел, а лишь еще больше обострил китайско-советские отношения.
Однако он вскрыл детали в тактических позициях обеих сторон. В то время условия китайцев оставались неизмененными. Они поставили ясные и узкие рамки для переговоров и учитывая неизбежную реакцию Советов, еще дальше двинули конфликт к полному и явному разрыву. Во-первых, Пекин требовал прекращения открытой полемики. (Это не было существенным препятствием; в принципе всегда необходимо стремиться к прекращению полемики.) Во-вторых, китайцы требовали проведения двусторонних и многосторонних переговоров. Это означало, что встречаться должны не только китайцы и русские, но и представители других партий. Особенно трудным для русских было последнее китайское условие: они ставили вопрос о «нормализации» советско-албанских отношений и требовали, чтобы русские проявили инициативу в этом вопросе. Это значило, что Хрущев должен был отправиться в «албанскую Каноосу». Можно также предположить, что китайцы настаивали на сохранении в силе отлучения югославов, провозглашенного в Заявлении, принятом в ноябре 1960 года. Иными словами, они добивались от Хрущева отказа от сближения с Тито. Советские условия сводились к следующему: во-первых, прекратить открытую полемику; во-вторых, провести двусторонние (или, если необходимо, многосторонние) встречи, хотя на этом этапе русские предпочитали немедленно созвать международное совещание; и, наконец, безусловно, пересмотреть ноябрьское Заявление 1960 года, объявить, что догматизм, а не ревизионизм (т. е. Мао, а не Тито) представляет собой главную опасность для международного коммунистического движения.
В течение лета 1962 года китайско-советские отношения продолжали ухудшаться. Акции Москвы носили первоначально чисто организационный характер, и это не удивительно (любое сильное реформистское движение предпочитает подобную тактику). К ним относились активизация сближения с Югославией и более тесная многосторонняя интеграция в рамках СЭВа. Менее сильные, но и более ортодоксальные китайцы сосредоточили свои усилия главным образом на идеологических шагах, в частности они опубликовали серию антисоветских статей. Весной и летом 1962 года советско-югославское сближение продолжалось, и к сентябрю Москва и Белград достигли почти полного публичного соглашения по внешнеполитическим и организационно-партийным вопросам, хотя еще не договорились по идеологическим проблемам. Кроме того (как мы узнали год спустя), в апреле и мае 1962 года в Синьцзяне вспыхнули серьезные волнения, в результате которых около 50 тысяч казахов и уйгуров бежали через границу в Советский Союз, где их дружелюбно приняли, что еще больше разъярило китайцев. Далее, русские приняли Внешнюю Монголию в СЭВ и заняли более благоприятную позицию по отношению к Общему рынку.
Тем временем китайцы готовились к пограничной войне с Индией, которая с 1959 года пыталась вернуть территории, в частности в Ладакхе, оккупированные китайцами в 1955— 1959 годах. В течение 1962 года китайцы официально предупреждали индийцев, что будут сопротивляться попыткам последних вытеснить их. 12 октября Неру заявил, что Индия намерена изгнать китайцев силой оружия, но фактически ничего не сделал, пока 20 октября китайские войска не перешли в наступление в Ладакхе и не напали на северо-восточные пограничные посты. Итоги китайского нападения в Индии оказались почти целиком благоприятными для китайцев. В результате этого нападения индийская коммунистическая пар тия раскололась, и ее промитайская фракция стала приобретать все большее влияние. После некоторых колебаний, вызванных кубинским кризисом, Советский Союз занял с виду нейтральную, но фактически (как справедливо отмечали китайцы) проиндийскую позицию. Наконец, китайское нападение на Индию привело к значительному обострению китайско-советского конфликта, и особенно потому, что оно совпало по времени с кубинским кризисом.
Видимо, кубинский «ракетный кризис» в октябре 1962 года был поспешной и рискованной попыткой Советов замедлить быстрорастущее американское стратегическое превосходство в неуязвимых ядерных средствах ответного удара или даже превзойти Америку в этом отношении. Кубинский кризис усилил китайско-советские разногласия, ибо китайцы видели в нем подтверждение их мнения, что Хрущев стремится к сближению с Соединенными Штатами за счет Китая и Кубы. Этот кризис также вскрыл серьезные советско-кубинские разногласия, отодвинутые на задний план недолговечными соглашениями между Хрущевым и Кастро. После кризиса кубинцы временно заняли нейтральную позицию в отношении китайско-советского конфликта[30].
Явное обострение китайско-советского конфликта вследствие китайско-индийского и кубинского кризисов привело в Начале 1963 года к быстрому ухудшению отношений между Москвой и Пекином. Китайско-советская идеологическая полемика становилась все более активной, ясной, широкой и язвительной. Пять съездов коммунистических партий в Европе, инсценированных Москвой с целью оказания давления на Китайцев, завершились сценой, разыгравшейся на восточно-ГеРмайском съезде в январе 1963 года, на котором выступление китайского делегата было сорвано другими делегатами, Качавшими топать ногами в знак протеста[31]. Визит Тнто в Москву в начале 1963 года еще больше укрепил советско-к^ославекие отношения, еще больше разжег ярость китайцев.
Однако весной 1963 года циклический характер конфликте сказался вновь. Китайско-советский обмен мнениями в Аврале — июле привел к июльской встрече 1963 года, однако полемика так обострилась, что встреча была заранее обречена на провал. Русские обвинили китайцев в стремлении избавься от Хрущева. Китайцы заявили, что мировое коммунистическое движение на грани раскола. Они поставили вопрос о китайско-советской границе; они заявили, что русские стремятся господствовать над всеми коммунистическими партиями («размахивая дубинкой»); и, наконец, в соответствии со своими расистскими взглядами они утверждали, что центры мировой революции фактически находятся в Азии, Африке и Латинской Америке — в районах, добавляли они, где Советский Союз продает интересы национально-освободительной борьбы американскому империализму[32]. Китайцы настаивали на свободе фракционной деятельности и на своем праве вето на всех будущих международных коммунистических встречах. Оки также продолжали требовать, чтобы русские извинялись перед албанцами и чтобы югославы были «отлучены» как американские агенты. Мао отказался поехать в Москву, но оказал, что Хрущев, если захочет, мог бы приехать в Пекин. Русские со своей стороны открыто заявили о своем намерении пересмотреть ноябрьское Заявление 1960 года, чтобы заклеймить Мао, а не Тито как главную опасность для международного коммунизма. Таким образом, еще за несколько месяцев до китайско-советской встречи в июле 1963 года она уже была обречена на срыв. В этот же период китайцы активизировали свои усилия по подрыву международных организаций коммунистического фронта, по созданию подконтрольных им афро-азиатских организаций и по формированию или поддержке антисоветских коммунистических партий и групп. «Нейтралистские» коммунистические страны, которые стремились балансировать между русскими и китайцами, постепенно были вынуждены определить свои позиций. Так, в мае 1963 года Северный Вьетнам встал (хотя и не полностью) на сторону китайцев. Тито усилил свою антикитайскую деятельность. Кастро вновь стал просоветским. Удивительно было, что Румыния успешно выступила против Советского Союза по вопросу о многосторонней экономической интеграции в рамках СЭВа и, оставаясь просоветской, начала заигрывать с китайцами.
14 июня, за две недели до китайско-советской встречи, китайцы опубликовали письмо русским, состоящее из двадцати пяти пунктов[33]. Оно явилось идеологической платформой для раскола, развернутой и недвусмысленной атакой на внутреннюю и внешнюю политику, проводимую Хрущевым после смерти Сталина, и тем самым претензией на замену русских в руководстве международным коммунистическим движением. В то же время произошел ряд китайско-советских дипломатических инцидентов.
В июле 1963 года, когда в Москве еще продолжалась китайско-советская встреча, между Востоком и Западом начались переговоры о запрещении ядерных испытаний. Китайско-советские идеологические разногласия усилились. 14 июля русские выступили с Открытым письмом, полностью отвергавшим китайскую идеологическую платформу. Из письма стало ясно, что участникам совещания не удалось сгладить разногласия.
Провал встречи и подписание договора о запрещении ядерных испытаний дали повод к ряду новых, открытых и резких полемических столкновений. С точки зрения полного отказа от иносказательности и прямоты осуждений, пожалуй-наиболее типичным было китайское заявление, что подписание Москвой договора о запрещении ядерных испытаний является предательством международного коммунистического Движения. Китайцы огласили суть и детали вопросов о границах и об атомном оружии. В международном коммунистическом движении резко усилилась их фракционная деятельность. Стало ясно, что там, где Китай не в состоянии поставить под свой контроль существующие коммунистические Партии, он намерен создавать новые. Китайцы также приступили к печатанию многочисленных пространных и резких статей против Советского Союза.
Следующим важным эпизодом была неудачная советская Попытка созвать в сентябре—октябре 1963 года международное коммунистическое совещание с целью «отлучения» китайцев. Русские убедились, что только «отлучение» сможет устранить опасность непрерывной и все усиливающейся подробной деятельности китайцев. Хотя в сентябре и октябре Русские еще не использовали весь свой авторитет для достижения этой цели, они все же перепечатали в «Правде» резолюции небольших коммунистических партий (например, португальской и парагвайской) с призывом «исключить» китайцев. Но эти попытки не дали эффекта, и русские отменили совещание. 25 октября Хрущев заявил, что полемику следует Прекратить и что вопрос о международном совещании не Представляется жизненно важным. Он поступил так, по-видимому, в значительной степени потому, что три коммунистические партии—польская, румынская и итальянская — открыто выступили с возражениями против «отлучения» китайцев. Делали они это, видимо, потому, что подобное «отлучение» По советской инициативе со временем могло бы обернуться против них самих. Этот инцидент — он имеет большое значение для международного коммунизма — был первым случаем, когда вполне ясный (хотя и не явно выраженный) советский план был отставлен (пусть временно) под нажимом других просоветских коммунистических партий. Через несколько месяцев русские, можно предполагать, предложили китайцам возобновить советско-китайские переговоры. Однако Пекин еще больше усилил свою всемирную фракционную деятельность и в конце марта 1964 года прямо потребовал смещения Хущева и созыва международной конференции коммунистических партий с целью пересмотра ноябрьского Заявления 1960 года[34]. В июле 1964 года Мао дошел до того, что обвинил русских в незаконной оккупации как восточноевропейской, так и японской территорий[35]. Это обвинение было явно рассчитано на разжигание территориальных споров между социалистическими странами, чтобы поставить русских в затруднительное положение. Русские ответили на это новыми, пространными полемическими выпадами против китайцев, новым призывом к международному совещанию[36], а также сообщили, что китайцы еще в 1954 году предложили им совместно решить судьбу Монголии[37]. Однако вновь стало очевидным неодобрительное отношение румын, итальянцев, поляков и кубинцев к предлагаемому совещанию. А падение Хрущева осенью 1964 года — отчасти ускоренное спорами о том, какую применять тактику против Мао, — еще больше понизило шансы на успех подобного совещания, уже обреченного на провал.
Таким образом, русские коммунисты стоят перед очень серьезной проблемой. Если говорить об ее идеальном решении, то оно попросту невозможно. Постоянную дилемму русских можно сформулировать следующим образом: при сложившейся международной идеологической ситуации сверхдержава, имеющая дело со строптивым и могущественным союзником, должна либо подчинить его себе, либо «отлучить». Как же могут русские добиться этого, если поведение Китая остается по-прежнему вызывающим, а советский контроль над младшими партнерами настолько ослаб, что эти партнеры не встанут на их сторону? Но в то же время как могут русские отказаться от этого, если в противном случае уже ослабевший контроль над этими союзниками станет еще более слабым?
ПОЛЬША
Недавно посетившие Восточную Европу англичанин и канадский профессор отметили, что Польша — коммунистическая Страна, но с некоторым отличием[38]. В большинстве областей Это отличие ей на руку. Несмотря на заметное ограничение Лободы, существовавшей в Польше в 1956—1957 годах, культурные связи с Западом прочны, а продолжающийся культурный обмен распространился теперь и на студентов. Западные радиопередачи больше не глушатся.
Хотя Польша отличается от других стран Восточной Европы, контролируемых Советским Союзом, отличие это постепенно уменьшается, что объясняется медленными и неуловимыми переменами, происходящими как в Польше, так и в других странах-сателлитах. В начале 60-х годов режим Гомулки продолжал отступать от завоеваний незавершенной Революции в октябре 1956 года—той революции, которая подавила Гомулку на пост первого секретаря Центрального Комитета правящей Польской объединенной рабочей партии. И все же, несмотря на все большее ожесточение полицейского режима, Польша осталась более свободной, чем другие страны, живущие под советским контролем. Впрочем, Венгрия и Румыния быстро нагоняют ее. Всеобщий страх, характерный для эры Сталина, не возродился, хотя и шло постепенное восстановление власти тайной полиции и применялись все более жестокие репрессии против интеллигенции.
Поделиться книгой: