— Как для всего живого, — ответил Павел. — Потому и не состоялся пока что повторный прилет. Больше того, они, посети­тели Земли, может, вообще еще на пути к своему дому.

— Ага, — насмешливо сказала Валя, снова вспомнив скрыт­ность Павла, — их день — наш век. Хватит витать в пространст­ве, астрономы, — она взглянула на часы. — Зайди, Павлик, к нам. Посидим немного на прощание.

В уютной гостиной Гуща огляделся, словно был здесь впер­вые. Каждая вещь в этой комнате сегодня вызывала у него печаль, напоминала о скорой разлуке с Валей. Чтобы как-то избавиться от этого ощущения, сел за пианино, пробежал пальцами по кла­вишам. По комнате поплыла мелодия, знакомая, соответствую­щая настроению.

— Ты что играешь? — Валя заметила его задумчивость, ре­шила проверить догадку.

— А? — спохватился Павел. — Да вот...

— «Лунная соната», — улыбнулась Валя. — Снова ты вита­ешь в космосе.

Гуща посмотрел на девушку, не понимая.

А Витя упрекнул:

— Заладила — мысли... соната... космос. Не можешь ты по­нять, что такое настоящая увлеченность!

Обычно Вале нравилось, что Павел для ее брата — самый ав­торитетный человек. А теперь это почему-то вызвало раздраже­ние, показалось, будто Павел принадлежит уже не только ей. Она сердито сказала:

— Детям пора спать.

Витя, как бы не слыша, перетащил свой стул к пианино.

— Павел Константинович, — он положил ладони на клавиши, чтобы тот не заиграл опять, — вы уверены, что они прилетали к нам?

Павел повернулся к юноше:

— Если серьезно, не думаю... Точнее, не уверен. Но очень хочу, чтобы это было правдой!

— А я уверен — были! — в голосе Вити звучали волнение, уверенность, упорство. — Просто люди еще многого не пони­мают в истории Земли. А я, — он даже привстал, увлеченный мыслью, — хоть на Марс, хоть куда дальше полетел бы, лишь бы встретиться с инопланетянами. И не посмотрел бы, что космические корабли пока несовершенны. Такая цель стоит лю­бых испытаний.

— Подрасти, — буркнула Валя, но взяла себя в руки и доба­вила спокойнее: — А тем временем и полет к Марсу перестанет быть проблемой. Так, Павлик?

Павел наклонился над пианино, отодвинул локтем руки Вик­тора, повторил заключительный аккорд сонаты. Потом сказал, не поднимая глаз:

— На Марс... Думаю, это уже скоро.

— Слышишь? — Витя радостно посмотрел на сестру.

— Чем бы дитя ни тешилось... — ничего такого Павел не сказал, а Валю снова охватила тревога. Было в его словах что-то недосказанное, затаенное. У нее мелькнула догадка, и Валя спросила: — Твой отъезд, Павлик, связан с этими легендами о пришельцах?

Павел подумал и кивнул головой.

Больше к этой теме они в тот вечер не возвращались.

III

Ожидание важной перемены в жизни, наверное, не проходит бесследно для любого человека. Даже самого сильного духом. Павел очень переживал. Известие от руководителя экспедиции свидетельствовало, что кандидатура его, Павла, видимо, идет первой в списке претендентов. Если ничего необычного не про­изойдет, полетит он. И, как говорили в среде космонавтов, — на Марс. Быть первым — большая честь, большая ответственность. Но, стоя у окна в своей квартире, глядя в темную ночь, Павел ду­мал не о славе. Человек достиг Луны, уверенно осваивал ее. По­леты в космос стали чуть ли не будничным делом. Да, не каждый раз это обходилось без жертв. Он хорошо помнил имена тех, кто не вернулся на Землю. А Марс — это уже далекий космос.

Пока не рассвело, Павел стоял и думал. Нет, он не боялся. Пе­ред собой он не утаил хотя бы след этого ощущения. Страх — не то слово, которым сейчас определялось его душевное состоя­ние. Побывать на другой планете! Это не пугало, а привлекало. Мысль о том, что можно погибнуть, если и мелькала, то где-то на самом дальнем плане, как один из возможных вариантов. Главной была цель. Как, наверное, и для тех, кто когда-то открывал не­известные материки, ядерную реакцию в атомном котле, первым поднимался в космос на корабле «Восток»... Ими руководила без­граничная любовь к науке и человеческая жажда жизни. И если кто-то из них не доходил до конца, то не потому, что по своей воле останавливался на полпути. Этих людей из седла выбивала лишь смерть. Она одна могла теперь остановить и Павла. А это для него означало лишь, что он не выполнит порученное дело. Павел был молод, полон сил и энергии, и мысли его устремля­лись в будущее, в жизнь...

Утренняя заря расплывалось на небе, гасли звезды. Начи­нался новый день, а с ним новая пора в судьбе Павла. Он до­ждался момента, когда в последний раз ему мигнула золотистая красавица Венера, и пошел в ванную. Холодный душ освежил, бессонной ночи будто и не было. Вернулись бодрость, хорошее настроение.

Двадцать минут в дороге, и рейсовый самолет сел в москов­ском аэропорту. Перескакивая сразу через несколько ступенек, Павел сбежал по трапу. Свой небольшой чемоданчик он не сда­вал в багаж и, не дожидаясь остальных пассажиров, направился к выходу.

— Павел Константинович! — кто-то тронул его за локоть.

Гуща оглянулся. Перед ним стоял Степан Васильевич Бурмаков. Высокий, подтянутый, с тронутой сединой пышной шевелю­рой, с внимательными и доброжелательными глазами — он был кумиром Павла. И не только его. Наверное, вся молодежь была влюблена в этого знаменитого человека.

Несколько мгновений они глядели друг на друга, будто прове­ряя свои ранние впечатления, потом Бурмаков подал руку. Руко­пожатие было сильным, дружеским, улыбка искренней, распола­гающей. Павел снова порадовался, что будет работать, осваивать космонавтику вместе с ним.

В машине Бурмаков расспрашивал Павла про его новые, еще неопубликованные работы. Он, оказывается, хорошо знал, чем занимается научный сотрудник Гуща, следил за его исследова­ниями, и Павла это весьма устраивало. Он отвечал, не слишком, однако, детализируя, лишь по самой сути, потому что понимал: главный разговор будет позже.

Москву объехали по большому кольцу, и вскоре Бурмаков по­вернул на шоссе, ведущее к Звездному городку. Машина мчалась со скоростью за двести километров. Деревья на обочинах слива­лись в сплошную коричнево-зеленую стену. Эта картина успока­ивала Павла, смиряла его возбуждение, нетерпеливость, гасила ненужные мысли.

Восемьдесят километров шальной гонки, и они оказались у въезда в городок. Электроника подняла шлагбаум. Дальше ехали медленнее. Вокруг шумел густой сосновый бор. Бурмаков опус­тил стекла, и Павел учуял смолистый запах нагревшейся хвои. Подумалось, что здесь, наверное, живется и работается очень хорошо. Наконец подъехали к небольшому белому кирпичному коттеджу.

— Ваша резиденция, — сказал Степан Васильевич, — на­деюсь, понравится. Разбирайте багаж, отдыхайте, если устали. Я зайду за вами позже.

Жилье имело, кажется, все, чтобы человек чувствовал себя удобно, уютно. Просторная, полная чистого лесного воздуха гостиная обставлена мягкой мебелью, стеллажами с книгами. Те­левизор, радиоприемник, на специальной полочке рядом с крес­лом и журнальным столиком размещался видеотелефон. Поль­зоваться всем этим было очень удобно и просто. Не вставая с кресла, можно, нажав соответствующую клавишу на пульте, по­слушать или посмотреть передачу, поговорить по видеотелефону, получить с полки нужную книгу или, наконец, стакан холодной воды. Так же было и в спальне. Минимум усилий — максимум удобств. А Павлу вдруг стало досадно. Хотелось, чтобы здесь все было более простым, чтобы жизнь в лесу все-таки отличалась от пребывания в кабине космолета. Было в Павле нечто такое, что Валя называла консерватизмом. А он, готовясь покинуть Землю, считал, что не имеет права расслабляться и должен воспитывать в себе аскетизм.

Бурмаков догадался, что комфорт в коттедже впечатления на нового жильца не произвел, и улыбнулся:

— Поверьте, коллега, когда-нибудь вы оцените созданные здесь условия. А теперь, извините, я временно вас покину

Новые обстоятельства, необходимость доказывать вскоре свое право на участие в экспедиции, а пока что вынужденное ожида­ние — все это будоражило Павла, не давало сидеть на месте. Он походил по комнатам, полистал несколько книг, даже включил телевизор. Наверное, передача была интересная — репортаж с подводной океанской станции. А он, глядя на экран, поймал себя на том, что не улавливает сути событий. И тогда выключил телевизор и вышел из коттеджа.

Солнце уже клонилось к западу, но все еще было жарко и даже в тени крон крутых корабельных сосен не ощущалось прохлады. Павел отыскал заросшую тропинку и углубился в чащу.

Опушка скоро кончилась, началось мелколесье — заросли мо­лодых березок и ольхи. Ветки хлестали по лицу, царапали руки. А Павел все шел и шел, пока не набрел на спокойное, поросшее лилиями лесное озеро. Он зашагал по травянистому берегу. Под ногами пружинило, как на высохшем торфяном болоте, в непод­вижном воздухе стоял терпкий запах прошлогодних листьев — наверное, вчера или позавчера здесь был дождь и лес не успел еще просохнуть.

В том месте, где из озера вытекала маленькая прозрачная ре­чушка, Павел остановился. Около истока кто-то смастерил ша­лаш, рядом привязал лодку. Павел сдвинул с места лодку, вставил в уключины весла и внезапно вспомнил, что еще два дня назад собирался с Валей махнуть на Браславщину. На сердце стало тяжело. Так и не отплыв, он выскочил на берег, подтянул лодку к столбику и, не разбирая дороги, прямо направился домой.

— Волнуешься? — Бурмаков уже ждал его.

Павел подумал, что этот человек умеет смотреть собеседнику в душу, и честно ответил:

— Не люблю неопределенности, ожидания.

Степан Васильевич сочувственно выслушал, сказал:

— Я сам был такой. А будет ведь минута, Павел Константино­вич, когда вы даже сегодняшний, невеселый, может, для вас день вспомните как один из самых дорогих и любимых. — Он провел Гущу в гостиную, усадил в кресло, сел сам напротив. — А что ка­сается неопределенности, то она для всех. За исключением разве одного: «Набат», так будет называться наш планетолёт, стартует точно в назначенное время.

Павел пристально посмотрел на Бурмакова, ища на его лице волнение, беспокойство, однако ничего не заметил. Степан Васи­льевич задумчиво перебирал пальцами листики черемухи, навис­шей над открытым окном.

— Завтра, пожалуй, нам уже некогда будет любоваться красо­той Земли, — помолчав, сказал он. — А потом... Если сбудется наша мечта, сможем только вспоминать ее. Это будут самые до­рогие воспоминания.

Павел почувствовал недовольство собой. Степан Васильевич вынужден второй раз говорить ему прописные истины. Что-то распустился он, будущий космонавт Гуща. А Бурмакову он верил. Степан Васильевич был одним из тех, кто побывал в длительной экспедиции на Луне, и приятно, что он уже не отделяет себя от него, Павла.

IV

Для человека любой эпохи путешествие в космос всегда будет романтикой. Потому что очень долго человек не мог вырваться из объятий земного притяжения. Однако, пожалуй, только тот, кто побывал в пространстве, скажет, что, кроме романтики, есть еще тяжелая, будничная работа, которая начинается с самого первого дня подготовки к полету.

Свою первую ночь в космическом городке Павел, как и нака­нуне в Минске, спал плохо — тревожные мысли лезли в голову. А позже он засыпал уже, чуть коснувшись подушки. И неделя, как и предсказывал Бурмаков, промелькнула как одни сутки.

Опутанный проводами с различными датчиками, Павел часами то лежал неподвижно, то, наоборот, выполнял специальные уп­ражнения, давая серьезную нагрузку мышцам и сердцу, то сидел за столом и делал сложные расчеты. Его поведение и состояние ре­гистрировались сложными приборами, изобретенными в последнее время и способными за сравнительно короткий срок определить со­стояние организма. Наконец Павел, видимо, удовлетворил требова­ния придирчивых врачей, так как однажды, когда он решил уже, что исследованиям его здоровья не будет конца, они сказали:

— Годен!

После этого, если не случится ничего непредвиденного, Па­вел мог считать себя членом экипажа «Набата».

Довольный, Павел вернулся в коттедж. Впереди был первый за долгое время свободный вечер: делай что хочешь, занимайся чем желаешь. Павел сел в кресло, откинулся на спинку. Можно было позвонить Вале. Однако, подумав, он решил, что завтра все равно будет в Минске. То-то будет для нее неожиданность, кото­рая, может быть, сгладит впечатление от второго сюрприза, не слишком веселого — известия о скором отлете. Павел полулежал, как в самолетном сиденье, и удивлялся себе. Откуда-то надвину­лась вялость, усталость, что-то похожее на апатию. Пожалуй, это была нормальная реакция нервной системы на длительную трату энергии. Но ум не хотел мириться с тем, что он — очень сильный и выносливый человек так быстро сдался. Пересиливая себя, Павел встал и вышел на улицу.

Близился вечер. Все вокруг покрывалось едва уловимой дым­кой то ли надвигался туман, то ли смеркалось. Лес затихал, темнел. Павел бродил долго, пока не загудели ноги. С удоволь­ствием дышал прохладным, настоянным на смоле и травах ноч­ным воздухом. Вернулся домой, когда до рассвета оставалось часа два-три.

Он не сразу зажег свет, а какое-то время постоял у открытого окна. На западе, там, где село солнце, все еще светилась бледная полоска, будто небо в эту короткую летнюю ночь совсем не со­биралось темнеть, хранило мостик между вчерашним и новым днем. И солнце вскоре взойдет. Таков закон. Здесь, на Земле. Ведь для него, космонавта Гущи, наступает время, когда солнце не бу­дет ни заходить, ни всходить...

Незнакомая ранее печаль встревожила сердце. Еще не поки­нув Землю, Павел неожиданно для себя переживал близкое рас­ставание с ней. А что будет там, в пространстве? Он закрыл окно. Спать не хотелось, и Павел стал искать, чем бы заняться, чтобы в голову не лезло лишнее. Но тут в дверь постучали. Можно было, не сходя с места, отдать приказ автомату, и тот открыл бы двери перед поздним гостем. Но Павел был рад визитеру и поспешил в прихожую.

— Войдите!

Это был Бурмаков.

— Не пеняйте, что я несвоевременно, — начал он оправды­ваться, переступив порог. — Но по себе знаю — вам сегодня не до сна. Да и повидаться хочется. Завтра буду очень занят...

— Очень вам рад, — Павел действительно лучшего посетите­ля и не ожидал. — Вы проходите, проходите, прошу вас.

— В общем, если не возражаете, — сказал Бурмаков, — то я за вами. Нет, нет, семья тоже не спит. Поедем ко мне, кое-что обсудим. Это близко. Сегодня как раз окончательно утвержден маршрут, высказаны новые предложения о составе экспеди­ции.

— Я готов. — И сердце Павла, которое не реагировало на са­мые большие нагрузки, вдруг зачастило.

Бурмаков жил с семьей тоже в лесу, в похожем коттедже, только двухэтажном. Рабочий кабинет был под самым потолком и имел отдельный выход.

— Сначала дела, а потом познакомлю вас со своими, — пока­зывая на кабину лифта рядом с лестницей, он улыбнулся: — На­верное, это единственный вид технического прогресса, который я не хочу признавать, если, конечно, не очень высоко взбираться. И то время жалею, а не ноги.

Они поднялись в просторный уютный холл. Степан Василь­евич подвел Павла к столу, заваленному бумагами, чертежами, схемами.

— Разбирайтесь, если получится. Я сейчас.

Павел посмотрел, подумал, что в таком хаосе и сам хозяин, видимо, концов не найдет, и не стал копаться, потому что не пред­ставлял, что искать. А кабинет ему понравился. Настоящий каби­нет ученого-непоседы, космического бродяги.

На стенах было много картин и фотографий, в основном на космические темы. На них можно было проследить всю историю отечественной космонавтики — от первых кораблей класса «Вос­ток» и «Союз» до поздних орбитальных станций и планетолётов. Не было только снимков самого последнего корабля, «Набата». Наверное, он появится здесь тогда, когда Степан Васильевич сам побывает на нем в пространстве.

Большинство этих кораблей Павел видел в натуре, остальные в рисунках, чертежах, так что ничего нового фотографии ему не говорили. А вот снимки самого Бурмакова заинтересовали. Их было немного. В кабине космического корабля. Во время выхода в открытый космос. На Луне. Через скафандр и гермошлем мно­го не разглядишь. И Павел попытался представить себе Степа­на Васильевича в тех необычных условиях. Высокий, сильный, стройный, он на фоне пустынных лунных пейзажей выглядел настоящим великаном. Да, впрочем, так оно и было. Человек, который свободно ходит по чужой планете, не может не быть величественным, мощным, умным. А Бурмаков пробыл на Луне только во время последнего полета три недели. Но он не был там экскурсантом. В глубоком кратере Моря дождей нашел минерал, который послужил сырьем для отличного топлива двигателей «Набата». Именно поэтому и стала возможной эта экспедиция на Марс.

Пока Павел осматривался, хозяин сбегал на другую половину, предупредил жену, что придет не один. Вернувшись, сел рядом с гостем.

— Сначала я кое-что расскажу, а потом уже отвечу на ваши вопросы, Павел Константинович, — он помолчал, становясь на глазах серьезнее, словно мысленно перенесся в рубку «Набата». Заговорил, однако, мягко, доброжелательно: — Вы, конечно, зна­ете, что мы пойдем к Марсу. Старт состоится в ноябре, чтобы где-то в апреле оказаться на орбите Марса. В это время расстоя­ние между нашими планетами будет кратчайшим. Нам предстоит изучить местность в районе, обозначенном на картах Марса как озеро Солнца. Более конкретный план определим во время облета планеты и после высадки разведывательной ракеты с людьми.

Павел слушал и удивлялся будничности этого разговора. Дело шло о путешествии за миллионы километров, о совершенно ином, неземном мире, а Бурмаков и он сам воспринимают это как нечто обычное, словно корабли в дальний космос стартуют каж­дый день. «Ну, Степан Васильевич, — думал Павел, — деловит потому, что может как-то предвидеть, что их на Марсе ожидает. А он, Павел, откуда у него спокойствие? А может, человек всег­да волнуется только до определенной границы и, когда будущее становится ясным, голова начинает работать в другом направле­нии — как справиться с поставленной задачей? И тогда собствен­ная личность отступает на второй план».

— Сначала, — продолжал Бурмаков, — намечалось, что в эки­паже будет два человека. Однако совсем недавно выяснилось, что вспомогательная техника, десантные средства будут более мощ­ными. Да и «Набат» может взять на борт больше людей. Решено в ближайшие годы построить еще несколько кораблей такого класса с тем, чтобы направить их уже к более далеким планетам. Понадобятся экипажи умелых, опытных пилотов, штурманов, бортинженеров, и костяк этих космонавтов составят те, кто побы­вал в пространстве. Но таких пока недостаточно. Есть предложе­ние учить молодежь из нынешних курсантов космоклубов. Таким образом, может случиться, что с нами отправится стажер.

— Ого! — Павел не удержался. — Человек начинает разгова­ривать с космосом на равных!

— Хватит нам быть новичками, — суровое лицо Бурмакова прояснилось, разгладились морщинки, в глазах вспыхнули задор­ные огоньки.

Впервые Павел услышал о Бурмакове, когда учился в шестом классе. Естественно, отважный покоритель космоса, о котором много писали газеты, передавали телевизионные станции, ра­дио, за подвигами которого следила вся Земля, ему, мальчику, в то время казался взрослым, если не сказать пожилым, чело­веком. Это первое детское впечатление сохранилось и потом. Из мальчишки он, Павел, превратился в двадцативосьмилетне­го мужчину — того же возраста, в котором Бурмаков впервые стартовал в космос, а все равно смотрел на него, как на старшего и мудрого, как на отца. А сейчас, глядя на помолодевшего вдруг Степана Васильевича, подумал, что ему еще далеко до старости. Если бы не рыжеватая бородка клинышком, выглядел бы Бурма­ков рядом с ним почти ровесником.

— Сделаны и первые шаги, — огоньки не угасали в тазах Бурмакова. — Комиссия, я тоже в ней работал, отобрала десять кандидатов — выпускников средних школ страны. Если интерес­но, вот список. Согласие родителей получено.

Павел протянул руку, взял лист с фамилиями, адресами и дру­гими необходимыми сведениями о будущих космонавтах. Он не надеялся среди них найти знакомых, так как вряд ли об этих юно­шах слышали сами члены комиссии. Космоклубов было много, а курсантов вообще уйма, и личное знакомство произойдет сей­час, после предварительного выбора. И вдруг Павел широко рас­крыл глаза. Пятым в списке был... Витя Осадчий, Валин брат!

— Что вы можете сказать об Осадчем? — Павел вздрогнул — Степан Васильевич словно читал его мысли.

— Брат моей невесты, — Павел немного растерялся и даже покраснел.

— Знаю, — кивнул Бурмаков.

— Я могу быть необъективным, — возразил Павел. — Мне он нравится. Умный, веселый. Лучший физик и математик школы. Чемпион республики по многоборью, хотя что я повторяю, это же есть здесь, — показал он на список. — А вообще, выбор удач­ный, — помялся, но добавил: — Я думаю, что неплохо было бы иметь его товарищем в полете.

— Понимаю, — Бурмаков забрал список, пробежал глазами по фамилиям. — Я говорил с ним. Впечатление хорошее.

Конечно, Павлу очень хотелось, чтобы именно Витя Осадчий был с ними, однако более Бурмакову ничего не сказал. Это решит ко­миссия, строго взвесив все «за» и «против». И он переменил тему:

— Степан Васильевич, я изучил, кажется, все гипотезы о до­исторических пришельцах.

— Прекрасно. Мы дали вам несколько дней, чтобы вы могли своими глазами посмотреть те древние заметки...

— Неужели вы тоже...

— Уверен, что на Земле были инопланетяне? Пожалуй, нет. Слишком фантастично. Однако и отвергать это мнение тоже не хочу. Пока нет доказательств ни того, ни другого.

— Были на Земле — не могли не побывать на Марсе?

— Вы правильно поняли мою мысль, хотя такой вывод вов­се не обязателен. Из всей Солнечной системы, на мой взгляд, только две планеты могли заинтересовать чужаков. И кто знает... — Бурмаков отвернулся к темному окну, за которым шумел ветер, покачивались вершины высоких берез. И вдруг неожиданно для Павла бесстрастность, появившаяся на лице Бурмакова во время разговора об инопланетянах, исчезла, и он горячо произнес: