Время жить и время умирать - английский и русский параллельные тексты

Graeber stared upward through the rising fog.	- Гребер посмотрел вверх, в поднимающийся туман.
He saw something like a dark cable swinging in the wind and every time it swung back he heard the mysterious gong-like note.	Он увидел что-то вроде телефонного провода, ветер относил его, и каждый раз, когда провод возвращался, слышался загадочный звук гонга.
All at once he remembered the piano with the top missing that he had seen hanging high among the ruins.	И вдруг он вспомнил о рояле с оторванной крышкой, который висел высоко наверху между развалинами.
The cable was striking against the exposed wires.	Провод, должно быть, ударял по открытым струнам.
"It's the piano," he said.	- Это рояль, - сказал Гребер.
"It's the piano!	- Рояль!
It's the piano!" the warden mimicked him.	Рояль! - передразнил его комендант.
"What do you understand about it, you unconscionable murderer!	- Да что вы понимаете, вы, закоренелый убийца!
It's the funeral bell and the wind rings it.	Это колокол мертвых, и ветер звонит в него!
It is Heaven calling for mercy, for mercy, you rifle-shooting automaton, for that mercy which no longer exists on earth!	Небо взывает его голосом о милосердии. Слышите вы, стреляющий автомат, о милосердии, которого больше нет на земле!
What do you know about death, you vandal!	Что вы знаете о смерти, вы, разрушитель!
And what could you know?	Да и откуда вы можете знать?
Those who cause it never know anything about it!"	Те, кто сеет смерть, никогда ничего о ней не знают.
He stooped over.	- Он наклонился вперед.
"The dead are everywhere," he whispered.	- Мертвые повсюду, - прошептал он.
"They lie under the ruins with their trodden faces and outstretched arms, they lie there but they will arise and they will hunt all of you down--" Graeber stepped back into the street.	- Они лежат под обломками, их руки раскинуты и лица растоптаны, они лежат там, но они воскреснут и они будут гнаться за вами... - Гребер отступил на улицу.
"Hunt, you down," whispered the warden behind him.	- Гнаться... - бормотал комендант ему вслед.
"They will accuse you and judgment will be exacted for every single one of them-"	- Они будут обвинять вас и судить каждого в отдельности.
Graeber could no longer see him.	Гребер уже не видел его.
He only heard the hoarse voice issuing from the eddying wisps of fog.	Он только слышал хриплый голос, который звучал из вихрей тумана.
"For whatever ye have done unto the least of these my brethren that have ye done unto me, saith the Lord-"	- Ибо то, что вы сделали последнему из моих братьев, вы сделали мне, - говорит господь...
He walked on.	Гребер пошел дальше.
"Go to hell," he muttered.	- К черту, - бормотал он.

"Go to hell and bury yourself under those ruins you perch on like a bird of death."	- Иди к черту, сам себя хорони под развалинами, на которых ты сидишь, как зловещий ворон, - Он шел все дальше.
Death, he thought bitterly.	"Мертвецы! - думал он с горечью.
Death, death!	- Мертвецы! Мертвецы!
I've had enough of death!	Хватит с меня мертвецов!
Why did I come back?	И зачем только я сюда вернулся?
Wasn't it to feel that somewhere in this wilderness there is life too?	Может быть, для того, чтобы почувствовать, как где-то в этой пустыне все-таки еще трепещет жизнь?"
He rang.	Он позвонил.
The door opened at once as though someone had been standing right behind it.	Дверь тут же открылась, точно кто-то за ней караулил.
"Oh, it's you-" said Frau Lieser, taken aback.	- Ах, это вы, - удивленно проговорила фрау Лизер.
"Yes, me," Graeber replied.	- Да, я, - ответил Гребер.
He had expected Elisabeth.	Он ожидал увидеть Элизабет.
Just then she came out of her room.	В ту же минуту она вышла из своей комнаты.
This time Frau Lieser withdrew without a word.	На этот раз фрау Лизер безмолвно отступила.
"Come in, Ernst," Elisabeth said.	- Входи, Эрнст, - сказала Элизабет.
"I'll be ready right away."	- Я сейчас буду готова.
He followed her.	Он последовал за ней.
"Is that your brightest dress?" he asked, looking at the black sweater and dark skirt she was wearing.	- Это и есть твое самое светлое платье? - спросил он, взглянув на ее черный джемпер и черную юбку.
"Have you forgotten we're going out tonight?"	- Разве ты забыла, что мы собирались выйти сегодня вечером?
"Did you really mean it?"	-Ты это серьезно?
"Of course.	- Конечно.
Just look at me!	Погляди-ка на меня!
This is a dress uniform belonging to a corporal.	Ведь на мне парадный мундир унтер-офицера.
A friend of mine borrowed it for me.	Мне один товарищ его раздобыл.
I've become an impostor so that I can take you to the Hotel Germania-and it's still a question whether anyone lower than a lieutenant can get in.	Я готов пойти на обман, лишь бы повести тебя в отель "Германия" - хотя еще вопрос, не пускают ли туда, только начиная с лейтенанта?
That depends on you.	Вероятно, это будет зависеть от тебя.
Haven't you another dress?"	У тебя нет другого платья?
"Yes.	- Есть.
But-"	Но...
Graeber saw Binding's vodka on the table.	Гребер увидел на столе водку Биндинга.

"I know what you're thinking," he said.	- Я знаю, о чем ты думаешь, - сказал он.
"Forget it!	- Забудь об этом.
And forget Frau Lieser and the neighbors.	И забудь о соседях и о фрау Лизер.
You're not hurting anyone; that's the one thing that counts.	Ты никому не делаешь зла - это единственное, с чем надо считаться.
And you have to get out of here sometime; otherwise you'll go crazy.	А выбраться куда-нибудь тебе нужно, иначе ты с ума сойдешь.
Here, have a drink of vodka."	На, выпей глоток водки.
He filled a glass and handed it to her.	Он налил рюмку и протянул ей.
She emptied it.	Она выпила.
"All right," she said. "I won't take long.	- Ладно, - сказала она: - Я живо буду готова.
I was already half prepared, but I didn't know whether you'd remember.	В общем, я ведь ждала тебя, но не была уверена. Может, ты забыл.
Only you've got to get out of the room while I change.	Только выйди из комнаты, пока я переоденусь.
I don't want to be denounced by Frau Lieser for prostitution."	А то фрау Лизер еще донесет, что я занимаюсь проституцией.
"She wouldn't get away with it in this case.	- Ну, на этом ей сыграть трудно.
With soldiers that counts as patriotism.	В отношении солдат это считается занятием патриотическим.
But I'll wait for you outside.	Но я все-таки выйду и подожду тебя.
On the street, not in the vestibule."	На улице, не в прихожей.
He walked up and down on the street.	Он принялся ходить перед домом.
The fog had grown thinner but it still eddied between the walls of the houses like steam in a laundry.	Туман стал прозрачнее, но все еще курился между стенами домов, словно там была прачечная.
Suddenly a window clattered open above him.	Вдруг звякнуло окно.
Elisabeth leaned out, bare-shouldered in a frame of light, holding two dresses in her hands.	Элизабет высунулась на улицу. Он увидел ее голые плечи в рамке света; она держала два платья.
One was golden and the other nondescript and darker.	Одно было золотисто-коричневое, другое неопределенного цвета, темное.
They fluttered like flags in the wind.	Они развевались на ветру как флаги.
"Which?" she asked.	- Какое? - спросила она.
He pointed to the golden one.	Он показал на золотистое.
She nodded and closed the window.	Она кивнула и закрыла окно.
Graeber looked around.	Он окинул взглядом улицу.
The street was still empty and dark. No one noticed the violation of the blackout.	Никто как будто не заметил этого нарушения правил противовоздушной обороны.
He walked up and down again.	Он опять принялся ходить взад и вперед.

But the night suddenly seemed to have become vaster and fuller.	Казалось, ночь стала глубже и зрелее.
The weariness of the day, the strange mood of the evening and his determination to turn away from the past had slowly transformed themselves into a mild excitement that now all at once turned into impatient expectation.	Дневная усталость, особое вечернее настроение и решимость на время позабыть о прошлом, - все это вызывало в нем мягкую взволнованность и трепетное ожидание.
Elisabeth came through the door.	Элизабет появилась в дверях.
She came quickly and she was slender and supple and seemed taller than before in the long, golden dress which glittered in the faint light.	Она стремительно вышла на улицу - стройная, гибкая, и показалась ему выше в длинном золотом платье, поблескивавшем при бледном ночном свете.
Her face, too, had changed.	Лицо ее тоже как будто изменилось.
It was thinner and her head seemed smaller, and it took Graeber a moment to realize that this was because she was wearing a low-necked dress.	Оно было уже, голова - меньше, и Г ребер не сразу понял, что причина этому все то же платье, оставлявшее шею открытой.
"Did Frau Lieser see you?" he asked.	- Фрау Лизер тебя видела? - спросил он.
"Yes.	- Видела.
She was speechless.	Она прямо остолбенела.
She is convinced that I ought constantly to do penance in sackcloth and ashes.	По ее мнению, я должна непрерывно искупать свои грехи, разодрав одежды и посыпав главу пеплом.
For a minute I had a bad conscience."	И на миг меня и вправду стала мучить совесть.
"It's always the wrong people who have a bad conscience."	- Совесть мучит обычно не тех, кто виноват.
"It's not just a bad conscience.	-И не только совесть.
It's fear as well.	Мне стало страшно.
Do you think-"	Как ты думаешь...
"No," Graeber replied.	- Нет, - отозвался Гребер.
"I don't think anything.	- Я ничего не думаю.
And tonight we're not going to do any more thinking either.	И давай сегодня вечером ни о чем не думать.
We've thought enough for a while and it's made us edgy enough, too.	Мы уже достаточно думали и себя этим пугали.
Now we're going to see for once whether we can't just have a good time-"	Давай попробуем, не сможем ли мы взять от жизни хоть немного радости.
The Hotel Germania stood between two wrecked houses like a rich woman between needy relatives.	Отель "Германия" стоял между двумя рухнувшими домами, как богатая родственница между двумя обедневшими.

The rubble had been neatly piled up on either side, and as a result the two ruins no longer seemed wild and haunted by death; they had already been made orderly and almost respectable.	По обеим сторонам отеля щебень был аккуратно собран в две кучи, и развалины уже не казались хаотичными и овеянными смертью; они даже приняли вполне пристойный, почти добропорядочный вид.
The doorman examined Graeber's uniform with an appraising glance.	Швейцар окинул мундир Гребера презрительным взглядом.
"Where is the wine room?" Graeber asked sharply before he could say anything.	- Где у вас винный погребок? - налетел на него Гребер, не дав опомниться.
"To the rear at the right of the hall, sir.	- Дальше по холлу и направо, ваша честь.
Please ask for Fritz, the headwaiter."	Вызовите обер-кельнера Фрица.
They walked along the corridor.	Они вошли в холл.
A major and two captains passed them.	Мимо них прошествовали майор и два капитана.
Graeber saluted.	Гребер вытянулся перед ними.
"They say it's crawling with generals here," he said.	- Здесь, наверно, так и кишит генералами, - сказал он.
"A couple of military commissions have their offices on the second floor."	- На первом этаже помещаются канцелярии нескольких военных комиссий.
Elisabeth stopped.	Элизабет остановилась.
"Then aren't you being very reckless?	- А ты не слишком рискуешь?
Suppose someone noticed your uniform?"	Вдруг кто-нибудь обратит внимание на твой мундир?
"What would they notice?	-А на что они могут обратить внимание?
It's not hard to behave like a corporal.	Держать себя как унтер-офицер нетрудно.
I used to be one myself."	Я и был одно время унтер-офицером.
A lieutenant colonel accompanied by a small thin woman strode by, spurs ringing.	Вошел, звеня шпорами, подполковник, а с ним миниатюрная худая женщина.
He looked straight over Graeber's head.	Он посмотрел куда-то поверх Гребера.
"What will happen to you if they find out?" Elisabeth asked.	- А что с тобою будет, если на тебя обратят внимание? - спросила Элизабет.
"Nothing serious."	- Ничего особенного.
"Could they shoot you?"	- Тебя не могут расстрелять?
Graeber laughed.	Гребер засмеялся.
"I don't believe they would do that, Elisabeth.	- Едва ли они это сделают, Элизабет.
They need us too much at the front,"	Мы им слишком нужны на фронте.
"What else might happen to you?"	- А что еще с тобой могут сделать?
"Nothing much.	- Немногое.
At most a couple of weeks' arrest.	Может быть, посадят на несколько недель под арест.
That would be a couple of weeks of rest.	Что ж, это несколько недель отдыха.

Almost like a furlough.	Почти как отпуск.
When you have to be back at the front in about two weeks there's not much that can scare you."	Если человеку предстоит через две недели вернуться на фронт, с ним ничего особенного случиться не может.
Headwaiter Fritz emerged from the passage at the right.	Из коридора справа вышел обер-кельнер Фриц.
Graeber slipped a bill into his hand.	Гребер сунул ему в руку кредитку.
Fritz allowed it to disappear and made no difficulties.	Фриц опустил деньги в карман и стал очень покладистым.
"The wine room, for dinner, of course," he said and solemnly led the way.	- Господам, разумеется, желательно в погребке покушать, - заявил он и с достоинством проследовал вперед.
He seated them at a table hidden behind a pillar and departed with dignity.	Он посадил их за столик, скрытый колонной, и не спеша удалился.
Graeber glanced around.	Гребер обвел взглядом помещение.
"Just what I wanted.	- Это именно то, чего мне хотелось.
I need some time to accustom myself to this.	Только надо малость привыкнуть.
And you?"	А ты?
He looked at Elisabeth.	- Он посмотрел на Элизабет.
"You certainly don't," he said in surprise.	- Впрочем, нет. Тебе нечего и привыкать, -удивленно продолжал он.
"You look as though you came here every day."	- Можно подумать, будто ты каждый день тут бываешь.
A little old waiter who looked like a marabou appeared.	Подошел старичок-кельнер, похожий на марабу.
He brought them the menu.	Он принес карточку.
Graeber took it, placed a bill inside and handed it back to the marabou.	Гребер вложил в нее кредитный билет и вернул кельнеру.
"We'd like to have something that's not on the menu.	- Нам хочется получить что-нибудь, чего нет в меню.
What have you?"	Что у вас найдется?
The marabou looked at him expressionlessly.	Марабу равнодушно посмотрел на него.
"We have nothing except what is on the menu."	- У нас нет ничего другого, только то, что в меню.
"All right.	- Ладно.
Then for the time being bring us a bottle of Johannisberger Kochsberg 1937, G.	Тогда принесите нам бутылку Иоганнисбергера Кохсберг, 37, из подвалов Г.Х.Мумма.
H. von Mumm, not too cold."	Но не слишком холодный.
The marabou's eyes lit up.	Глаза у Марабу оживились.
"Very good, sir," he said with sudden respect. Then he bent over.	- Очень хорошо, ваша честь, - отозвался он с внезапным почтением.

"We happen to have some Ostend sole on hand.	- У нас есть случайно немного остэндской камбалы.
Absolutely fresh.	Только что получена.
With it perhaps a Belgian salad and a few parsley potatoes?"	К ней можно подать салат по-бельгийски и картофель с петрушкой.
"Good.	- Хорошо.
And what have you for hors d'oeuvres?	А какая у нас будет закуска?
No caviar, of course, with the wine."	К вину икра, конечно, не подходит.
The marabou became even more animated.	Марабу еще больше оживился.
"Of course not.	- Само собой.
But we still have a little Strasbourg goose liver, truffled-"	Но у нас осталась страсбургская гусиная печенка с трюфелями...
Graeber nodded.	Гребер кивнул.
"And afterwards I recommend a piece of Dutch cheese.	- А потом позволю себе рекомендовать голландский сыр.
It will bring out the bloom of the wine completely."	Он особенно подчеркивает букет вина.
"Excellent."	- Отлично.
The marabou disappeared in excitement.	Марабу побежал выполнять заказ.
He might at first have taken Graeber for a soldier who had wandered in by chance; now he saw in him a connoisseur who was by chance a soldier.	Может быть, вначале он принял Гребера за солдата, который случайно попал в этот ресторан; теперь же видел в нем знатока, случайно оказавшегося солдатом.
Elisabeth had listened in amazement.	Элизабет слушала этот разговор с удивлением.
"Ernst," she said, "where did you find out all that?"	- Эрнст, - спросила она, - откуда ты все это знаешь?
"From my friend Reuter.	- От моего соседа по койке, Рейтера.
This, morning I didn't know any of it.	Еще сегодня утром я ни о чем понятия не имел.
He's such a great connoisseur that he has the gout.	А он такой знаток, что даже подагру себе нажил.
That, however, has rescued him from the front.	Но она же теперь спасает его от возвращения на фронт.
Thus, as always, sin pays."	Как обычно, порок вознаграждается!
"But the trick with the tip and the menu?"	- А эти фокусы с чаевыми и с меню?..
"All from Reuter.	- Все от Рейтера.
He knows his way around here.	Он в таких делах знает толк.
How to behave like a man of the world-he taught me that, too."	И он велел мне держать себя с уверенностью светского человека.
Elisabeth laughed suddenly.	Элизабет вдруг рассмеялась.
It was a warm, free and tender laugh.	В ее смехе была какая-то непринужденность, теплота и ласка.

"God knows this isn't how I remember you," she said.	- Но, бог мой, я помню тебя совсем не таким!
"Nor I you, the way you are now."	-И я тебя тоже помню не такой, как сейчас!
He looked at her.	Он взглянул на нее.
He had never seen her like this before.	Перед ним сидела другая девушка!
She changed completely when she laughed.	Смех совершенно менял ее.
It was as though all the windows in a dark house had suddenly opened.	Точно в темном доме вдруг распахнулись все окна.
"That's a very beautiful dress," he said, a little embarrassed.	- У тебя очень красивое платье, - заметил он, слегка смутившись.
"It's one of my mother's.	- Это платье моей матери.
I made it over last night."	Я только вчера вечером его перешила и приладила. - Она рассмеялась. - Поэтому, когда ты пришел, я была более подготовлена, чем ты думал.
"Do you mean you can sew?	- Разве ты умеешь шить?
You don't look as if you could."	Вот не сказал бы.
"I couldn't, either, until some time ago, but I have learned.	- Я раньше и не умела; а теперь научилась.
Now I sew Army overcoats eight hours a day."	Я каждый день шью по восемь часов военные шинели.
"Really?	- В самом деле?
Were you snapped up by the labor service?"	Ты мобилизована?
"Yes.	- Ну да.
I had to join. And I wanted to, too.	Я и хотела этого.
I thought perhaps it would help my father."	Может быть, я этим хоть немного помогу отцу.
Graeber looked at her and shook his head.	Гребер покачал головой и посмотрел на нее.
"It doesn't suit you.	- Это не идет тебе.
Not any more than your first name.	Как и твое имя.
How did you happen to get that?"	И угораздило же тебя!
"My mother picked it out.	- Это мама выбрала.
She came from southern Austria and looked Italian, and she hoped I would be a blonde with blue eyes-and I was to be called Elisabeth.	Она была родом из южной Австрии и напоминала итальянку; она надеялась, что я буду блондинкой с голубыми глазами, и потому заранее назвала меня Элизабет.
Then she called me that anyway in spite of her disappointment."	И хотя блондинки не получилось, имя решили уже не менять.
The marabou came with the wine.	Марабу подал вино.

He held the bottle as though it were a jewel and he poured carefully. "I have brought you very thin, plain crystal glasses," he said.	Он держал бутылку, словно это была драгоценность, и осторожно стал разливать, - Я принес вам очень тонкие и простые хрустальные рюмки, - сказал он.
"It's the best way to see the color.	- Так лучше виден цвет.
Or would you prefer goblets?"	Или вы желаете, может быть, зеленые?
"No. Thin, clear glasses."	- Нет, пусть будут тонкие прозрачные рюмки.
The marabou nodded and uncovered a silver platter.	Марабу кивнул и поставил на стол серебряное блюдо.
The rosy slices of black-truffled goose liver lay surrounded by a circle of quivering aspic.	Розовые ломтики гусиной печени вместе с черными трюфелями лежали в кольце дрожащего желе.
"Fresh from Alsace," he announced proudly.	- Прямо из Эльзаса, - гордо заявил он.
Elisabeth laughed.	Элизабет рассмеялась.
"What luxury!"	- Какая роскошь!
"Luxury!"	- Роскошь, да!
Graeber raised his glass.	- Гребер поднял свой стакан.
"Luxury," he repeated.	- Роскошь, - повторил он.
'That's it! We'll drink to that, Elisabeth.	- Вот за это мы и выпьем с тобой, Элизабет.
For two long years I've eaten out of a tin mess kit and was never quite sure whether I could finish my meal-so this is not simply luxury. It is much more.	Целых два года я ел только из жестяного котелка и ни разу не был уверен, что успею докончить свой обед - поэтому сейчас это не просто роскошь; нечто гораздо больше.
It is peace and security and joy and festivity -it is everything that is lacking out there."	Это мир и безопасность, радость и праздник -словом все то, чего на фронте не бывает.
He drank and felt the wine and looked at Elisabeth and she was part of it.	Он пил вино, смаковал его и смотрел на Элизабет: ведь она тоже была частью этого праздника.
It was always the unexpected, he suddenly realized, the thing that transcended need, the unnecessary, apparently useless that produced lightness and elation, and this was so because these qualities belonged to the other side of existence, to the brighter side, to play and superfluity and dreams.	Вот оно, нежданное, несущее с собою легкость и бодрость; оно поднимается над необходимостью, ненужное и как будто бесполезное, ибо принадлежит к другому миру, более сверкающему и щедрому, к миру игры и мечты.
After his years close to death the wine was now not just wine, the silver not just silver, and the music that stole into the room from somewhere not just music-they were all symbols of that other life, the life without death and destruction, the life for life's sake that had already become almost a myth and a hopeless dream.	После этих лет, прожитых на краю смерти, вино было не только вином, серебро - серебром, музыка, откуда-то просачивавшаяся в погребок -не только музыкой, и Элизабет - не только Элизабет: все они служили символом жизни без убийств и разрушения, жизни ради самой жизни, которая уже почти превратилась в миф, в безнадежную мечту.
"Sometimes one completely forgets that one's alive," he said. "I found that out today."	- Иногда совсем забываешь, что еще жив, - сказал он.
Elisabeth laughed.	Элизабет опять рассмеялась.

"I've known that all the time. But I could never put it to any use."	- Я-то все время помню, но только не знаю, на что это мне...
The marabou approached.	К ним подошел Марабу.
"How is the wine, sir?"	- Ну, как вино, ваша честь?
"It must be good. Otherwise I wouldn't suddenly be thinking of things I haven't thought of in a long time."	- Вероятно, очень хорошее, иначе мне бы вдруг не пришли в голову вещи, о которых я давным-давно не думал.
"That's the sun, sir.	- Это солнце, ваша честь.
The sun that ripened it in the autumn.	Под его лучами осенью зрел виноград.
It shines out of it again.	Теперь вино возвращает эти лучи.
In the Rhineland they call a wine like this a monstrance."	Такое вино в Рейнской области называют дароносицей.
"A monstrance?"	- Дароносицей?
"Yes.	- Да.
It is full-bodied and like gold and it shines in all directions."	Оно как золото и посылает во все стороны золотые лучи.
"So it does."	- Это верно.
"You feel it with the first glass, don't you?	- Его чувствуешь после первого же стакана. Не правда ли?
Filtered sunshine!"	Прямо солнечный сок!
"Even at the first sip!	- Даже после первого глотка.
It doesn't go into the stomach.	Оно не в желудок идет.
It goes straight behind the eyes and changes the world."	Оно поднимается к глазам и изменяет мир.
"You understand about wine, sir." The marabou bent toward him confidentially.	- Вы знаете толк в вине, сударь, - Марабу доверительно наклонился к нему.
"Over there at that table to the right they have the same wine. There where the two troop leaders are sitting.	- Вон там на столике справа - то же вино.
Those persons pour it down as though it were water.	А люди лакают его, точно воду.
They ought to be drinking Liebfraumilch!"	Они вполне могли бы обойтись рислингом. Он ушел, бросив на столик справа негодующий взгляд.
"This seems to be a good day for impostors, Elisabeth," Graber said.	- Сегодня, должно быть, везет обманщикам, -сказал Гребер.
"How's the wine for you?	- А какого ты мнения насчет этого вина?
A monstrance too?"	Оно тебе тоже кажется дароносицей?
She leaned back and stretched her shoulders. "I feel like someone who has escaped from' prison.	Она откинулась на спинку стула и расправила плечи: - У меня такое чувство, будто я вырвалась из тюрьмы.

And like someone who will soon be locked up again for swindling."	И будто меня за обман скоро опять туда посадят.
He laughed.	Он засмеялся.
"That's how we are!	- Уж мы такие!
Afraid of our feelings.	Ужасно боимся собственных чувств.
And when we.become aware of them we immediately think we are swindlers."	А когда они возникают - готовы считать себя обманщиками.
The marabou brought the sole and the salad.	Марабу принес рыбу и салат.
Graeber watched him as he served. He felt completely relaxed and seemed to himself like someone who has ventured out on thin ice and to his amazement finds that it holds.	Гребер наблюдал за тем, как подают на стол, и чувствовал, что вся его напряженность исчезла; он был подобен человеку, который случайно отважился ступить на тонкий лед и вдруг, к своему удивлению, видит, что не проваливается.
He knew it was thin and perhaps would not hold for long, but it was holding now and that was enough.	Он знает, лед тонок и может в любую минуту проломиться, но пока еще держит - и этого достаточно.
"There's one good thing about having lain in the dirt so long," he said.	- А ведь когда так долго валялся в навозе, только и начинаешь все это ценить, - сказал он.
"Everything is as new and exciting as though you were seeing it for the first time.	- Всякая мелочь радует и волнует, точно видишь все в первый раз.
Everything-even a glass and a white tablecloth."	Все - даже рюмка и белая скатерть.
The marabou he'd up the bottle.	Марабу откупорил новую бутылку.
He was now like a mother.	Он напоминал теперь заботливую мать.
"In general, Moselle is served with fish," he explained.	- Обычно к рыбе подают мозель, - заявил он.
"But sole is different.	- Но к камбале требуется другое.
It has an almost nutty flavor.	У нее мясо имеет вкус орехов.
With it a wine from the Rhinegau is a revelation, don't you think?"	К ней бутылка Рейнгауера - это ж сказка. Разве нет?
"Absolutely."	- Бесспорно.
The marabou nodded and disappeared.	Кельнер кивнул и исчез.
"Ernst," Elisabeth said, "can we pay for all this, too?	- Послушай, Эрнст, - сказала Элизабет, - а мы за все это сможем заплатить?
It's sure to be frightfully expensive."	Ведь, наверно, здесь страшно дорого?
"We can pay for it.	- Сможем.
I have two years' combat pay with me.	Я привез с собой жалованье за два года войны.
And it doesn't need to last long."	А надолго ли его должно хватить?
Graeber laughed.	- Гребер рассмеялся.
"Only for a short life, Elisabeth.	- Только на очень короткую жизнь.
Two weeks.	Всего на две недели.

It will do all right for that."	На этот срок хватит.
They were standing in front of the door to the house.	Они стояли перед ее дверью.
The wind had dropped and it had grown foggy again.	Ветер утих, и снова опустился туман.
"When do you have to go back?" Elisabeth asked.	- Когда тебе надо возвращаться? - спросила Элизабет.
"In two weeks?"	- Через две недели?
"Just about."	- Вроде того.
"That's soon."	- Скоро.
"It's soon and at the same time it's a long way off.	- И скоро, и еще очень долго.
That changes from moment to moment.	Все меняется каждую минуту.
Time in war is different from time in peace.	На войне и время другое, чем в мирной жизни.
I'm sure you know that too. It's just as much the front here as out there."	Ты, наверно, это тоже испытала; теперь здесь такой же фронт.
"It isn't the same."	- Это не одно и то же.
"Yes, it is.	- Нет, одно.
And this evening was my first real day of leave.	И сегодня был мой первый вечер в отпуску.
God bless the marabou and Reuter and your golden dress and the wine."	Бог да благословит и Марабу, и Рейтера, и твое золотое платье, и вино.
"And us," Elisabeth said. "We could use it."	- И нас, - добавила Элизабет, - его благословение нам пригодится.
She stood in front of him.	Она стояла перед своим спутником.
The mist hung in her hair and the pale light glittered on it.	Пряди тумана запутались у нее в волосах, и слабый ночной свет чуть поблескивал в них.
It glittered on her dress and the mist made her face damp as a fruit.	Поблескивало и платье, а от тумана лицо у нее было влажное как плод.
It seemed suddenly hard for Graeber to leave all this, the web of tenderness, relaxation, quietude, and excitement that had woven itself so unexpectedly over the evening, and go back to the stink and the jokes of the barracks, into the desolation of waiting and brooding over the future.	Греберу вдруг стало трудно расстаться с ней, разорвать ту паутинку нежности, покоя, тишины и взволнованности, которая так неожиданно окутала этот вечер, и вернуться к казарменной вони и остротам, к тоске ожидания и думам о грядущем.
A sharp voice cut through the stillness.	Резкий голос рассек тишину.
"Have you no eyes in your head, corporal?"	- Что у вас - глаз нет, унтер-офицер?
A little fat major with a bushy white mustache was standing in front of them.	Перед ними стоял низенький пухлый майор с белой щеточкой усов.
He must have come up on rubber soles.	Вероятно, у него были резиновые подошвы, так неслышно он подошел.
Graeber saw at once that he was a superannuated war horse from the reserves who had been got out of mothballs and was now pulling his rank.	Гребер сразу понял, что это уже отслуживший боевой конь запаса, что его вытащили из нафталина и он теперь просто важничает, расхаживая по городу в своем мундире.

He would have liked to pick the old man up and give him a thorough shaking but he could not risk it.	Охотнее всего Гребер поднял бы старикана в воздух да хорошенько тряхнул, но рисковать было нельзя.
He acted as an experienced soldier should; he said nothing and stood at attention.	И он сделал то, что делает в таких случаях опытный солдат: он промолчал и вытянулся во фронт.
The old man let his flashlight wander over him.	Старикан осветил его с головы до ног лучом карманного фонарика.
For some reason Graeber found this especially insulting.	Почему-то именно это показалось Греберу особенно обидным.
"Dress uniform!" barked the old man.	- Парадный мундир! - пролаял старикан.
"You must have an armchair job to be able to afford something like that!	- Пристроились на теплое местечко!
A home-front warrior in a dress uniforml That certainly is something!	Тыловик, а позволяете себе разгуливать в парадном мундире! Этого еще не хватало!
Why aren't you at the front?"	Почему вы не на фронте?
Graeber made no reply. He had forgotten to take his service ribbons from his old tunic and put them on the borrowed one.	- Гребер и тут промолчал - он забыл перенести знаки боевых отличий со своего мундира на чужой.
"Necking and petting, that's all you're good for, eh?" barked the major.	- Только и умеете, что таскаться по кабакам, да? -лаял майор.
Elisabeth moved suddenly.	Элизабет сделала какое-то движение.
The circle of the flashlight hit her face.	Круг света от карманного фонаря упал на ее лицо.
She looked at the old man and stepped out of the beam toward him.	Она посмотрела на старикана и шагнула к нему.
The major cleared his throat, threw an oblique glance at her and went off.	Майор кашлянул, еще раз покосился на девушку и проследовал дальше.
"I'd had just about enough of him," she said.	- Я уже хотела сказать ему несколько теплых слов, - заметила она.
Graeber shrugged his shoulders.	Гребер пожал плечами.
"You can't do anything about these old goats.	- Ничего не поделаешь!
They wander around the streets so that people will have to salute them.	Эти старые козлы бродят по улицам и требуют, чтобы их приветствовали младшие по званию.
That's their life.	В этом их жизнь.
To think that nature has labored for a couple of million years to produce something like that in the end."	Подумать только! Для того ли природа старалась несколько миллионов лет, чтобы создать вот такое чучело!
Elisabeth laughed.	Элизабет рассмеялась.
"Why aren't you at the front?"	- Почему ты не на фронте?
Graeber grinned. "That's what I get for cheating with this dress uniform.	Гребер усмехнулся: - Это мне за то, что я морочил людям голову парадным мундиром.
Tomorrow I'll put on civilian clothes.	Завтра надену штатское.

I know where I can borrow some.	Я знаю, где можно раздобыть костюм.
I've had enough of saluting.	Не хочу больше козырять начальству.
Then we can sit in peace tomorrow in the Germania."	Тогда можно будет спокойно посидеть в "Германии".
"Do you want to go there again?"	-Ты опять туда собираешься?
"Yes, Elisabeth.	- Да, Элизабет.
Those are the things you remember later out there.	Именно о таких вещах потом и вспоминаешь на передовой.
Not the commonplace.	Не о будничном.
I'll come and get you at eight o'clock.	Я зайду за тобой в восемь.
And now I'm going. Otherwise that old fool will come by again and ask to see my paybook.	А теперь надо сматываться, не то этот старый дурак еще раз пройдет мимо и потребует мою солдатскую книжку.
Good night."	Спокойной ночи.
He drew her to him and she yielded.	Он привлек ее к себе, и она не противилась.
He felt her in his arms and suddenly everything dissolved; he wanted her and he wanted nothing but her, and he held her close and kissed her and did not want to let her go and let her go.	Его рука обвилась вокруг ее стана, и вдруг все окружающее исчезло; он желал ее, и не желал ничего другого, и крепко обнял ее и целовал, и уже не мог отпустить, и все-таки отпустил.
He went once more to Hakenstrasse.	Он еще раз зашел на Хакенштрассе.
In front of his parents* house he stopped.	Перед домом родителей он остановился.
The moon broke through the mist.	Лунный свет прорвался сквозь облака.
He bent down. Then with a sudden jerk he pulled the notice out from between the stones.	Гребер поискал глазами свою записку, зажатую между двумя кирпичами. И вдруг рванул ее к себе.
Something had been written in thick lead pencil on one corner.	На одном уголке что-то было приписано толстым карандашом.
He reached for his flashlight.	Он вытащил карманный фонарь.
"Inquire at Main Post Office. Window Fifteen," he read.	"Зайти на главный почтамт, окно 15", - прочел он.
Involuntarily he glanced at his watch.	Гребер невольно взглянул на свои часы.
It was much too late; the post office was not open at night and he would not be able to find out anything until eight next morning; but then at last he would know.	Нет, слишком поздно; ночью почтамт не работает, и раньше восьми утра ничего не узнаешь.
He folded the notice and put it in his pocket so that he could show it at the post office.	Он сложил записку и спрятал в карман, чтобы завтра предъявить ее.
Then he walked through the dead-still city to the barracks and it seemed to him that he had no weight and was walking in a vacuum from which he dared not emerge.	Затем, через весь город, где царила мертвая тишина, отправился к себе в казарму; ему чудилось, что он стал совсем невесом и движется в безвоздушном пространстве, не решаясь из него вырваться.

CHAPTER XIII	13
PART of the post office was still standing.	Часть главного почтамта уцелела.
The rest had collapsed and burned.	Остальное рухнуло и было сожжено.
There were crowds everywhere.	Всюду теснились люди.
Graeber had to wait for a while.	Греберу пришлось ждать.
Then he got to Window Fifteen and showed the slip of paper with the message that had been written on it.	Наконец он пробрался к окну N15 и показал свое обращение и приписку на нем.
The clerk handed the slip back to him.	Чиновник вернул ему бумажку.
"Have you means of identification?"	- Удостоверение личности у вас с собой?
Graeber pushed his paybook and his furlough certificate through the grating.	Гребер подсунул под решетку свою солдатскую книжку и отпускной билет.
The clerk studied them.	Чиновник внимательно прочел их.
"What is it?" Graeber asked.	- А что такое? - спросил Гребер.
"A message?"	- Какое-нибудь извещение?
The clerk made no reply.	Чиновник не ответил.
He got up and disappeared in the background.	Он встал и ушел куда-то.
Graeber waited, staring at his papers lying open on the counter.	Гребер ждал и смотрел отсутствующим взглядом на свои документы, которые остались лежать раскрытыми на столе.
The clerk came back with a small battered package in his hand.	Наконец чиновник вернулся, в руках у него была маленькая измятая посылочка.
Once more he compared the address with the one on Graeber's furlough certificate.	Он еще раз сверил адрес с отпускным билетом Гребера.
Then he pushed the package through the window. "Sign here."	Затем пододвинул к нему посылку и сказал: - Вот здесь распишитесь.
Graeber saw his mother's handwriting on the package.	Гребер узнал почерк матери.
She had sent it to him at the front and it had been forwarded from there.	Она отправила посылку на номер его полевой почты, а оттуда ее переслали обратно.
He looked for the sender's address. It was still Hakenstrasse.	Он взглянул на адрес отправителя: там еще была указана Хакенштрассе.
He took the package and signed the receipt.	Он взял посылку и расписался на квитанции.
"Is that all there was?" he asked.	- А больше ничего не было? - спросил он.
The clerk glanced up.	Чиновник вскинул на него глаза.
"Do you think we are withholding something?"	- Значит, по-вашему, мы что-то себе оставили?
"Not that.	- Да нет.
I thought perhaps you might have gotten my parents' new address."	Но я подумал, может, вы уже получили новый адрес моих родителей.
"We're not responsible for that here.	- Адреса не у нас.

Ask on the second floor in the delivery section."	Справьтесь в отделе доставки на дом, второй этаж.
Graeber went up.	Гребер поднялся по лестнице.
The second floor was only half roofed over.	Над верхним этажом уцелела лишь половина крыши.
Over the remainder one could see the sky with clouds and sun.	Вместо другой голубело небо с облаками и солнцем.
"We've no new address here," said the woman who sat behind the window.	- У нас никакого нового адреса нет, - сказала женщина, сидевшая в окошечке.
"Otherwise we would not have sent the package to Hakenstrasse.	- Иначе мы направили бы посылку не на Хакенштрассе.
But you can always ask the letter carrier from your district."	Но вы можете спросить у письмоносца вашего района.
"Where is he?"	-Где он?
The woman looked at her watch.	Женщина посмотрела на свои часы.
"He's on his rounds now.	- Сейчас он разносит письма.
If you come back this afternoon about four he'll be here.	Зайдите около четырех, вы с ним увидитесь.
That's when the mail is distributed."	В четыре разбирают почту.
"Could he possibly know the address when you don't know it here?"	- А может письмоносец знать адрес, если он вам здесь неизвестен?
"Of course not.	- Конечно, нет.
He only gets the addresses from us.	Он должен получить его у нас.
But there are people who like to ask him just the same.	Но бывает, что люди все же расспрашивают его.
It re- assures them.	Это их успокаивает.
That's the way people are.	Такова человеческая природа.
Or aren't they?"	Разве нет?
"Yes, probably."	- Да, вероятно.
Graeber took his package and went down the stairs.	Гребер взял посылку и стал спускаться по лестнице.
He looked at the date.	Он взглянул на дату.
It had been sent three weeks before and had taken a long time to reach the front but from there it had got back quickly.	Посылка была отправлена три недели назад. Она долго шла до передовой, но сюда вернулась быстро.
He stood in a corner and opened the brown paper.	Он отошел в сторону и вскрыл коричневую бумагу.
A dry cake lay inside, a pair of woolen socks, a package of cigarettes, and a letter from his mother.	В посылке был зачерствевший сладкий пирог, шерстяные носки, пачка сигарет и письмо от матери.

He read the letter. There was nothing in it about a change of address or about air raids.	Он прочел его; в нем ни слова не говорилось о каком-либо предполагаемом переезде или о бомбежках.
He put it in his pocket and waited until he was calm again.	Гребер сунул письмо в карман и постоял еще, чтобы успокоиться.
Then he went out into the street.	Потом вышел на улицу.
He told himself that now surely he would soon get a letter with a new address; nevertheless he felt more miserable than he had expected.	Он говорил себе, что скоро придет и письмо с новым адресом, но все же на душе у него стало тяжелее, чем он ожидал.
He decided to go and see Binding.	Он решил отправиться к Биндингу.
Perhaps he would have some news.	Может быть, у того есть новости.
"Come in, Ernst!" Alfons called.	- Входи, Эрнст! - крикнул Альфонс.
"We're busy emptying a bottle.	- А мы тут заняты распитием первоклассного вина.
You can help us."	Можешь нам подсобить.
Binding was not alone.	Биндинг был не один.
An S.S. man was half lying on the big sofa under the Rubens, as though he had fallen there and could not immediately get up again.	На широком диване, как раз под Рубенсом, полулежал эсэсовец в такой позе, словно он на этот диван только что свалился и пока не в силах подняться.
He was a thin fellow with a sallow face and hair so extremely blond that he looked as though he had neither eyelashes nor brows.	Эсэсовец был тощ, бледен и до того белобрыс, что казалось, у него нет ни ресниц, ни бровей.
"That is Heini," AJfons said with a certain measure of respect.	- Это Гейни, - сказал Альфонс с некоторым почтением.
"Heini, the snake charmer!	- Гейни, укротитель змей!
And this is my friend Ernst, on furlough from Russia."	А это мой друг Эрнст, он приехал из России в отпуск.
Heini was fairly drunk.	Гейни уже успел порядочно хватить.
He had very pale eyes and a small mouth.	У него были какие-то белесые глаза и маленький рот.
"Russia!" he muttered.	- Россия! - пробормотал он.
"I was there too.	- Я тоже там был.
Fine times!	Здорово пожили!
Better than here!"	Не сравнишь со здешней жизнью.
Graeber looked at Binding questioningly.	Гребер вопросительно взглянул на Биндинга.
"Heini is already one bottle ahead," Alfons explained.	- Г ейни уже пропустил бутылочку, - заявил Альфонс.
"He has trouble.	- У него горе.
His parents' home was bombed.	Дом его родителей разбомбили.

Nothing happened to the family; they were all in the cellar.	С семьей ничего не случилось, все были в убежище.
But the house is wrecked."	Но квартира погибла.
"Four rooms," Heini growled.	- Четыре комнаты! - прорычал Гейни.
"All new furniture. The piano, too. Wonderful piano!	- Вся обстановка - новая... Безупречный рояль.
Beautiful tone.	Какой звук!
Those swine!"	Мерзавцы!
"Heini will get even for that piano," Alfons said.	- Уж за рояль Гейни отомстит, - сказал Альфонс.
"Come, Ernst, what will you have to drink?	- Иди сюда, Эрнст! Что ты будешь пить?
Heini's drinking cognac.	Гейни пьет коньяк.
There's vodka and kuemmel here too, or anything else you want."	Но тут есть еще водка, кюммель и все, что твоей душе угодно.
"Nothing at all.	- Мне ничего не нужно.
I just stopped in for a moment to ask whether you've found out anything."	Я зашел только на минутку - спросить, не узнал ли ты чего-нибудь.
"Nothing new yet, Ernst.	- Пока ничего нового, Эрнст.
Your parents are no longer in this district.	В окрестностях города твоих родителей нет.
At least they have not been reported anywhere.	Во всяком случае, они нигде не значатся.
Nor in the villages.	В деревнях - тоже.
Either they have moved away and haven't reported yet or they've been sent on with the other evacuees.	Или они уехали и еще не прописались, или их эвакуировали с каким-нибудь эшелоном беженцев.
You know how it is nowadays.	Ты же знаешь, как все это теперь сложно.
The whole country is being bombed by those swine. And so it takes a while for communications to be restored.	Ведь эти скоты бомбят всю Германию; нужно время, чтобы опять наладить связь.
Come along, have something to drink.	Пойди сюда, выпей чего-нибудь.
You can risk one glass, can't you?"	Одну рюмочку уж рискни...
"All right, some vodka."	- Ладно. Рюмку водки.
"Vodka," Heini muttered.	- Водка... - опять забормотал Гейни.
"We swilled it in rivers! And then poured it down the beasts' throats and lit it.	- Мы хлестали ее бочками... А потом лили в глотку этим скотам и зажигали.
Made flame-throwers out of them.	Делали из них огнеметы.
Children, how they hopped around!	Ох, ребята, и прыгали же они!
You'd die laughing! Fine times then in Russia-"	Умрешь со смеху...
"What?" Graeber asked.	- Что? - спросил Гребер.
Heini did not reply.	Гейни не ответил.

He was staring glassily straight a,head.	Он смотрел перед собой остекленевшими глазами.
"Flame-throwers," he muttered.	- Огнеметы... - пробормотал он опять.
"Magnificent idea."	- Замечательная идея...
"What's he talking about?" Graeber asked Binding.	- О чем он говорит? - обратился Г ребер к Биндингу.
Alfons shrugged his shoulders.	Альфонс пожал плечами.
"Heini had a hand in all sorts of things.	- Гейни побывал во всяких переделках.
He was with the S.D."	Он служил в СД.
"With the S.D. in Russia?"	- В СД в России?
"Yes.	-Да.
Have another drink, Ernst."	Еще одну, Эрнст.
Graeber picked up the bottle from the copper smoking stand and looked at it.	Гребер взял бутылку водки с курительного столика и стал разглядывать на свет.
The clear liquor swished back and forth.	В ней плескалась прозрачная жидкость.
"What proof is vodka?"	- Какой она крепости?
Alfons laughed.	Альфонс рассмеялся.
"It's pretty strong.	- Довольно-таки высокой.
Sure to be a hundred and twenty proof.	Уж не меньше, чем шестьдесят градусов.
The Ivans can take it strong."	Иваны признают только крепкую.
They can take it strong, Graeber thought.	"Да, - думал Гребер, - признают только крепкую.
And if it's as strong as that then it will burn if someone pours it down your throat and lights it.	А когда крепкую льют в чьи-нибудь глотки и поджигают, то она горит".
He looked at Heini.	Он посмотрел на Гейни.
He had heard enough stories about the Security Service of the S.S. to know that what Heini was saying in his drunkenness was no exaggeration. The S.D., under pretext of providing Lebensraum for the German people, carried on liquidations in the grand style and by the thousands.	Гребер достаточно наслышался о том, что вытворяла в России Служба безопасности, и понимал, что слова Г ейни - едва ли просто пьяная болтовня. СД уничтожала людей в занятых областях тысячами, истребляя население под тем предлогом, что для немецкого народа необходимо очистить "жизненное пространство".
They liquidated everything they considered undesirable and to keep the mass killings from becoming monotonous, the S. S. invented humorous variations.	Она убивала всех, кто был ей неугоден, главным образом путем расстрелов; но чтобы слегка разнообразить это массовое убийство, эсэсовцы иногда придумывали забавнейшие варианты.
Graeber knew about some of them; others had been told him by Steinbrenner.	Гребер знал о некоторых; о других ему рассказывал Штейнбреннер.
Living flame-throwers were new.	Но живые огнеметы - это было нечто новое.
"Why are you staring at the bottle?" Alfons asked.	- Что ты уставился на бутылку?
"It won't bite you.	Она не укусит, не бойся.
Fill your glass."	Наливай себе.

Graeber put the bottle back.	Гребер отодвинул бутылку.
He wanted to get up and go away but he remained seated.	Ему хотелось встать и уйти: но он продолжал сидеть.
He forced himself to remain seated.	Усилием воли он заставлял себя сидеть.
He had gone away often enough and refused to know.	Слишком часто он до сих пор отводил глаза и ничего знать не хотел.
He and a hundred thousand others. And they had thought in that way they could quiet their consciences.	И не только он, так же поступали и сотни тысяч других, надеясь этим успокоить свою совесть.
He no longer wanted that.	Он больше не хотел отводить глаза.
He no longer wanted to evade.	Не хотел увиливать.
He had not come back on furlough for that purpose.	Он и в отпуск до сих пор не уходил главным образом из-за того же.
"Won't you change your mind and have one more?" Alfons asked.	- Ну, выпей еще хоть одну, - сказал Альфонс.
Graeber looked at Heini who was half asleep.	Гребер смотрел на задремавшего Гейни.
"Is he still with the S.D.?"	- Он все еще в СД?
"No longer.	- Нет.
He's here now."	Он теперь здесь.
"Where?"	-Где же?
"He's a commander in the concentration camp."	- Он обершарфюрер в концлагере.
"The concentration camp?"	- В концлагере?
"Yes.	-Да.
Have another swallow, Ernst!	Выпей еще глоток, Эрнст!
We'll not be as young when we meet again!	Молодость ведь проходит!
And stay a while longer.	И уж такими, как сейчас, мы потом не встретимся!
Don't always run off right away!"	Посиди еще немножко. Придет на минутку и сейчас же убегает!
"No," Graeber said, continuing to stare at Heini.	- Нет, - отозвался Г ребер, он все еще не сводил глаз с Гейни.
"I'll not run off any more."	- Я больше не буду убегать.
"At last you're talking sense.	- Наконец-то я слышу от тебя разумное слово.
What will you have to drink?	Что же ты выпьешь!
Another vodka?"	Еще рюмку водки?
"No, give me kuemmel or cognac.	- Нет, дай мне коньяку или кюммеля.
No vodka."	Не водки.
Heini roused himself.	Гейни пошевелился.

"Of course no vodka," he mumbled.	- Конечно, не водки! - пролепетал он.
"Much too wasteful.	- Такое добро тратить!
We lapped up the vodka ourselves.	Водку мы сами хлестали.
It was gasoline.	Нет, лили бензин.
Gasoline burns better-"	И горит лучше...
Heini was vomiting in the bathroom.	Гейни рвало в ванной.
Alfons was standing with Graeber in front of the door.	Альфонс и Гребер стояли в дверях.
The sky was filled with fleecy white clouds.	Небо было полно сверкающих белых барашков.
In the birch trees a blackbird was singing, a little black ball with a yellow beak in whose voice was all of spring.	Среди берез распевал черный дрозд, маленький черный комочек с желтым клювом и голосом, в котором пела сама весна.
"Mad fellow, that Heini, eh?" Alfons said.	- Отчаянный парень этот Гейни, правда? - спросил Альфонс.
He said it like a boy talking about a bloodthirsty Indian chief--with a mixture of horror and admiration.	Таким тоном мальчик говорил бы о кровожадном индейском вожде - с ужасом и все же с восхищением.
"He's a mad fellow with people who can't defend themselves," Graeber replied.	- Отчаянный с теми, кто защищаться не может, -возразил Гребер.
"He has a stiff arm, Ernst.	- У него рука не гнется, Эрнст.
That's why he can't be in the regular army.	Вот почему он не на передовой.
Got it in a beer hall brawl with the Communists in 1932.	Заполучил это увечье в 1932 году, во время стычки с коммунистами.
It's what makes him so wild, too.	Оттого он такой бешеный.
Man, that was quite a story about the pyre of wood, wasn't it?"	Да, порассказал он нам кое-какие штучки, верно?
Alfons puffed at a dead cigar he had lighted while Heini was recounting his further Russian exploits.	- Альфонс опять запыхтел полуобуглившейся сигарой, которую закурил, когда Гейни начал хвастать своими подвигами.
In his excitement he had let it go out.	В увлечении он позабыл о ней.
"First a layer of wood and then a layer of people, and each layer having to haul its own wood and then lie down on it and be shot in the back of the head- that's something, eh?"	- Порассказал!
"Yes, that's something."	Верно?
"And the women!	- Штучки хоть куда.
Can you imagine what went on with them!" "Yes, well enough. Would you like to have been there?" "With the women?" "No, with the others. At the burning pyre and the Christmas trees covered with hanged men and the mass machine-gunnings."	А тебе хотелось бы там быть?
Binding reflected for a moment.	Биндинг на мгновение задумался.

Then he shook his head.	Затем покачал головой.
"I don't think so.	- Пожалуй, нет.
Perhaps once, just to have seen it.	Может быть, один раз, чтобы знать, что это такое.
Otherwise I'm not the type for it.	А вообще-то я человек другого типа.
Too romantic, Ernst."	Я слишком романтик, Эрнст.
Heini appeared in the doorway.	В дверях появился Гейни.
He was very pale.	Он был ужасно бледен.
"Dutyl" he growled.	- Дежурство! - прорычал он.
"Late already!	- Я опаздываю.
Time to get going!	Давно пора!
I'll twist the swines' snouts for this."	Ну, уж эта сволочь у меня попляшет!
He stamped down the garden path.	Спотыкаясь, брел он по садовой дорожке.
At the gate he straightened his cap, threw back his shoulders and strode on like a stork.	Дойдя до калитки, поправил фуражку, деревянно выпрямился и зашагал дальше, как аист.
"I wouldn't like to be the next prisoner to fall into his hands," Alfons said.	- Не хотел бы я быть на месте того, кто сейчас попадет Гейни в лапы, - сказал Биндинг.
Graeber glanced up.	Гребер поднял голову.
He had been thinking the same thing.	Он думал как раз о том же.
"Do you think that's right, Alfons?" he asked.	- Ты считаешь это правильным, Альфонс? -спросил он.
Binding shrugged his shoulders.	Биндинг пожал плечами.
"They're all traitors to the nation, Ernst.	- Это ведь люди, виновные в государственной измене.
They're not there for nothing."	Недаром же они там сидят.
"Was Burmeister a traitor to the nation?"	- Бурмейстер тоже был изменником?
Alfons laughed.	Альфонс усмехнулся.
' That was a private matter.	- Ну, тут особый случай.
Besides, nothing much happened to him."	Да с ним ничего такого и не сделали.
"And if something had happened to him?"	- А если бы сделали?
"Then that would have been his bad luck, Ernst.	- Ну, значит, не повезло.
Lots of people have had bad luck these days.	В наше время очень многим не везет, Эрнст.
From bombs, for example.	Возьми хотя бы смерть от бомб.
Five thousand in this city alone.	Пять тысяч убитых в одном только нашем городе.
Better people than those in the concentration camp.	А люди-то были получше, чем те, кто сидит в концлагере.
So what does it matter to me what happens there?	Поэтому, какое мне дело, что там происходит?
It's not my responsibility.	Я не отвечаю за это.

Nor yours."	И ты тоже.
A couple of sparrows flew twittering to the bird bath in the middle of the lawn.	Несколько воробьев, чирикая, прилетели на край бассейна, стоявшего посреди лужайки.
One of them waded in and began to beat his wings, and all at once they were all in the bath splashing about.	Один вошел в воду, забил крыльями, и тут же вся стайка начала плескаться.
Alfons was watching them intently.	Альфонс внимательно следил за ними.
He seemed to have forgotten Heini already.	Казалось, он уже забыл про Гейни.
Graeber looked at the satisfied, harmless face and, with sudden shock, he realized the eternal hopelessness to which justice and sympathy are condemned: always to suffer shipwreck on egoism and indifference and fear-he realized it and he realied, too, that he himself was not exempt, that he too was caught in it in an anonymous, indirect, and sinister fashion, as though he and Binding somehow belonged together, however much he might struggle against it.	Гребер увидел его довольное безмятежное лицо и вдруг понял, как безнадежно обречены всякая справедливость и сострадание: им суждено вечно разбиваться о равнодушие, себялюбие и страх! Да, он понял это, понял также, что и сам он не является исключением, что и сам сопричастен всему этому, имеет к нему какое-то отношение -безличное, туманное и угрожающее. Греберу чудилось, как он ни противился этому чувству, что все же он с Биндингом чем-то связан.
"This business of responsibility isn't as simple as all that, Alfons," he said somberly.	- Насчет ответственности дело не так просто, Альфонс, - сказал он хмуро.
"But, Ernst!	- Эх, Эрнст!
Don't be funny!	Брось ты эти рассуждения!
You can only be held responsible for what you yourself do.	Ответственным можно быть только за то, что совершил самолично.
And then only when you're not acting on orders."	Да и притом, если это не выполнение приказа.
"When we shoot hostages we say exactly the opposite- that they are responsible for what others have done."	- Когда мы расстреливаем заложников, мы утверждаем обратное, что они якобы ответственны за то, что совершено другими, -сказал Гребер.
"Have you shot hostages?" Binding asked, turning around with interest.	- А тебе приходилось расстреливать заложников? - спросил Биндинг, с любопытством поворачиваясь кГреберу.
Graeber made no reply.	Гребер не ответил.
"Hostages are something else again, Ernst. They are exceptions! Necessary exceptions."	- Заложники - исключение, Эрнст, тут необходимость.
"Everything's a necessary exception," Graeber declared bitterly.	- Мы все оправдываем необходимостью, - с горечью продолжал Гребер.
"Everything that one does oneself, I mean.	- Все, что мы сами делаем, хочу я сказать.
Of course not what the others do.	Конечно, не то, что делают те.
When we bomb a city that's a strategic necessity; when the others do it it's a hideous crime."	Когда мы бомбим города - это стратегическая необходимость; а когда бомбят те - это гнусное преступление.
"That's what it is!	-Вот именно!
At last you're thinking sensibly!"	Наконец-то ты рассуждаешь правильно!

Al-fons looked at Graeber and grinned slyly from the side.	- Альфонс лукаво покосился на Г ребера. На лице его появилась довольная улыбка.
"That's what's called modern politics.	- Это-то и называется современной политикой!
The right is what is useful to the German people, as our Minister of Justice has said.	"Правильно то, что полезно немецкому народу", -сказал имперский министр юстиции.
And after all, he must know!	А ему и книги в руки.
We only do our duty.	Мы лишь исполняем свой долг.
We are not responsible."	Мы не ответственны.
He bent forward.	- Он наклонился вперед.
"There-there's the blackbird. Do you see him?	- Вон, вон он - черный дрозд!
The first time he's taken a bath.	Первый раз купается!
How the sparrows clear out!"	Видишь, как воробьи удирают!
Graeber suddenly saw Heini in front of him.	Гребер вдруг увидел, что впереди идет Гейни.
The street was empty, between the garden hedges lay dull sunlight, a yellow butterfly floated low over the strips of sand that bordered the cement sidewalk, and about a'hundred yards ahead Heini swung around the corner.	Улица была пуста. Между зелеными изгородями лежал рассеянный солнечный свет, желтая бабочка порхала совсем низко над песчаными дорожками, окаймлявшими мощеный тротуар, а впереди, примерно метрах в ста, Г ейни поворачивал за угол.
Graeber walked on the sand.	Гребер пошел по песчаной дорожке.
It was very quiet and his footsteps were inaudible. He looked around.	Хотя стояла глубокая тишина, его шагов не было слышно.
If anyone wanted to get rid of Heini this was the right time.	Если бы кто захотел сейчас прикончить Гейни, так вот очень удобный случай, - подумал Гребер.
There was no one in sight.	- Кругом - ни души.
The street seemed asleep.	Улица точно вымерла.
You could approach almost noiselessly on the strip of sand.	Можно почти беззвучно подкрасться к нему, идя по песку.
Heini would not notice anything.	Гейни ничего и не заметит.
Vou could strike him down and strangle him or stab him.	Его можно сбить с ног, а потом задушить или заколоть.
A shot would make too much noise and attract people too quickly.	Выстрел - это слишком громко, сбегутся люди.
Heini was not very powerful; you could strangle him.	Гейни не бог весть какой силач; да, его можно задушить.
Graeber noticed that he was walking faster.	Гребер заметил, что ускорил шаг.
Alfons would not suspect him, he thought.	Даже Альфонс ничего бы не заподозрил.
He would believe that someone had taken revenge on Heini.	Он решил бы, что кто-то захотел отомстить Гейни.
There were certainly plenty of grounds for that.	Оснований для этого более чем достаточно.

It was a splendid opportunity for someone to take revenge.	А такой случай едва ли еще раз представится.
And it was an opportunity, too. to rid the world of a murderer who in an hour's time would in all likelihood be torturing to death some terrified, defenseless human being.	И это - случай уничтожить убийцу не из личной мести, убийцу, который через какой-нибудь час будет, вероятно, терзать беззащитных, отчаявшихся людей.
Graeber felt his hands sweating. Suddenly he was very hot.	У Гребера вспотели ладони.
He came to the corner and saw that he had gained about thirty yards on Heini.	Дойдя до угла, он увидел, что между ним и Г ейни осталось метров тридцать.
There was still no one in sight If he ran quickly along the strip of sand everything could be over in less than a minute.	На улице все еще было пусто. Если он быстро добежит до него по песку, через минуту все будет кончено.
He could stab Heini and run on instantly.	Он заколет Гейни и побежит дальше.
All at once his heart was beating like a hammer.	Вдруг он услышал, что сердце его отчаянно стучит.
It seemed to beat so loud that for a moment he feared Heini might hear it.	Стучит слишком громко, ему даже на мгновение показалось, что Гейни может услышать этот стук.
What's the matter with me? he thought.	"Да что это со мной? - спросил себя Гребер.
What concern is this of mine?	- Какое мне дело?
How have I got involved in it?	Каким образом я впутался во все это?"
The idea that a moment before had been fortuitous had now suddenly transformed itself into a dark compulsion. It seemed to fill up all his mind. It was as though he had to do it, as though everything depended on his doing it; as though it were a justification for many things in the past, for his own life, for things in it that he wanted to forget and for things he had done and things he had left undone.	Но мысль, которая за несколько мгновений возникла как будто случайно, уже превратилась в таинственный приказ, и Греберу вдруг представилось, что все зависит от того, подчинится ли он этому приказу, - словно это могло искупить многое в его прошлом, да и самую жизнь Гребера, и, в частности, такие минуты в ней, которые он хотел бы зачеркнуть; искупить что-то содеянное им или, наоборот, упущенное.
Vengeance, he thought in confusion, but it was someone he hardly knew, someone who had done nothing to him! Nor did he have any cause for vengeance! Not yet, he thought, but was it not possible that Elisabeth's father was already among Heini's victims, or might he not belong to their number today, or tomorrow, and whom had the hostages harmed or the countless innocents, and where was the guilt for that and where the atonement?	"Отмщение, - думал он. - Но ведь этого человека он едва знает, человек этот ему, Греберу, не причинил никакого зла и не за что ему мстить... Еще не причинил... - думал Гребер, - но может же случиться, что отец Элизабет оказался жертвой Гейни, или окажется ею сегодня-завтра, а кому какое зло причинили заложники или невинные жертвы, которым нет числа? Кто несет вину за них и где искупление?"
He stared at Heini's back.	Гребер не сводил глаз со спины Гейни.
His mouth was dry.	Во рту у него пересохло.
A dog barked from a garden gate.	Из-за калитки донесся собачий лай.
He started and looked around.	Он испугался и посмотрел вокруг.

I've had too much to drink, he thought, I must stop, all this has nothing to do with me, it's crazy-but he went on faster, silently, driven by something incomprehensible, something that seemed a compensation and a justification for all the death that lay behind him.	"Я слишком много выпил, - сказал он себе, -нужно остановиться, все это меня не касается, это сумасшествие..." Но продолжал идти, быстро и беззвучно, побуждаемый чем-то, что представлялось ему грозной и справедливой неизбежностью, искуплением и воздаянием за те многочисленные смерти, виновником которых он был.
He had approached within twenty yards without knowing what he was going to do.	Между ними осталось каких-нибудь двадцать метров, а Гребер все еще не знал, что он сделает.
Then at the end of the street he saw a woman coming out of an opening in the hedge.	Затем он увидел. как на ближайшем углу из калитки, скрытой в изгороди, вышла женщина.
She was wearing an orange blouse and carrying a basket and she was coming toward him.	На ней была оранжевая блузка, в руке - корзина; женщина шагала ему навстречу.
He went slack.	Он остановился.
Everything in him relaxed.	Все его существо охватила слабость.
He almost stopped and then went on very slowly.	Медленно двинулся он дальше.
The woman swung her basket and walked at an easy pace past Heini and toward Graeber.	Размахивая корзиной, женщина спокойно прошла мимо Гейни, она приближалась к Греберу.
She advanced with quiet strides; she had strong, broad breasts, a broad, tanned face and smooth, dark hair parted in the middle.	Ее походка была нетороплива, у нее была широкая крепкая грудь, открытое загорелое лицо и гладко причесанные на пробор темные волосы.
The sky behind her head was pale, flickering, and unclear, she alone was clear, everything else swam together, she alone was real, she was life, she bore it on her broad shoulders, she brought it with her and it was great and good, and behind her were wilderness and murder.	Позади нее высилось небо, бледное, полное неясного мерцания. Но он видел в эту минуту совершенно отчетливо только ее, все другое словно расплывалось в тумане - она одна была вполне реальна, и это была жизнь, женщина несла ее на своих сильных плечах, она несла ее как дар, и жизнь была большая и добрая, а позади были пустыня и убийство.
She looked at him as she passed.	Проходя мимо, женщина взглянула на Гребера.
"Good day," she said in a friendly tone.	- Здравствуйте, - приветливо сказала она.
Graeber nodded.	Гребер кивнул.
He could not speak.	Он не мог слова вымолвить.
He heard her steps behind him and the wilderness was there again, flickering, and amid the flickering he saw Heini's dark figure move around the next corner, and the street was free.1	Он слышал за собой ее удаляющиеся шаги, и опять перед ним возникла поблескивающая пустыня, а сквозь поблескивание он видел, как темная фигура Г ейни заворачивает за угол. И вот улица уже пуста.
He looked around.	Гребер оглянулся.
The woman was walking on, calm and unconcerned.	Женщина спокойно и беззаботно удалялась.
Why don't I run? he thought.	"Почему же я не бегу? - недоумевал он.
I still have time to do it.	- Я еще успею это сделать".
But he already knew he would not do it. Something had broken.	Но он уже знал, что не сделает этого.

I can't do it now, he thought, the woman saw me, she would recognize me again.	"Женщина меня видела, - соображал он дальше, -она меня узнает, сейчас уже нельзя".
But would he have done it if the woman had not come?	Совершил бы он то, что задумал, если бы она не появилась?
Would he not have found some other excuse?	Не нашел ли бы другое оправдание?
He did not know.	На это он не мог ответить.
He came to the crossing where Heini had turned.	Вот и перекресток, где Гейни свернул.
Heini was not in sight.	Но он уже исчез.
He saw him again at the next corner.	Только дойдя до следующего угла, Гребер опять его увидел.
He was standing in the middle of the street.	Гейни стоял посреди мостовой.
An S.S. man was talking to him and then walked on with him.	С ним разговаривал какой-то эсэсовец, и дальше они пошли вместе.
A mail man was coming out of a gateway.	Из ворот вышел почтальон.
A little farther on two men with bicycles stood talking together.	Немного поодаль стояли два велосипедиста со своими машинами.
It was past.	Искушение миновало.
Graeber felt as if he had suddenly awakened.	Греберу показалось, будто он вдруг проснулся.
He looked around.	Он огляделся.
What had that been? he thought.	"Что ж это было? - спрашивал он себя.
Damn it, I was close to doing it!	- Черт! А ведь я чуть было его не прикончил!
How did it happen?	Откуда это?
What's the matter with me?	Что со мной творится?
What was it that suddenly burst out of me? He walked on.	Что-то вдруг вырывается наружу..." Он двинулся дальше.
I must keep watch on myself, he thought.	"Придется последить за собой, - думал он.
I believed I was calm.	- А я воображал, что спокоен.
I am not calm.	Нет, я не спокоен.
I am more confused than I realize.	Все у меня в душе запутаннее, чем я думал.
I must keep watch on myself or I'll commit some damn foolishness!	Придется последить за собой, а то я еще бог весть каких глупостей натворю!"
At a newsstand he bought a paper and stood there reading the war news.	Он купил в киоске газету, остановился и принялся читать сообщение Главного командования.
He had not done this until now.	До сих пор он газет не читал.
He had not wanted to be reminded of it.	Во время отпуска он и слышать не хотел ни о каких сводках.
Now he read and he saw that the retreat had continued.	Оказалось, что отступление продолжается.

On the small inset map he found the approximate place where his regiment must be.	На карте, напечатанной в газете, он нашел тот пункт, где должен был стоять теперь его полк.
He could not determine it exactly. The war news only reported army groups; but he could estimate that they had retreated about a hundred kilometers farther.	Но не мог определить точно, ибо в сообщении Командования упоминались только армейские группы; все же он высчитал, что полк отошел примерно на сто километров к западу.
He stood very still for a while.	Гребер словно оцепенел.
For the whole time that he had been on leave he had not once thought of his comrades.	Все время отпуска он почти не вспоминал о своих однополчанах.
Memory had fallen from him like a stone.	Память о них точно камнем канула на дно его души.
Now it came back.	Теперь она всплыла на поверхность.
It seemed to him as though a gray loneliness rose from the ground.	Ему казалось, что какое-то серое одиночество поднимается с земли.
It was noiseless.	Безликое и безгласное одиночество.
The war news had reported heavy fighting in Graeber's section; but the gray loneliness was noiseless and colorless as though the light and even the protest of battle had long since died in it.	В сообщении указывалось, что в секторе, где находилось его подразделение, велись тяжелые бои; но серое одиночество было беззвучно и бесцветно, как будто и краски, и даже напряжение самой борьбы давно заглохли в этом одиночестве.
Shadows arose, bloodless and empty, they moved and looked at him and through him and' when they fell they were like the gray, uptorn ground and the ground was like them, as though it were moving and growing into them.	Вставали тени, бескровные и пустые; они шевелились и смотрели на него, сквозь него, и когда они снова падали, то были серыми, как взрытая земля, и земля была как они, словно и она шевелилась и врастала в них.
The high gleaming sky above him seemed for a moment to lose its color before the gray smoke of this endless dying, which seemed to rise up out of the earth and throw an overcast across the sun.	Высокое сияющее небо над ним выцветало от серого дыма этого бесконечного умирания, которое словно поднималось из земли и затемняло даже солнце.
Betrayed, he thought bitterly; they have been betrayed, betrayed and befouled, their fighting and their dying have been coupled with murder and injustice and lies and might; they have been defrauded, defrauded of everything, even of their miserable, courageous, pitiful, and useless deaths.	"Предательство, - с горечью думал он, - их предали, предали и замарали, их борьба и смерть переплелись с убийством и злом, ложью и насилием, они обмануты, их во всем обманули, даже в этой их несчастной, отважной, жалкой и бесцельной смерти".
A woman carrying a bag in front of her collided with him.	Женщина с мешком, который она несла, прижав к животу, толкнула Гребера.
"Can't you use your eyes?" she snapped irritably.	- Вы что, слепой, что ли? - сердито крикнула она.
"I can," Graeber said without moving.	- Нет, - отозвался Гребер, не двинувшись с места.
"Then why don't you get out of my way?"	- Тогда чего же вы стоите на самой дороге?
Graeber did not answer.	Гребер ничего не ответил.

He suddenly knew why he had followed Heini. It was the darkness that he had so often felt in the field, the question he had never dared to answer, the pressing despair he had evaded again and again; it had finally caught up with him and brought him to bay, and he knew now what it was and he no longer wanted to evade it.	Он вдруг понял, почему пошел за Гейни: его толкало то же смутное, неопределенное ощущение, которое он так часто испытывал на поле боя, тот вопрос, на который он не смел себе ответить, то издавна гнетущее отчаяние, от которого он постоянно уклонялся; и вот они, наконец, настигли его и поставили перед испытанием, и теперь он знал, что это такое, и уже не хотел уклоняться.
He wanted clarity. He was ready for it.	Напротив, он хотел ясности, и был к ней готов.
Pohlmann, he thought.	"Польман... - мелькнуло у него.
Fresenburg wanted me to go and see him.	- Фрезенбург посылал меня к нему.
I had forgotten.	Я об этом позабыл.
I will go and talk to him.	Я с ним поговорю.
I have to talk to someone I can trust.	Мне нужно поговорить с кем-нибудь, кому я доверяю".
"Blockhead!" said the heavily laden woman and dragged herself on.	- Болван, - сказала женщина с тяжелым мешком и потащилась дальше.
Half of the Jahnplatz had been destroyed; the other half stood undamaged.	Одна половина домов на Янплац была разрушена, другая уцелела.
Only a few of the windows were broken.	Только кое-где зияли проемы пустых окон.
The daily round went on there, with women cleaning and cooking, while, opposite, the house fronts had collapsed, revealing only fragmentary rooms where torn carpets hung down like slashed flags after a lost battle.	В уцелевших домах продолжалась повседневная жизнь, женщины убирали и готовили; а на другой стороне фасады домов обвалились, открывая остатки комнат, где со стен свисали лохмотья обоев, напоминавшие изодранные знамена после проигранного сражения.
The house where Pohlmann had lived was on the ruined side.	Дом, где жил Польман, оказался в числе разбомбленных.
The upper floors had fallen in, burying the entrance.	Верхние этажи обрушились и завалили вход.
It looked as though no one could still be living there.	Казалось, там уже никто не живет.
Grae-ber was on the point of giving up when he discovered beside the house a narrow, trodden path through the rubble.	И Гребер хотел было повернуть обратно, когда заметил среди щебня узенькую утоптанную тропку.
He followed it and found a passage shoveled out to the undamaged back door.	Он пошел по ней и вскоре увидел более широкую и расчищенную, которая вела к уцелевшему черному ходу.
He knocked.	Гребер постучал.
No one answered.	Никто не ответил.
He knocked again.	Он постучал опять.
After a while be heard sounds.	Через несколько мгновений до него донесся шорох.
A chain rattled and the door was cautiously opened.	Звякнула цепочка, и дверь осторожно приоткрылась.

"Herr Pohlmann," Graeber said.	- Господин Польман? - спросил он.
An old man peered out.	Старик выглянул из-за двери.
"Yes.	-Да.
What do you want?"	Что вам угодно?
"I am Ernst Graeber.	-Я Эрнст Гребер.
A former pupil of yours."	Ваш бывший ученик.
"Ah, yes.	- Вот как.
And what would you like?"	А что вам угодно?
"To call on you.	- Повидать вас.
I am here on furlough."	Я здесь в отпуску.
"I no longer hold a teaching post," Pohlmann said shortly.	- Я больше не преподаю... - отрезал Польман.
"I know that."	- Знаю.
"All right.	- Хорошо.
Then you know too that I was dismissed for disciplinary reasons.	Тогда вы знаете и то, что мое увольнение было мерой наказания.
I no longer receive students and, in point of fact, do not have the right to do so."	Я больше не принимаю учеников, да и права не имею.
"I am no longer a student; I am a soldier and I have come from Russia and I bring you greetings from Fresenburg.	- Я уже не ученик, а солдат; я приехал из России и привез вам привет от Фрезенбурга.
He told me to come and see you."	Он просил меня зайти к вам.
The old man regarded Graeber more attentively.	Старик испытующе смотрел на Гребера.
"Fresenburg?	- Фрезенбург?
Is he still alive?"	Он еще жив?
"Ten days ago he was still alive."	- Десять дней назад был жив.
Pohlmann continued to regard Graeber for a moment.	Польман опять окинул его изучающим взглядом и, помолчав, сказал:
"All right, come in," he said then, stepping back.	- Хорошо, войдите. - Он отступил, пропуская гостя.
Graeber followed him.	Гребер последовал за ним.
They went along a corridor that led to a kind of kitchen and from there through a second short passage.	Они прошли коридор, который вел к подобию кухни, затем еще один короткий коридор.
Pohlmann suddenly walked faster, opened a door and said much louder than before: "Come in here.	Польман вдруг ускорил шаг, открыл какую-то дверь и сказал уже гораздо громче: - Входите.
I thought at first you were from the police."	А я думал, вы из полиции.
Graeber looked at him in surprise.	Гребер удивленно взглянул на него.
Then he understood.	Потом понял.

He did not look around.	Он не обернулся.
Probably Pohlmann had spoken so loud in order to reassure someone.	Вероятно, Польман говорил так громко, желая успокоить кого-то.
The room was lighted by a small oil lamp with a green shade.	В комнате горела небольшая керосиновая лампа под зеленым абажуром.
The windows were broken and outside the rubble was piled so high one could not see out.	Разбитое окно так завалило щебнем, что ничего не было видно.
Pohlmann paused in the middle of the room.	Польман остановился посреди комнаты.
"Now I recognize you," he said.	- Теперь я узнаю вас, - сказал он.
"Outside the light was too strong.	- На улице свет слишком резок.
I don't go out much and I am no longer used to it.	А я выхожу редко и уже отвык.
Here I have no daylight; only the oil and there's not much of that; as a result I often sit for a long time in the dark.	Здесь у меня нет дневного света, только лампа. Но керосину мало, и приходится подолгу сидеть в темноте.
The electric light connections have been broken."	Электропроводка разрушена.
Graeber looked at him.	Гребер всмотрелся в своего бывшего учителя.
He would not have recognized him, he had grown so old.	Он бы не узнал Польмана, так тот постарел.
Then he glanced around, and it seemed to him as though he had come into another world.	Затем оглядел каморку, и ему представилось, что он попал в какой-то другой мир.
It was not only the stillness and the unexpected lamplit room that was like a catacomb after the harsh noonday sun; it was something else besides-it ' was the rows of brown and gold books on the walls, it was the reading desk, it was the steel engravings of Weimar, and it was the old man with the white hair and furrowed face which seemed in its waxen pallor like that of a man who had been imprisoned for years.	Причиной тому была не только тишина, царившая в этой неожиданно открывшейся перед ним комнате, освещенной керосиновой лампой - после яркого солнечного блеска на улице она казалась катакомбой, - тут действовало еще и другое: коричневые и золотистые ряды книг на полках вдоль стен, пюпитр для чтения, гравюры и, наконец, сам старик с белыми волосами и морщинистым лицом; оно было восковым, как у заключенного, просидевшего много лет в тюрьме.
Pohlmann noticed Graeber's glance.	Польман заметил взгляд Гребера.
"I have been fortunate," he said.	- Мне повезло, - сказал он.
"I have been able to save almost all my books."	- Я сохранил всю свою библиотеку.
Graeber turned around.	Гребер повернулся к нему.
"I haven't seen any in a long time.	- А я уже давно не видел книг.
And in the last few years I have read very little."	За последние годы я читал очень немногое.
"Probably you couldn't.	- Вероятно, и возможности у вас не было.
Books are too heavy to cart around with you in a knapsack."	Ведь книги не потащишь с собой в ранце.
"They were also too heavy to cart around with you in your head.	- Но их не потащишь с собой и в голове.

They did not go very well with what was happening.	Они совсем не подходят к тому, что делается кругом.
And the ones that did go well with it were the ones you didn't want to read."	А тех, которые подходят, читать не хочется.
Pohlmann gazed into the soft green light of the lamp.	Польман на миг устремил свой взгляд в мягкий зеленый сумрак лампы.
"Why did you come to see me, Graeber?"	- Зачем вы пришли ко мне, Гребер?
"Fresenburg told me I ought to."	- Мне Фрезенбург сказал, чтобы я вас проведал.
"Do you know him well?"	- А вы хорошо его знаете?
"He was the only human being out there I trusted completely.	- Это был единственный, человек на фронте, которому я всецело верил.
He said I should come here and talk to you.	Он посоветовал мне навестить вас и поговорить по душам.
You would tell me the truth."	Вы, мол, скажете мне правду. - Правду? О чем же?
Graeber looked at the old man.	Гребер посмотрел на старика.
It seemed infinitely long ago that he had been in his class; nevertheless, for the span of a heartbeat, he Suddenly had the feeling that he was once again a student facing an examination about his life-and as if in this little half-buried room with all the books and the discredited teacher of his youth his fate was now to be decided.	Когда-то он учился у Польмана в школе, но, казалось, это было бесконечно давно; и все-таки на один миг ему почудилось, будто он опять ученик, и учитель спрашивает Гребера о его жизни, - и будто сейчас вот решится его судьба - в этой тесной полузасыпанной каморке, где столько книг и где перед ним изгнанный учитель его юных лет.
Here was embodied the past that had once been-kindness, tolerance, and knowledge-and the rubble outside the windows was what the present had made out of it.	И книги, и учитель как бы воплощали в себе то, что когда-то было в прошлом - добро, терпимость, знание, а щебень, заваливший окно, - то, во что настоящее превратило это прошлое.
"I would like to know how far I am involved in the crimes of the last ten years," he said.	- Я хочу знать, в какой степени на мне лежит вина за преступления последних десяти лет, - сказал Гребер.
"And I would like to know what I ought to do."	- И еще мне хотелось бы знать, что я должен делать.
Pohlmann stared at him.	Польман с изумлением посмотрел на него.
Then he got up and walked across the room.	Потом встал и подошел к книжным полкам.
He took a book from the shelves, opened it, put it back without looking at it.	Он взял одну из книг, раскрыл и снова поставил на место, даже не заглянув в нее.
Finally he turned around. "Do you know what you are asking?"	Затем опять обернулся к своему гостю: - А вы знаете, какой вы мне сейчас задали вопрос?
"Yes."	- Знаю.
"People are beheaded for less than that nowadays."	- Нынче за гораздо более невинные вещи отрубают голову.
"At the front people are killed for nothing," Graeber said.	- А на фронте убивают совсем ни за что, - сказал Гребер.

Pohlmann came back and sat down again.	Польман отошел от книжных полок и сел.
"By crime do you mean the war?"	- Вы разумеете под преступлением войну?
"I mean everything that led up to it.	- Я разумею все, что привело к ней.
The lies, the oppression, the injustice, the use of force.	Ложь, угнетение, несправедливость, насилие.
And I mean the war.	А также войну.
The war and the way we wage it-with slave camps, concentration camps, and the mass murder of civilians."	Войну, как мы ее ведем - с лагерями для рабов, с концентрационными лагерями и массовыми убийствами гражданского населения.
Pohlmann was silent.	Польман молчал.
"I have seen certain things," Graeber said. "And I have heard a good deal.	- Я видел кое-что, - продолжал Г ребер, - и многое слышал.
I know too that the war is lost. And I know that we are only continuing to fight so that the government, the Party, and the people who caused it all can stay in power for a while longer and create still more misery."	Я знаю, что война проиграна и что мы все еще сражаемся только ради того, чтобы правительство, нацисты и те, кто всему виной, еще какое-то время продержались у власти и совершили еще большие преступления!
Pohlmann stared at Graeber again.	Польман снова изумленно посмотрел на Гребера.
"You know all that?" he asked.	- И вы все это знаете? - спросил он.
"I know it now.	- Теперь знаю.
I've not always known it."	А сначала не знал.
"And you have to go out again?"	- И вам приходится опять ехать на фронт?
"Yes."	-Да.
"That's dreadful."	- Это ужасно!
"It's even more dreadful to have to go out again knowing this and thereby perhaps to become an accomplice.	- Еще ужаснее ехать, когда все это знаешь и, быть может, уже становишься прямым соучастником.
Will I be that?"	Я буду теперь соучастником, да?
Pohlmann was silent.	Польман молчал.
"How do you mean?" he asked after a while almost in a whisper.	- Что вы имеете в виду? - шепотом проговорил он через минуту.
"You know what I mean.	- Вы знаете, что.
You instructed us in religion.	Вы же воспитывали нас в духе религии.
How far shall I be an accomplice if I know not only that the war is lost but also that we have to lose it so that slavery, murder, concentration camps, S.S. and S.D., mass exterminations and inhumanity shall cease-if I know that and in two weeks I have to go out and fight for it again?"	В какой мере я стану соучастником, если я знаю, что не только война проиграна, но мы должны ее проиграть, чтобы было покончено с убийством, рабством, концлагерями, эсэсовцами и штурмовиками, массовым уничтожением и бесчеловечными зверствами - если я это знаю и все-таки через две недели вернусь на фронт и буду опять сражаться за прежнее?
Pohlmann's face was suddenly gray and extinguished.	Лицо Польмана вдруг померкло, стало серым.

Only his eyes still had color, a strange clear blue.	Только глаза еще сохраняли свой цвет - какой-то особенный, прозрачно-голубой.
They reminded Graeber of eyes he had seen somewhere before but he did not remember where.	Эти глаза напомнили Греберу другие, где-то им уже виденные, но где - он не мог вспомнить.
"Must you go out again?" Pohlmann asked finally.	- Вам необходимо туда ехать? - наконец спросил Польман.
"I could refuse.	-Я не могу уклониться.
Then I would be hanged or shot. Or I could desert. Then I would pretty certainly be caught in a short time-you can depend for that on the organization and the informers. And where could I hide? Anyone who gave me shelter would be risking death himself. Besides that they would take revenge on my parents. The least would be a concentration camp for them. They would die there. What else can I do? Go back to the front and do nothing to defend myself? That would be suicide." A clock began to strike. Graeber had not seen it before. It was an old grandfather's clock in a corner behind the door. Its deep note was suddenly a ghostly indication of time in the quiet, buried room. "And there is nothing besides?" Pohlmann asked. "There's self-mutilation. It's almost always discovered. The punishment is the same as for desertion." "Couldn't you be transferred? Back home?" "No, I am very healthy and strong. And I think, too, it would not do much to answer my question. It would be an escape but hardly a solution. One can be an accomplice in an office too, don't you think?" "Yes." Pohlmann pressed his hands together. "Guilt," he then said softly. "No one knows where it begins and where it ends. If you like, it begins everywhere and ends nowhere. But perhaps it is just the other way about. And complicity! Who knows about that? Only God." Graeber made an impatient gesture. "God should indeed know about it," he replied. "Otherwise there would be no original sin. That is complicity extending over thousands of generations. But where does personal responsibility begin? We cannot simply take refuge behind the fact that we were acting on orders. Or can we?" "It is compulsion. Not just orders."	Меня повесят или расстреляют.
Graeber waited.	Гребер ждал ответа.
"The martyrs in Christian times did not submit to compulsion," Pohlmann said hesitantly.	- Христианские мученики не подчинялись насилию, - нерешительно сказал Польман.
"We are no martyrs.	- Мы не мученики.
But where does complicity begin?" Graeber asked.	Но скажите, с чего начинается соучастие? -спросил Гребер.
"When does What is ordinarily called heroism become murder?	- С какой минуты то, что принято называть геройством, становится убийством?

When you no longer believe in the reasons for it, or in its aim?	Когда перестаешь верить, что оно оправдано? Или, что оно преследует разумную цель?
Where is the dividing line?"	Где тут граница?
Pohlmann looked at Graeber tormentedly.	Польман с мукой в глазах посмотрел на него.
"How can I tell you that?	- Разве я могу вам ответить на ваш вопрос?
It is too great a responsibility.	Я взял бы на себя слишком большую ответственность.
I cannot decide that for you."	Я не могу решить этот вопрос за вас.
"Must each one decide for himself?"	- Значит, каждый должен решать его сам?
"I believe so.	- Думаю, что да.
What else?"	А как же иначе?
Graeber was silent.	Гребер молчал.
Why do I go on questioning? he thought.	"Зачем я настаиваю, - говорил он себе.
I am suddenly sitting here like a judge instead of one accused.	- Сижу здесь почему-то как судья, а не обвиняемый!
Why do I torment this old man and call him to account for the things he once taught me and for the things I have learned later without him?	Зачем-я мучаю этого старика и требую его к ответу и за то, чему он когда-то меня учил, и за то, чему я потом сам научился?
Do I still need an answer?	Да и нужен ли мне еще его ответ?
Haven't I already answered myself?	Разве я только что сам себе не ответил?"
He looked at Pohlmann.	Гребер посмотрел на Польмана.
He could picture how day after day he crouched in this room, in the darkness or beside the lamp, as though in a catacomb of ancient Rome, dismissed from his position, in hourly expectation of arrest, laboriously seeking comfort in his books.	Он представил себе, как изо дня в день этот старик сидит в своей каморке при свете тусклой лампы или в темноте, точно в катакомбах древнего Рима, изгнанный из школы, каждую минуту ожидая ареста, и напрасно ищет утешения в своих книгах.
"You're right," he said.	- Вы правы, - сказал Гребер.
'To ask someone else always means an attempt to evade a decision.	- Когда спрашиваешь другого - это все-таки попытка уклониться от решения.
Besides I didn't really expect an answer from you. I was really only questioning myself.	Да я, вероятно, и не ждал от вас настоящего ответа, на самом деле я спрашивал себя.
Sometimes you can't do that except by putting the question to someone else."	Но иногда удается спросить себя, только когда спросишь другого.
Pohlmann shook his head.	Польман покачал головой.
"You have the right to ask.	- Нет, вы имеете право спрашивать.
Complicity!" he said with sudden vehemence.	Соучастие! - вдруг сказал он.
"What do you know of that?	- Что вы в этом понимаете?
You were young and they poisoned you with lies before you had learned to judge.	Вы были юны, и вас отравили ложью, когда вы еще ни о чем не могли судить!

But we-we saw it and let it happen!	А мы - мы видели и мы дали всему этому свершиться!
What caused it?	Что тут виной?
Hardness of heart?	Душевная вялость?
Indifference?	Равнодушие?
Poverty?	Ограниченность?
Egoism?	Эгоизм?
Despair?	Отчаяние?
And how could it become such a plague?	Но как могла так распространиться эта чума?
Do you suppose that I don't think about it every day?"	Да разве я каждый день не размышляю об этом?
Graeber suddenly knew what Pohlmann's eyes reminded him of. It was the eyes of the Russian at whom he had shot.	Г ребер вдруг вспомнил, на чьи глаза похожи глаза Польмана: такие же были у того русского, которого он расстреливал.
He got up.	Он встал.
"I must go," he said.	- Мне пора.
"Thanks for letting me in and talking to me."	Спасибо вам, что вы меня впустили и разговаривали со мной.
He took his cap.	Он взялся за фуражку.
Pohlmann roused himself.	Польман как будто проснулся.
"What do you intend to do, Graeber?"	- Вы уходите, Гребер? Что же вы надумали?
"I don't know.	- Не знаю.
I still have two weeks' time to think it over.	У меня впереди еще две недели на размышления.
That's a lot when you're used to living from minute to minute." .	Это немало для того, кто привык считать жизнь по минутам.
"Come again.	- Приходите опять!
Come once more before you leave. Promise me to."	Приходите еще раз перед отъездом; Обещаете?
"I promise."	- Обещаю.
"Not many come," Pohlmann murmured.	- Ведь ко мне теперь заходят немногие, -пробормотал Польман.
Graeber saw a small photograph standing between the books near the rubble-blocked windows.	Гребер заметил, что между книгами, неподалеку от заваленного щебнем окна, стоит чья-то фотография.
It was of a man of his own age in uniform.	На ней был снят молодой человек его лет в форме.
He remembered that Pohlmann had had a son.	Он вспомнил, что у Польмана был сын.
But in these times it was better not to ask questions about such matters.	Но в такие времена о сыновьях лучше не спрашивать.
"Send my regards to Fresenburg if you write to him," Pohlmann said.	- Кланяйтесь Фрезенбургу, если будете писать ему, - сказал Польман.
"Yes.	- Хорошо.

Did you talk to him the way you have just been talking to me?"	Вы ведь с ним говорили так же, как сейчас со мной? Верно?
"Yes."	-Да.
"I wish you had talked to me that way before."	- Если бы вы раньше так со мной говорили!
"Do you think it made things easier for Fresenburg?"	- Вы думаете, Фрезенбургу стало от этого легче?
"No," Graeber said. "Harder."	- Нет, - отозвался Гребер, - труднее.
Pohlmann nodded.	Польман кивнул.
"I couldn't tell you anything.	- Я ничего вам не сказал.
But I didn't want to give you any of the many answers that are nothing but excuses.	Но я не хотел отделаться одним из тех ответов, которые являются пустыми отговорками.
There are plenty of them.	Таких ответов немало.
All smooth and persuasive, and all evasions."	Каждый из них очень гладок и убедителен, но каждый - это, в сущности, уклонение от ответа.
"Those of the Church, too?"	- И даже те ответы, которые дает церковь?
Pohlmann hesitated an instant.	Польман нерешительно помолчал.
"Those of the Church, too," he said then.	- Даже те ответы, которые дает церковь.
"But the Church is lucky.	Но церкви повезло.
Over against Love Thy Neighbor and Thou Shalt Not Kill there conveniently stands that other saying,	С одной стороны, она говорит: "Люби своего ближнего" и "Не убий", а наряду с этим:
'Render unto Caesar the things that are Caesar's, and unto God the things that are God's.'	"Отдавайте кесарево - кесарю, а божие - богу".
Given that, a good pulpit acrobat can perform all sorts of feats."	Тут открывается большой простор.
Graeber smiled.	Гребер улыбнулся.
He recognized something of the sarcasm that Pohlmann had formerly had.	Он опять уловил те саркастические нотки, которые звучали у Польмана раньше.
Pohlmann saw him.	Польман это заметил.
"You're smiling," he said.	- Вы улыбаетесь, - сказал он.
"And you are so calm.	- И вы так спокойны?
Why aren't you screaming?"	Почему вы не кричите?
"I am screaming," Graeber replied.	- Я кричу, - возразил Гребер.
"You just don't hear it."	- Только вы не слышите.
He was standing in front of the door.	Он стоял перед выходом.
Bright spears of sunlight assailed his eyes.	Свет вонзался огненными копьями ему в глаза.
The white mortar flickered.	Белая штукатурка поблескивала.
Slowly he walked across the square.	Медленно брел он через площадь.

He had the feeling of someone who, after a long, uncertain trial, has finally received judgment and to whom it is almost a matter of indifference whether it is acquittal or not.	Он чувствовал себя, как подсудимый, который после долгой и запутанной судебной волокиты наконец выслушал приговор, но ему уже почти все равно - оправдан он или осужден.
It was over; he had wanted it; it was the thing he had planned to think about during his vacation, and now he knew what it was.	Все кончилось, он сам хотел суда, это и было то, что он решил додумать до конца во время отпуска.
It was despair, and he no longer drew back from it.	И теперь он твердо знал, к чему пришел: к отчаянию, и он уже не уклонялся от него.
For a while he sat on a bench that had remained standing close to the edge of a bomb crater.	Гребер посидел некоторое время на скамье - она стояла у самого края воронки, вырытой бомбой.
He was completely relaxed and empty and could not have said whether he was disconsolate or not.	Он чувствовал слабость, полную опустошенность и даже не мог бы сказать - безутешна его печаль или нет.
He just did not want to think any more.	Ему просто не хотелось больше думать.
There was nothing more to think about.	Да и думать было уже не о чем.
He leaned his head back and closed his eyes and felt the sun warm on his face.	Он откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза, почувствовал солнечное тепло на своем лице.
He felt nothing else.	Больше он ничего не чувствовал.
He sat still there, breathing quietly, and felt the impersonal, comforting warmth which knew neither justice nor injustice.	Сидел неподвижно, спокойно дышал и отдавался безличному, утешительному теплу, которое не знает ни правых, ни виновных.
After a while he opened his eyes.	Потом открыл глаза.
The square lay before him very clear and distinct.	Площадь лежала перед ним, освещенная солнцем, четко очерченная.
He saw a large linden tree that stood in front of a demolished house.	Он увидел высокую липу, стоявшую перед рухнувшим домом.
It was unharmed and thrust its trunk and branches up out of the earth like a giant, wide-open hand, touched with green, straining upward toward the light and the bright clouds.	Она была совершенно цела и своим стволом и зелеными ветвями, точно гигантская простертая рука, тянулась от земли к свету и облакам.
The sky behind the clouds was very blue.	Небо между облаками было ярко-голубое.
Everything gleamed and shimmered as though after a rain, it had depth and power, it was life-strong, open life, self-evident, without questions, without sorrow, without despair.	Все блестело и сверкало, словно после дождя, во всем чувствовалась глубина и сила, это было бытие, бытие мощное, явное и открытое, без вопросов, без скорби и отчаяния.
Graeber felt it as though he were emerging ' from a nightmare, it burst full upon him, and everything melted into it, it was a wordless answer beyond all questions, beyond all thought, an answer that he knew from the nights and days when death had brushed him and when, out of spasm, rigidity, and finality, life had suddenly rushed back into him, a hot and rescuing drive that blotted out the brain in its surge.	Греберу казалось, что он очнулся от кошмарного сна, бытие всей своей силой обрушилось на него, все в себе растворило, оно было как ответ без слов, по ту сторону всех мыслей и вопросов -ответ который он слышал еще в те дни и ночи, когда смерть касалась его своим крылом и когда после судорог, оцепенения и конца всему жизнь вдруг снова горячо врывалась в него, как спасительный инстинкт, и заливала мозг своей нарастающей волной.

He got up and went past the linden tree, between the ruins and the houses.	Он встал и прошел мимо липы, среди развалин и домов.
He felt suddenly that he was waiting.	И внезапно понял, что ждет.
Everything in him was waiting.	Все в нем ждало.
He was waiting for the evening as though for an armistice.	Он ждал вечера, как под неприятельским огнем ждут перемирия.
CHAPTER XIV	14
"TODAY we have an excellent Wiener Schnitzel," the marabou said.	- У нас есть сегодня отменный шницель по-венски, - заявил Марабу.
"Good," Graeber replied.	- Хорошо, - отозвался Гребер.
"We'll take it.	- Дайте.
And everything with it that you recommend.	И все, что вы к нему посоветуете.
We put ourselves entirely in your hands."	Мы полагаемся на вас.
"The same wine?"	- Вино прикажете то же самое?
"The same, or a different one if you wish,.	-То же самое или, пожалуй, другое.
We leave that to you, too."	Мы предоставляем выбор вам.
The waiter stalked off, gratified.	Кельнер, довольный, убежал.
Graeber leaned back and looked at Elisabeth.	Г ребер откинулся на спинку стула и посмотрел на Элизабет.
He felt as though he had been transported from a shell-torn sector of the front into a place of peace.	Ему чудилось, будто он с разрушенного огнем участка фронта перенесен в уголок укрытой от войны мирной жизни.
The afternoon was far away.	Все пережитое днем, казалось, отступило уже в далекое прошлое.
There remained only an afterglow of that moment when life had suddenly been very close to him, when, up through the paving stones and ruins, it had seemed to burst forth in the trees stretching out their green hands to grasp the light.	Остался только отблеск того мгновения, когда жизнь подошла к нему вплотную и, как бы прорвавшись между камнями мостовой и сквозь груды развалин, вместе с деревьями потянулась к свету зелеными руками.
Two weeks, he thought. Two weeks more of life.	"Еще две недели жизни мне осталось!
I must grasp it the way the linden tree grasped the light.	И надо хватать ее, как липа - лучи света".
The marabou came back. "How would a young wine do today?" he asked.	Марабу вернулся.
"We have a Johannisberger Kahlenberg -champagne's common soda water by comparison-"	- Что вы скажете насчет бутылки Иоганнисбергера Каленберга? - спросил он. - У нас есть еще небольшой запас. После нее шампанское покажется просто сельтерской. Или...
"The Johannisberger Kahlenberg," Graeber said.	- Давайте Иоганнисбергер.
"Very good, sir.	- Отлично, ваша честь.
You are a connoisseur.	Вы действительно знаток.

The wine will go admirably with the Schnitzel.	Это вино особенно подходит к шницелю.
I will give you a tossed green salad as well.	Я подам к нему еще зеленый салат.
It will bring out the sparkling bouquet."	Он подчеркнет букет. Вино это словно прозрачный родник.
The condemned man's last meal, Graeber thought.	"Обед приговоренного к смерти, - говорил себе Гребер.
Two weeks of last meals!	- Еще две недели таких обедов!"
He thought it without bitterness.	Он подумал это без горечи.
Until now he had not looked beyond his furlough.	До сих пор он не загадывал о том, что будет после отпуска.
It had seemed endless. Too much had happened and too much seemed still to lie before him.	Отпуск казался бесконечным; слишком многое произошло и слишком многое еще предстояло.
Now, after reading the war news and being with Pohlmann, he suddenly knew how short it was and how soon he would have to go back.	Но сейчас, после того, как он прочел сообщение Главного командования и побывал у Польмана, он понял, как короток на самом деле этот отпуск.
Elisabeth followed the marabou with her eyes.	Элизабет посмотрела вслед Марабу.
"Blessings on your friend Reuter," she said.	- Спасибо твоему другу Рейтеру, - сказала она.
"He has turned us into connoisseurs."	- Благодаря ему мы стали знатоками!
"We're no connoisseurs, Elisabeth.	- Мы не только знатоки, Элизабет.
We're more than that.	Мы больше.
We are knights-errant. Knights-errant of peace.	Мы искатели приключений, искатели мирных зон.
The war has turned everything upside down.	Война все перевернула.
What used to be the symbol of security and stale bourgeois respectability has today become a great adventure."	То, что раньше служило символом безопасности и отстоявшегося быта, сегодня - удивительное приключение.
Elisabeth laughed.	Элизабет рассмеялась.
"We make it that."	- Это мы так смотрим.
"Not we. It is the times.	- Время такое.
But there's certainly one thing we can't complain of-boredom and monotony."	Уж на что мы никак не можем пожаловаться, так это на скуку и однообразие.
Graeber looked at Elisabeth.	Гребер окинул Элизабет взглядом.
She was sitting on the banquette opposite him and was wearing a close-fitting dress.	Она сидела перед ним в красиво облегавшем ее фигуру платье.
Her hair was hidden under a little cap. She looked almost like a boy.	Волосы были забраны под маленькую шапочку; она походила на мальчика.
"Monotony," she said.	- Однообразие, - сказала она.
"Weren't you going to wear civilian clothes this evening?"	- Ты, кажется, хотел прийти сегодня в штатском?
"I couldn't.	- Не удалось.
Hadn't any place to change."	Негде было переодеться.

He had intended to change at Alfons's; but after the afternoon's conversation he had not gone back.	- Гребер намеревался это сделать у Альфонса, но после дневного разговора он уже туда не вернулся.
"You can do it at my place," Elisabeth said.	-Ты мог переодеться у меня, - сказала Элизабет.
"At your place?	- У тебя?
And Frau Lieser?"	А фрау Лизер?
"To hell with Frau Lieser.	- К черту фрау Лизер.
I've been thinking about it."	Я уже и об этом думала.
"To hell with a lot of things," Graeber said.	- Надо послать к черту очень многое, - сказал Гребер.
"I've been thinking too."	- Я тоже об этом думал.
The waiter brought the wine and opened it; but he did not pour.	Кельнер принес вино и откупорил бутылку; но не налил.
He held his head cocked to one side listening.	Склонив голову набок, он прислушивался.
"There it goes again," he said.	- Опять начинается! - сказал он.
"I'm sorry, sir!"	- Очень сожалею, господа.
He had no need to explain what he meant.	Ему незачем было пояснять свои слова.
The next moment the howling of the sirens had risen above the chatter in the room.	Через мгновение вой сирен уже заглушил все разговоры.
Elisabeth's glass rang.	Рюмка Элизабет зазвенела.
"Where's the nearest cellar?" Graeber asked the marabou.	- Где у вас ближайшее бомбоубежище? - спросил Гребер Марабу.
"We have one here in the hotel."	- У нас есть свое, тут же в доме.
"Isn't that reserved for guests?"	- Оно не только для гостей, живущих в отеле?
"You are a guest, sir.	-Вы тоже гость.
The cellar is very good.	Убежище очень хорошее.
Better than a good many elsewhere.	Получше, чем на фронте.
We have important officers here."	У нас тут квартируют офицеры в высоких чинах.
"All right.	- Хорошо.
What will become of the Wiener Schnitzels?"	А как же насчет шницелей по-венски?
"They're not on the fire yet.	- Их еще не жарили.
I'll save them.	Я сейчас отменю.
I can't serve them down there though.	Ведь вниз я не могу их подать.
You understand why."	Сами понимаете.
"Of course."	- Конечно, - отозвался Гребер.
Graeber took the bottle out of the marabou's hand and filled two glasses.	Он взял из рук Марабу бутылку и наполнил две рюмки.
He handed one to Elisabeth.	Одну он предложил Элизабет.

"Drink this.	- Выпей.
And drink it all." |	И выпей до дна.
She shook her head.	Она покачала головой.
"Don't we have to go?"	- Разве нам не пора идти?
"We have plenty of time.	- Еще десять раз успеем.
That was just the first alarm.	Это только первое предупреждение.
Perhaps nothing at all will happen, like last time.	Может, ничего и не будет, как в прошлый раз.
Drink it up, Elisabeth.	Выпей, Элизабет.
It helps you over the first fright."	Вино помогает победить первый страх.
"I believe the gentleman is right," said the marabou.	- Позволю себе заметить, что ваша честь правы, -сказал Марабу.
"It is a shame to toss off so noble a wine-but this is a special case."	- Жалко пить наспех такое тонкое вино; но сейчас- особый случай.
He was pale and smiled with an effort.	Он был бледен и улыбался вымученной улыбкой.
"Sir," he said to Graeber, "formerly we used to look up to heaven to pray.	-Ваша честь, - обратился он к Греберу, - раньше мы поднимали глаза к небу, чтобы молиться.
Now we do it to curse.	А теперь - поднимаем, чтобы проклинать.
That's what we've come to."	Вот до чего дожили!
Graeber looked at Elisabeth.	Гребер бросил быстрый взгляд на Элизабет.
"Drink it down!	- Пей!
We still have lots of time.	Торопиться некуда.
We could empty a whole bottle."	Мы еще успеем выпить всю бутылку.
She lifted her glass and drained it slowly. She did it with a determined gesture that had in it, at the same time, a kind of reckless prodigality.	Она поднесла рюмку к губам и медленно выпила, в этом движении была и решимость, и какая-то бесшабашная удаль.
Then she put down her glass and smiled.	Поставив рюмку на стол, она улыбнулась.
"To hell with panic too!" she said.	- К черту панику, - заявила она.
"I must get used to this.	- Нужно отучиться от нее.
Look how I'm trembling."	Видишь, как я дрожу.
"You're not trembling.	- Не ты дрожишь.
It's life in you that's trembling.	Жизнь в тебе дрожит.
That has nothing to do with courage.	И это не имеет никакого отношения к храбрости.
One has courage when one can do something to defend himself.	Храбр тот, кто имеет возможность защищаться.
All the rest is vanity.	Все остальное - бахвальство.
The life in us is smarter than we are, Elisabeth."	Наша жизнь, Элизабет, разумнее нас самих.
"Good.	- Согласна.

Give me some more to drink."	Налей мне еще вина.
"My wife," said the marabou. "Our youngster is sick.	-Моя жена... - сказал Марабу,- знаете, наш сынишка болен.
Tuberculosis.	У него туберкулез.
He's eleven.	Ему одиннадцать.
Our cellar is not good.	Убежище у нас плохое.
It is hard for her to get the youngster down there.	Жене тяжело носить туда мальчугана.
She is delicate; a hundred and six pounds.	Она очень болезненная. Весит всего пятьдесят три килограмма.
Twenty-nine Suedstrasse.	Это на Зюдштрассе, 29.
I cannot help her.	А я не могу ей помочь.
I have to stay here."	Я вынужден оставаться здесь.
Graeber picked up a glass from the next table, filled it and offered it to the waiter.	Гребер взял рюмку с соседнего столика, налил и протянул кельнеру.
"Here!	- Нате!
Drink this with us.	Выпейте и вы.
There's an old soldier's rule: When there's nothing you can do, don't get excited.	Есть такое старинное солдатское правило: коли ничего не можешь сделать, постарайся хоть не волноваться.
Does that help you?"	Вам это может помочь?
"It's easy to say!"*	- Да ведь это только так говорится.
"Right.	- Правильно.
We are not all born statues.	Мы же не мраморные статуи.
Empty the glass."	Выпейте.
"It is not permitted, on duty-"	- Нам на службе не разрешается...
"This is a special case.	- Это особый случай.
You just said so yourself."	Вы сами сказали.
"Very good."	- Слушаюсь.
The waiter looked around and accepted the glass.	- Кельнер посмотрел вокруг и взял рюмку.
"May I take the liberty of drinking to your promotion?"	- Позвольте тогда выпить за ваше повышение!
"To what?"	- За что?
"To your promotion to corporal."	- За ваше повышение в чин унтер-офицера.
"Thanks.	- Спасибо.
You have sharp eyes."	У вас зоркий глаз.
The waiter put down his glass.	Кельнер поставил стакан.
"I can't empty it at one gulp, sir. Not a noble wine like this.	- Я не могу пить сразу, да еще такое тонкое вино.

Not even in this special case."	И даже в таком особом случае, как сегодня.
"That does you honor.	- Это делает вам честь.
Take the glass with you."	Возьмите рюмку с собой.
"Thank you, sir."	- Спасибо вам.
Graeber refilled Elisabeth's glass and his own.	Гребер опять налил себе и Элизабет.
"I'm not doing this to show how cool-headed we are," he said. "I'm doing it simply because it's better during an air raid to drink whatever you have.	- Я делаю это не для того, чтобы показать, какие мы храбрые, - сказал он, - а потому, что при воздушных налетах лучше доgивать все вино, какое у тебя есть.
You never know whether you'll find it again."	Неизвестно, найдешь ли ты его потом.
Elisabeth looked at his uniform.	Элизабет окинула взглядом его мундир.
"Won't you be caught if the cellar is full of officers?"	- А тебя, не могут поймать? В убежище полным-полно офицеров.
"No, Elisabeth."	- Нет, Элизабет.
"Why not?"	- Почему же?
"Because I don't care."	- Потому что мне все равно.
"Aren't people caught if they don't care?"	- Разве, если все равно, человека не поймают?
"Less often. Fear attracts attention.	- Во всяком случае - меньше шансов.
And now come- we have got over the first fright."	А теперь пойдем - первый страх миновал.
A part of the wine cellar had been reinforced with steel and concrete and had been fitted up as an air raid shelter.	Часть подвала, где помещался винный погреб, была бетонирована, потолок укрепили стальными подпорками и помещение приспособили под бомбоубежище.
Chairs, tables, and sofas stood around, a few worn carpets lay on the floor, and the walls had been newly whitewashed.	Расставили стулья, кресла, столы и диваны, на полу положили два-три потертых ковра, стены аккуратно выбелили.
There was a radio and on a sideboard stood glasses and bottles.	Было тут и радио, а на серванте стояли стаканы и бутылки.
It was a shelter de luxe.	Словом - бомбоубежище-люкс.
They found a place at one side where the real wine cellar was shut off by a lattice-work door.	Гребер и Элизабет нашли свободные места у стены, где дощатая дверь отделяла убежище от винного погребка.
A swarm of guests were pushing their way in.	За ними потянулась толпа посетителей.
Among them was a very beautiful woman in a white evening gown.	Среди них очень красивая женщина в белом вечернем платье.
Her back was bare and her left arm flashed with bracelets.	У нее была совсем голая спина, на левой руке сверкали драгоценности.
A noisy blonde with a face like a carp followed her, then came a number of men, an older woman, and a group of officers.	Потом крикливая блондинка с рыбьим лицом, несколько мужчин, две-три старухи и группа офицеров.
A waiter and a busboy appeared.	Появился также кельнер вместе со своим юным помощником.

They began to open bottles.	Они занялись откупориванием бутылок.
"We could have brought our wine with us," Graeber said.	- Мы тоже могли бы взять с собой наше вино, -сказал Гребер.
Elisabeth shook her head.	Элизабет покачала головой.
"You're right.	- Впрочем, ты права.
It's damned play-acting."	К чему нам этот бутафорский героизм...
"One oughtn't to do that," she said.	- Таких вещей не надо делать, - сказала она.
"It's bad luck."	- Они приносят несчастье.
She's right, Graeber thought, and looked angrily at the waiter who was going around with his tray.	"Она права, - подумал Гребер и сердито покосился на кельнера, который ходил с подносом среди, публики.
It's not courage; it's frivolity.	- Это вовсе не храбрость: это недостойное легкомыслие.
Danger is too serious a thing for that.	Опасность - дело слишком серьезное.
How serious and how profound, one only knew after much death.	Насколько оно серьезно, примешь только, когда видел много смертей".
"The second warning," said someone behind him.	- Второй сигнал, - сказал кто-то рядом.
"They're coming!"	- Летят сюда.
Graeber pushed his chair close to Elisabeth.	Гребер придвинул-свой стул вплотную к стулу Элизабет.
"I'm afraid," she said, "in spite of the Johannisberger Kahlenberg and all my resolutions."	- Мне страшно, - сказала она. - Несмотря на хорошее вино и все благие намерения.
"So am I."	- Мне тоже.
He put his arm around her shoulders and felt how tense she was.	Он обнял ее за плечи и почувствовал, как напряжено ее тело.
A wave of tenderness suddenly came over him.	В душе Гребера вдруг поднялась волна нежности.
She was like an animal that smells danger and draws itself together, she had no pose and wanted none, her courage was her defense; life contracted in her at the changed tone of the sirens, which now meant death, and she did not try to hide it.	Элизабет вся подобралась, точно животное, почуявшее опасность; тут не было никакой позы, да она и не стремилась к ней, мужество было ее опорой, сама жизнь напряглась в ней при вое сирен, который теперь стал другим и возвещал смерть, и она не старалась это скрыть от себя.
He saw that the blonde's escort was staring at him.	Г ребер заметил, что спутник блондинки уставился на него.
He was a thin first lieutenant with a pointed chin.	Тощий лейтенант, почти без подбородка.
The blonde laughed and was being admired from the next table.	Блондинка хохотала, сидевшие за соседним столиком восхищались ею.
A mild tremor ran through the cellar.	Бомбоубежище слегка содрогнулось.
Then came the muffled rumble of an explosion.	Донесся приглушенный рокот взрыва.
The conversation halted and then began again, louder and more self-conscious.	Разговор на миг оборвался, затем возобновился -более громкий, с напускным оживлением.

Three more explosions followed, quick and nearer.	Последовали еще три взрыва, один за другим, все ближе.
Graeber held Elisabeth tight.	Гребер крепко держал Элизабет.
He saw that the blonde had stopped laughing.	Блондинка уже не смеялась.
A heavier blow unexpectedly shook the cellar.	Вдруг тяжелый удар потряс подвал.
The busboy put down his tray and clung to the spiral columns of the buffet.	Мальчик поставил поднос и вцепился в витые деревянные колонки буфета.
"Don't get excited," someone shouted.	- Спокойствие! - крикнул резкий голос.
"It's a long way off."	- Это далеко отсюда!
Suddenly the walls rippled and cracked.	Стены дрогнули, и в них что-то захрустело.
The light flickered as in a bad film. There was a sound of crashing. Darkness and light alternated wildly and, in the jumpy flashes, the groups at the tables seemed like frames of an extremely slow-motion picture.	Свет начал мигать, как в плохо освещенном фильме, что-то оглушительно треснуло, мрак и свет, судорожно раскачиваясь, перемешались, и в сиянии этих коротких вспышек отдельные группы за столиками казались невероятно замедленными кадрами киносъемки.
The woman with the bare back was still sitting in the first flash; in the next she was standing, in the third she was running into the next darkness, and then people were there holding her and she was screaming and the light went out completely and in a roar that was re-echoed a hunderd times all the earth's gravity seemed neutralized and the cellar hung suspended.	Вначале женщина с голой спиной еще сидела; при следующем попадании и вспышке она уже стояла, при третьем забилась в темный угол, а потом какие-то люди держали ее, она кричала, свет погас совсем, и в громе, рождавшем сотни отголосков, закон земного тяготения перестал действовать, и подвал словно поплыл по воздуху.
"It's only the light, Elisabeth!" Graeber shouted.	- Свет погас, Элизабет! - крикнул Гребер.
"It has gone out.	- Только свет погас.
It was just the shock of the explosion. Nothing more.	Это взрывная волна.
The wiring has been broken somewhere.	Где-то испортилась проводка.
The hotel has not been hit."	В гостиницу не было попадания.
She pressed against him.	Девушка прижалась к нему.
"Candles!	- Свечей!
Matches!" someone shouted.	Свечей! - крикнул кто-то.
"There must be candles somewhere.	- Должны же у них быть свечи!
Hell and damnation, where are the candles?	Какого дьявола, где свечи?
Or flashlights!" i	У кого есть карманный фонарь?
A few matches flared.	Вспыхнуло несколько спичек.
They seemed like small marsh lights in the great resounding space and they lighted faces and hands as though the bodies had already been destroyed by the roar and only the bare hands and faces were left floating there.	В просторном гудящем подвале они казались блуждающими огоньками. Они освещали только лица и руки, точно тела от грохота уже распались и вокруг парили только руки и лица.
"Damn it, hasn't the management any emergency lights?	- Какого дьявола, неужели у ресторана нет запасного движка?

Where's that waiter?"	Где кельнер?
The circles of light wavered to and fro and up and down on the walls.	Круги света плыли вверх и вниз, взбегали на стены, качались из стороны в сторону.
For an instant the woman's bare back was there, the glitter of jewelry and a dark open mouth-they seemed to flutter in a black wind, and the voices were like the weak screeches of field mice above the deep rumble of opening abysses. Then a howl arose, increasing until it became maddening and unbearable, as though a huge steel planet were plunging straight at the cellar.	На миг появилась голая спина женщины в вечернем туалете, мелькнули браслеты и темный раскрытый рот - потом все словно подхватил черный ветер, а голоса вокруг звучали не громче, чем писк полевых мышей, вспугнутых глухим урчанием разверзающихся бездн; потом донесся вой, он бешено и нестерпимо нарастал, как будто гигантская стальная планета неслась прямо на бомбоубежище.
Everything shook.	Все покачнулось.
The circles of light shuddered and went out.	Световые круги опрокинулись и погасли.
The cellar was no longer suspended; the monstrous roar seemed to break up everything and cast it into the air.	Подвал уже не плыл; чудовищный треск как будто все взломал и подбросил вверх.
Graeber felt as though his head were flying up to the ceiling.	Греберу почудилось, что он взлетел к потолку.
He clasped Elisabeth with both hands-it was as though she were being torn away from him.	Он обхватил Элизабет обеими руками. Но ее точно хотели вырвать у него.
He threw himself against her, over her and pulled her to the floor, tilted a chair over her head and waited for the ceiling to fall.	Тогда он кинулся на нее, повалил на пол, надвинул ей на голову кресло и стал ждать -сейчас рухнет потолок.
There was a splintering and clattering, a tearing and roaring and cracking as though a giant paw had struck the cellar and thrown it into a vacuum so that lungs and stomachs were torn out of bodies and the blood forced out of veins.	Что-то раскалывалось, звенело, шелестело, лопалось, трещало, как будто ударила гигантская лапа и рванула убежище за собою в пустоту, и пустота выдирала желудки и легкие из человеческих тел и выдавливала кровь из жил.
It seemed as if all that could come now was the last thundering darkness and suffocation.	Казалось, вот-вот навалится последний грохочущий громом мрак, и все задохнутся.
It did not come.	Но он не навалился.
Instead there was suddenly light, a quick twisting light as though a pillar of fire had burst up out of the floor, a white torch was there, a woman screaming: "I'm burning!	Вместо этого вдруг загорелся свет, крутящийся вихрем мгновенный свет, точно из земли встал столб пламени. Вспыхнул белый факел, это была женщина, и она кричала: - Горю!
I'm burning!	Горю!
Help!	Помогите!
Help!"	Помогите!

She sprang up and beat about her with her arms, sparks cascading under her blows; jewels glittered, her horrified face was starkly lit-then voices and parts of uniforms descended on her, someone pulled her to the floor, she twisted and screamed, a scream that soared above the sirens and the flak and the destruction, high, inhuman, and then muffled, deadened, under coats and tablecloths and cushions in the dark cellar, as though from a grave. ,	Она подпрыгивала и размахивала руками, при каждом взмахе сыпались искры, сверкали драгоценности, искаженное ужасом лицо озарялось резким светом, - потом на нее обрушились голоса и мундиры, кто-то бросил ее на пол, а она извивалась и кричала, кричала среди воя сирен, лая зениток и гула разрушения, кричала пронзительным, нечеловеческим голосом, а потом - глухо, отрывисто, из-под мундиров, скатертей и подушек; в подвале снова стало темно, и, казалось, она кричит из могилы.
Graeber held Elisabeth's head between his hands, under him, he pressed it against himself and his arm against her ear until the blaze and the screaming had ceased and the whimpering had turned into darkness and the smell of burned clothes and flesh and hair.	Гребер держал голову Элизабет обеими руками, судорожно прижимал ее к себе, закрыв рукавом ей уши, пока пожар и крики не затихли, сменившись жалобным плачем, темнотой и запахом горелого мяса, материи и волос.
"A doctor, get a doctor!	- Врача! Позовите врача!
Is there a doctor here?"	Где тут врач?
"What?"	-Что?
"We must get her to a hospital!	- Ее надо отправить в больницу!
Damn it, you can't see a thing.	Проклятие! Ничего не видно!
We've got to get her out of here."	Нужно ее вынести!
"Now?" someone asked.	- Сейчас? - спросил кто-то.
"Where to?"	А куда?
Everyone fell silent. They were listening.	Все смолкли и прислушались.
Outside the anti-aircraft guns were firing madly.	Снаружи бесновались зенитки.
But the explosions had stopped. Only the guns were in action.	Однако взрывы прекратились.
"They're gone!	- Улетели!
It's over!"	Кончилось!
"Stay where you are," Graeber said in Elisabeth's ear. "Don't move.	- Не вставай, - шепнул Г ребер, наклонясь к Элизабет.
It's over.	- Бомбежка кончилась.
But stay on the floor.	Но ты лежи.
No one will step on you here.	Здесь тебя не затопчут.
Don't move."	Не вставай.
"We must wait for a while.	- Надо подождать.
There may be another wave," a slow, schoolmaster's voice announced.	Может налететь еще волна, - проговорил кто-то тягуче и наставительно.
"It's not yet safe outside.	- На улице небезопасно.
The shell fragments of the flak!"	Осколки.

A round beam of light fell through the door. It came from a flashlight.	Из двери потянулся луч света; кто-то вошел с электрическим карманным фонарем.
The woman on the floor began to scream again.	Женщина, лежавшая на полу, снова начала кричать.
"No!	- Нет!
No!	Нет!
Beat it out!	Тушите!
Beat out the fire!"	Тушите пожар!
"It's not a fire, it's a flashlight."	- Никакого пожара нет. Это карманный фонарь.
The spot of light wavered feebly through the darkness.	В сумраке чуть дрожал движущийся круг света.
It was a very small flashlight.	Лампочка была очень слабая.
"This way!	- Сюда!
Come over here!	Подите же сюда!
Who is it?	Кто вы?
Who are you with that light?" ;	Кто там с фонарем?
The beam swung rapidly around, glided over the ceiling and back again and lighted a starched shirt front, part of a dinner jacket, a black tie and an embarrassed face.	Свет быстро описал дугу, метнулся к потолку, скользнул обратно и озарил накрахмаленный пластрон сорочки, полу фрака, черный галстук и смущенное лицо.
"I'm the headwaiter, Fritz.	- Я обер-кельнер Фриц.
The dining room is destroyed.	Зал ресторана разрушен.
We cannot go on serving.	Мы больше не можем вас обслуживать.
If the gentlemen will perhaps pay-"	Не соблаговолят ли господа уплатить по счетам...
"What?"	-Что?
Fritz continued to hold the light on himself.	Фриц все еще освещал себя фонарем.
"The attack is over.	- Налет кончился.
I have brought this flashlight and the checks-".	Я захватил с собой фонарь и счета...
"What?	-Что?
That's unbelievable!"	Возмутительно!
"Sir," Fritz replied helplessly into the darkness, "the head-waiter is personally responsible to the restaurant."	- Ваша честь, - беспомощно отозвался Фриц на голос из темноты. - Обер-кельнер отвечает перед дирекцией собственным карманом.
"Unbelievable," snorted a man in the dark.	- Возмутительно! - рычал мужской голос из темноты.
"Are we swindlers?	- Что мы, жулики?
Don't keep lighting up your miserable face!	Не освещайте еще вдобавок свою дурацкую физиономию!
Come here!	Идите-ка лучше сюда!

As quick as you can.	Немедленно!
Someone is hurt!"	Тут есть пострадавшие!
Fritz disappeared again in the darkness.	Фрица снова поглотила темнота.
The circle of light wandered over the walls, over a lock of Elisabeth's hair, along the floor to a bundle of uniforms and stopped there.	Световой круг скользнул по стене, по волосам Элизабет, затем по полу, достиг наваленных кучей мундиров и остановился.
"My God!" said a man, now palely visible in his shirtsleeves.	- Господи! - сказал какой-то человек без мундира, в свете фонаря он казался мертвенно бледным.
He leaned back.	Человек откинулся назад.
Now only his hands were lighted.	Освещены были теперь только его руки.
The beam wavered over them. The headwaiter was shaking visibly.	Световой круг, дрожа, скользнул по ним, Обер-кельнер, видно, тоже дрожал.
Army coats were thrust aside.	Мундиры полетели в разные стороны.
"My God!" the man said once more.	- Господи! - повторил человек без мундира.
"Don't look," Graeber said.	- Не смотри туда, - сказал Гребер.
"That sort of thing happens.	- Такие случаи бывают.
It can happen anywhere.	Это всегда может произойти.
It has nothing to do with the air raid.	Налет тут ни при чем.
But you mustn't stay in the city.	Но тебе нельзя оставаться в городе.
I'll take you to a village that won't be bombed. I know one.	Я отвезу тебя в деревню, которую не бомбят, есть такая. И как можно скорее.
I know people there.	Я там знаю кое-кого.
They'll take you in.	Они, наверно, не откажутся взять тебя.
We can live there and you will be safe."	Мы можем там жить. И ты будешь в безопасности.
"A stretcher!" said the kneeling man.	- Носилки, - сказал человек, стоявший на коленях.
"Have you a stretcher in the hotel?"	- Разве в гостинице нет носилок?
"I think so. Yes, Herr-Herr-" Headwaiter Fritz could not distinguish the man's rank. The blouse of his uniform lay with the others on the floor beside the woman.	-Кажется, есть, господин... господин... -Обер-кельнер Фриц никак не мог определить его чин: мундир лежал на полу в общей куче, подле женщины.
He was now just a man in braces with a sword around his waist and a commanding voice.	Сейчас это был человек в помочах, с саблей на боку и с командирским голосом.
"I beg your pardon about the checks," Fritz said.	- Прошу прощения, что я заговорил о счетах, -сказал Фриц.
"I did not know that someone was injured."	- Я не знал, что есть пострадавшие.
"Hurry up!	- Живо!
Get the stretcher.	Ступайте за носилками.
Or no, wait. I'll go with you.	Нет, подождите, я сам пойду с вами.

How is it outside?	Как там, на улице?
Can we get through?"	Пройти можно?
"Yes."	-Да.
The man got up, put on his blouse and was suddenly a major.	Человек поднялся, надел мундир и вдруг стал майором.
The light disappeared, and it was as though a ray of hope had disappeared with it.	Луч света исчез, а вместе с ним, казалось, исчез и луч надежды.
The woman's whimpering became audible.	Женщина жалобно скулила.
"Wanda," said a frantic male voice.	- Ванда! - бормотал расстроенный мужской голос.
"Wanda, what are we to do?	- Ванда, что же нам делать?
Wanda!"	Ванда!
"We can leave now," someone announced.	- Давайте выходить отсюда, - сказал кто-то.
"The all clear hasn't sounded yet," replied the schoolmaster's voice.	- Отбоя еще не было, - наставительно пояснил тягучий голос.
"To hell with the all clear!	- К черту ваш отбой!
Where is the light?	Почему нет света?
Light!" "No, no-no light!" screamed the woman. "No light-"	Дайте свет!
"We need a doctor-morphine-"	Нам нужен врач... морфий...
"Wanda," said the frantic voice.	- Ванда, - начал опять расстроенный голос.
"What can we possibly tell Eberhardt?	- Что мы теперь скажем Эбергардту?
What-" The light came back.	Что... -Нет, нет, не надо света, - закричала женщина. - Не надо света... - Но свет вернулся.
This time it was an oil lamp carried by the major.	Теперь это была керосиновая лампа. Ее нес майор.
Two waiters in evening clothes came behind him carrying a stretcher.	Два кельнера во фраках следовали за ним с носилками.
"No telephone," said the major.	- Телефон не действует, - сказал майор.
"The wires are down.	- Порваны провода.
This way with the stretcher."	Давайте носилки.
He placed the lamp on the floor.	Он поставил лампу на пол.
"Wanda!" the man said again.	- Ванда! - начал опять расстроенный голос.
"Wanda!"	- Ванда!
"Get back!" said the major.	- Уйдите! - сказал майор.
"Later."	- Потом.
He kneeled beside the woman and then straightenedup.	- Он стал на колени подле женщины, а затем поднялся.

"So. That's taken care of.	- Так, с этим покончено.
She'll soon be asleep.	Скоро вы сможете спать.
I had one hypodermic left, for emergencies.	У меня еще был полный шприц на всякий случай.
Careful!	Осторожно!
Be careful how you lift her.	Осторожно поднимайте и кладите на носилки!
We'll have to wait outside till we find an ambulance.	Придется ждать на улице, пока не раздобудем санитарную машину.
If we find one-"	Если раздобудем.
"Yes, Herr Major," headwaiter Fritz said obediently.	- Слушаюсь, господин майор, - покорно ответил Фриц.
The stretcher swayed out.	Носилки, покачиваясь, выплыли из подвала.
The black, burned, hairless head rolled back and forth on it.	Черная безволосая обожженная голова перекатывалась с боку на бок.
The body was covered by a tablecloth.	Тело прикрыли скатертью.
"Is she dead?" Elisabeth asked.	- Она умерла? - спросила Элизабет.
"No," Graeber said, "she'll pull through.	- Нет, - отозвался Гребер. - Поправится.
Her hair will grow again."	Волосы опять отрастут.
"And her face?"	- А лицо?
"She could still see.	- Зрение не утрачено.
Her eyes weren't injured.	Глаза не повреждены.
It will all heal.	Все заживет.
I've seen lots of burned people.	Я видел очень много обожженных.
This wasn't especially bad."	Бывает и хуже.
"How did it happen?"	- Как это могло случиться?
"Her dress caught fire.	- Вспыхнуло платье.
She got too close to. the matches.	Она подошла слишком близко к горящим спичкам.
Nothing more has happened.	А больше никто не пострадал.
This cellar is good.	Это прочное убежище.
It has withstood a heavy direct hit."	Выдержало прямое попадание.
Graeber picked up the chair that he had tilted over Elisabeth. In doing so he stepped on fragments of a broken bottle and saw that the latticed door to the wine cellar had fallen from its hinges.	Гребер отодвинул кресло, которым пытался защитить голову Элизабет, при этом он наступил на осколки бутылки и увидел, что дощатая дверь в винный погреб разломана.
A number of racks hung awry, bottles were broken and strewn everywhere, and wine was flowing over the floor like dark oil.	Стеллажи покосились, кругом валялись бутылки, по большей части разбитые, и вино растекалось по полу, словно темное масло.
"Just a minute," he said to Elisabeth, and picked up his coat.	- Минутку, - сказал он Элизабет и взял свою шинель.

I'll be right back."	- Я сейчас.
He went into the cellar and returned at once.	- Он вошел в винный погреб и тут же вернулся.
"All right, now we can go."	- Так, а теперь пойдем.
Outside stood the stretcher with the woman on it.	На улице стояли носилки с женщиной.
Two waiters were whistling through their fingers for a car.	Два кельнера, вызывая машину, свистели, засунув в рот пальцы.
"What in the world will Eberhardt say?" her escort with the frantic voice asked again.	- Что скажет Эбергардт, - вопрошал ее спутник все тем же расстроенным голосом.
"My God, what damnable bad luck!	- Боже мой, вот проклятое невезение!
How can we possibly explain it to him-"	Ну, как мы ему объясним!..
Eberhardt must be the husband, Graeber thought, and tapped one of the whistling waiters on the shoulder.	"Эбергардт - это, видимо, муж", - подумал Гребер и обратился к одному из свистевших лакеев:
"Where's the waiter from the wine room?"	-Где кельнер из погребка?
"Which?	- Который?
Otto or Karl?"	Отто или Карл?
"A little old fellow who looks like a stork."	- Низенький такой, старик, похож на аиста.
"Otto." The waiter looked at Graeber.	- Отто, - кельнер посмотрел на Гребера.
"Otto is dead.	- Отто погиб.
The wine room caved in.	Потолок обрушился.
He was hit by the chandelier.	Люстра упала на него.
Otto is dead, sir."	Отто погиб.
Graeber was silent for a moment.	Гребер помолчал.
"I owe him money," he said then.	- Я еще должен ему, - сказал он.
"For a bottle of wine."	- За бутылку вина.
The waiter wiped his forehead.	Кельнер провел рукой по лбу.
"You can give it to me, sir.	- Можете отдать деньги мне, сударь.
What was it?" .	Какое было вино?
"A bottle of Johannisberger Kahlenberg."	- Бутылка Иоганнисбергера, подвалов Каленберга. - Высший сорт? - Нет.
The waiter produced a list from his pocket and snapped on his flashlight. "Four marks, if you please. Together with tip, four-forty."	Кельнер зажег фонарик, вытащил из кармана прейскурант и показал Греберу.
Graeber gave him the money.	Гребер заплатил.
The waiter put it in his pocket.	Кельнер сунул деньги в бумажник.
Graeber knew he would not hand it in.	Гребер был уверен, что он их не сдаст.
"Come," he said to Elisabeth.	- Пойдем, обратился он к Элизабет.
They picked their way through the ruins.	Они начали пробираться между развалинами.

Toward the south the city was in flames.	Южная часть города горела.
The sky was gray and red, and the wind was driving swathes of smoke before it.	Небо было серо-багровое, ветер гнал перед собою космы дыма.
"We must go and see whether your apartment still exists. Elisabeth."	- Надо посмотреть, уцелела ли твоя квартира, Элизабет.
She shook her head.	Она покачала головой.
"There's always time for that.	- Успеется.
Let's stay somewhere in the open."	Давай посидим где-нибудь на воздухе.
They came to the square with the air raid shelter to which they had gone on the first evening.	Они добрались до площади, где находилось бомбоубежище, в котором они были в первый вечер.
The entrance gaped in the gloomy dusk like an entrance to the underworld.	Вход тускло дымился, словно он вел в подземный мир.
They sat down on a bench in the park.	Они сели на скамью в сквере.
"Are you hungry?" Graeber asked.	- Ты голодна? - спросил Гребер.
"You didn't get anything to eat."	- Ведь ты ничего не ела.
"That doesn't matter.	- Неважно.
I couldn't eat now."	Сейчас я не могу есть.
He unfolded his overcoat.	Он развернул шинель.
There was a tinkling sound and he pulled two bottles out of the pockets.	Что-то звякнуло. Гребер извлек из кармана две бутылки.
"I don't know just what I've got hold of.	- Даже не представляю, что я тут схватил.
This one looks like cognac."	Вот это как будто коньяк.
Elisabeth stared at him.	Элизабет изумленно посмотрела на него.
"Where did you get them?"	- Откуда ты взял?
"Out of the wine cellar.	- Из винного погреба.
The door was open.	Дверь была открыта.
Dozens of bottles were smashed.	Десятки бутылок разбились.
Let's assume that these would have been broken too."	Будем считать, что и эти постигла та же участь.
"You simply took them?"	-Ты просто стащил?
"Of course.	- Конечно.
A soldier who neglects an open wine cellar is sick.	Если солдат проворонит открытый винный погреб, значит, он тяжело болен.
I was raised to think and act practically.	Я мыслю и действую как практик, так уж меня воспитали.
The Ten Commandments don't hold for the military."	Десять заповедей - не для военных.
"They certainly don't." Elisabeth looked at him.	- Ну, это-то конечно, - Элизабет взглянула на него.

"There's a good deal more that doesn't either." She laughed suddenly.	- И многое другое - тоже.
"What does one really know about any of you?"	Кто вас знает, какие вы!
"You already know rather too much."	-Уж ты-то знаешь, пожалуй, больше, чем следует.
"What does one really know about you?" she repeated.	- Кто вас знает, какие вы! - повторила она.
"What is here is not really you.	- Ведь здесь вы - не вы.
You are what you come from.	Вы - такие, какие бываете там.
But who knows anything about that?"	Но кто знает, что там происходит.
Out of the other side of his coat Graeber drew two more bottles.	Гребер вытащил из другого кармана еще две бутылки.
"Here's one I can open without a corkscrew.	- Вот эту можно открыть без штопора.
It's champagne."	Шампанское.
He twisted the wire off.	- Он раскрутил проволоку.
"I hope you have no moral scruples against drinking it!"	- Надеюсь, у тебя нет возражений морального порядка и ты выпьешь?
"No.	- Возражений нет.
Not any more."	Теперь уже нет.
"We'll not celebrate anything with it.	- Мы ничего не празднуем.
So it won't be bad luck.	Следовательно, вино не принесет нам несчастья.
We'll drink it because we're thirsty and haven't anything else.	Мы пьем его просто потому, что нам хочется пить, и у нас больше ничего нет под рукой.
And also because we're still alive."	И, пожалуй, еще потому, что мы живы.
Elisabeth smiled.	Элизабет улыбнулась.
"You don't have to explain that to me again.	- Можешь не объяснять.
I've learned it already.	Я уже все поняла.
But explain something else. Why did you pay for the one bottle when you were taking four more away with you?"	Но объясни, мне другое; почему ты за одну бутылку заплатил, раз ты эти четыре взял так?
"There's a big difference.	- Тут разница.
The other would have been welching on a debt."	Это было бы злостным уклонением от уплаты. -Гребер осторожно начал вытаскивать пробку. Он не дал ей хлопнуть. - Придется пить прямо из бутылки. Я тебе покажу, как это делается.
It grew still.	Наступила тишина.
The red dusk extended more and more.	Багровые сумерки разливались все шире.
Everything became unreal in the strange light.	Все предметы казались нереальными в этом необычном свете.
"Just look at that tree over there," Elisabeth said suddenly.	- Посмотри-ка вон на то дерево, - вдруг сказала Элизабет.

"It's blooming."	- Ведь оно цветет.
Graeber looked at it.	Гребер взглянул на дерево.
The tree had been almost torn out of the ground by a bomb.	Взорвавшаяся бомба почти вырвала его из земли.
Some of its roots hung free in the air, the trunk was broken and several of the branches had been torn off; but it was actually full of white blossoms tinged by the reddish glow.	Часть корней повисла в воздухе, ствол был расколот, некоторые ветви оторваны; и все-таки его покрывали белые цветы, чуть тронутые багровыми отсветами.
"The house beside it has burned down.	- Дом, стоявший рядом, сгорел дотла.
Perhaps the heat has forced it," he said.	Может быть, жар заставил их распуститься, -сказал Гребер.
"It's farther out than any of the other trees around here, and yet it's the most damaged."	- Это дерево опередило здесь все деревья, а ведь оно повреждено больше всех.
Elisabeth got up and went over to it.	Элизабет поднялась и подошла к дереву.
The bench stood in the shadow and she stepped out of it into the wavering glow of the conflagration like a dancer stepping onto a lighted stage.	Скамья, на которой они сидели, стояла в тени, и девушка вышла в трепетные отсветы пожарища, как выходит танцовщица на освещенную сцену.
It embraced her like a red wind and blazed behind her like a gigantic medieval comet announcing the end of a world, or the birth of a savior.	Свет окружил ее, словно багровый вихрь, и засиял позади, точно какая-то гигантская средневековая комета, возвещавшая гибель вселенной или рождение запоздалого спасителя.
"It's blooming," she said.	- Цветет... - сказала Элизабет.
"For it this is spring and nothing else.	- Для деревьев сейчас весна, вот и все.
Nothing else matters to it."	Остальное их не касается.
"Yes," Graeber replied.	- Да, - отозвался Гребер.
"They teach us lessons.	- Они нас учат.
They teach us lessons all the time.	Они все время нас учат.
At noon today it was a linden tree that was teaching me, and now it's this.	Днем - та липа, сейчас - вот это дерево.
They grow and put out leaves and even when they're torn out of the ground the part that still has a bit of root in the earth goes on growing.	Они продолжают расти и дают листья и цветы, и даже когда они растерзаны, какая-то их часть продолжает жить, если хоть один корень еще держится за землю.
They teach us lessons unceasingly and they don't complain or feel sorry for themselves."	Они непрестанно учат нас и они не горюют, не жалеют самих себя.
Elisabeth slowly came back.	Элизабет медленным шагом вернулась к нему.
Her skin shimmered in the strange, shadowless light, and her face seemed enchanted and aroused by a secret that was connected with the bursting buds and th? destruction and the imperturbable deliber-ateness of growth.	Ее кожа поблескивала в странном свете без теней, лицо на миг волшебно преобразилось, как будто и в ней жила тайна распускающихся лепестков, грозного разрушения и непоколебимого спокойствия роста.

Then she stepped out of the glow, as though out of a spotlight, and was once more warm and darkly breathing and alive in the shadow beside him.	Затем она ушла из света, словно из луча прожектора, и снова он ощутил ее в тени подле себя, теплую, живую, ощутил ее тихое дыхание.
He drew her down to him and the tree was suddenly there, very big, the tree that reached for the red sky and its blossoms seemed very close, and it was the linden tree and then the earth, and it arched and became field and sky and Elisabeth, and he felt himself in her, and she did not resist him.	Он потянул ее к себе, вниз, и дерево вдруг стало очень высоким, дерево достигло багрового неба, а цветы оказались совсем близко, и сначала было дерево, потом земля, и она круглилась и стала пашней, и небом, и девушкой, и он ощутил себя в ней, и она не противилась.
CHAPTER XV	15
ROOM Forty-eight was in commotion.	Обитатели сорок восьмого номера волновались.
The egghead and two other skat players stood arrayed for active service.	Головастик и два других игрока в скат стояли в полном походном снаряжении.
They had been classified 1A and were going out with a transport to the front.	О каждом из них врачи написали "годен к строевой", и вот они возвращались с эшелоном на фронт.
The egghead was pale.	Головастик был бледен.
He was staring at Reuter.	Он уставился на Рейтера.
"You with your miserable foot! You shirker! You're staying here and I, the father of a family, have to go!"	- Ты со своей дурацкой ногой, ты, шкурник, остаешься здесь, а мне, отцу семейства, приходится возвращаться на передовую!
Reuter made no reply.	Рейтер не ответил.
Feldmann straightened up in bed.	Фельдман поднялся на кровати.
"Shut your trap, egghead!" he said.	- Заткнись, глупая башка! - сказал он.
"You do not have to go because he is staying here.	- Не потому ты едешь, что он остается!
You have to go because you're 1A.	Тебя отправляют потому, что ты годен.
If he were 1A and had to go then you'd have to go just the same.	Если бы и его признали годным и отправили бы, тебе все равно пришлось бы ехать, понятно?
So don't talk nonsense!"	Поэтому брось нести вздор!
"I'll say what I like," screamed the egghead furiously.	- Что хочу, то и говорю! - кричал Головастик.
"I have to go and I'll say what I like!	- Меня отправляют, потому я могу говорить, что хочу.
You're staying here!	Вы остаетесь здесь!
You're sitting around here, eating and sleeping and we have to go!	Вы будете бездельничать, жрать и дрыхнуть, а я иди на передовую, я - отец семейства!
I, the father of a family, and that fat lead-swinger there swills schnapps so that his damned foot won't heal!"	Этот жирный шкурник для того и глушит водку, чтобы его проклятая нога продолжала болеть!
"Wouldn't you do the same thing if you could?" Reuter asked.	- А ты бы не стал делать то же самое, кабы мог? -спросил Рейтер.
"I?	-Я?
Not I!	Нет!

I've never shirked in my life!"	Никогда я не отлынивал!
"Well, then everything's in order.	- Значит, все в порядке.
Why are you still complaining?"	Чего же ты шум поднимаешь?
"What?" asked the egghead, taken aback.	- Как чего? - опешил Головастик.
"You're proud of never having shirked.	- Ты же гордишься тем, что никогда не отлынивал?
All right, go on being proud and don't complain any more."	Ну, и продолжай в том же духе и не шуми.
"What?	-Что?
What kind of damn twist is that?	Ах, ты вон как повернул!
That's all you know, isn't it-you pig? Twist the words in a man's mouth.	Ты только на то и способен, обжора, чтобы слова человека перевертывать!
They'll catch you yet.	Ничего, тебя еще зацапают!
They'll catch you even if I have to report you myself."	Уж они тебя поймают, даже если бы мне самому пришлось донести на тебя!
"Do not commit a sin," said one of the two skat players who were also 1A.	- Не греши, - сказал один из двух его товарищей, -их тоже признали годными.
"Come, we've got to go down. Move out."	Пошли вниз, нам пора выступать!
"I'm not committing a sin.	- Не я грешу!
Those are the sinners there.	Они грешат!
It's an outrage that I, the father of a family, have to go to the front in place of this drunken hog.	Это же позор! Я, отец семейства, должен идти на фронт вместо какого-то пьяницы и обжоры!
I only want justice-"	Я требую только справедливости...
"Oh, man, justice!	- Ишь чего захотел, справедливости!
Where can you find that in the army?	Да разве она есть для военных?
Come, we've got to get going.	Пойдем, нам пора.
He won't report anyone, comrades.	Никто доносить не будет!
That's just the way he talks.	Он только языком мелет!
Farewell!	Прощайте, друзья!
Take care of yourselves!	Всех благ!
Hold the position!"	Удерживайте позицию!
The two skat players dragged the frantic egghead off with them.	Оба игрока увели Головастика, который был уже совершенно вне себя.
White and sweating, he jerked around once more in the doorway and was about to shout something when they pushed him out.	Бледный и потный, он на пороге еще раз обернулся и хотел что-то крикнуть, но они потащили его за собой.
"That babbling fool," Feldmann said to Reuter.	- Вот подлец, - сказал Фельдман.
"Puts on a show like an actor!	- Комедию ломает чисто актер!

Do you still remember the row he made because I was sleeping away my leave?"	Помните, как он возмущался, что у меня отпуск, а я все время сплю!
"He was losing," Rummel said suddenly. Up to now he had been sitting at the table without taking part.	- Ведь он проиграл, - вдруг заметил Руммель, который до сих пор безучастно сидел за столом.
"He was way behind the game!	- Головастик очень много проиграл.
Twenty-three marks!	Двадцать три марки!
That's no small matter!	Это не пустяк!
I should have given it back to him."	Мне следовало вернуть ему деньги.
"You can still do it.	- Еще не поздно.
The transport hasn't left."	Они еще не ушли.
"What?"	-Что?
"He's still outside.	- Вон он стоит внизу.
Go down and give it back to him if your conscience is bothering you."	Сойди да отдай, если свербит.
Rummel got up and went out.	Руммель встал и вышел.
"He's gone crazy too," Feldmann said.	- Еще один сумасшедший! - сказал Фельдман.
"What's the egghead going to do with those shekels at the front?"	- На что Головастику деньги на передовой?
"He can gamble them away again."	- Он может их еще раз проиграть.
Graeber went to the window and looked out.	Гребер подошел к окну и посмотрел во двор.
The contingent was gathering below.	Там собирались отъезжающие на фронт.
"Children and old men," Reuter said.	- Одни ребята и старики, - заметил Рейтер.
"Since Stalingrad they take everyone."	- После Сталинграда всех берут.
"Yes."	-Да.
The contingent formed up.	- Колонна построилась.
"What's happened to Rummel?" Feldmann asked in sudden astonishment.	- Что это с Руммелем? - удивленно спросил Фельдман.
"Why, he's talking now!"	- Он впервые заговорил.
"He began while you were asleep."	- Он заговорил, когда ты еще спал.
Feldmann came to the window in his undershirt.	Фельдман в одной рубашке подошел к окну.
"There stands the egghead," he said.	- Вон стоит Головастик, - сказал он.
"Now he has a chance to find out for himself whether it's better to sleep and dream of the front or to be at the front and dream of home."	- Теперь на собственной шкуре убедится, что совсем не одно и то же - спать здесь и видеть во сне передовую, или быть на передовой и видеть во сне родные места!
"We'll all be able to find that out before long," Reuter announced.	- И мы скоро на своей шкуре убедимся, - вставил Рейтер.
"Next time my staff surgeon is going to put me down as 1A too.	- Мой капитан из санчасти обещал в следующий раз признать меня годным.

He's a man of spirit and has explained to me that true Germans don't need legs for running. They can fight just as well sitting down."	Этот храбрец считает, что ноги нужны только трусам, истинный немец может сражаться и сидя.
From outside came the sound of commands.	Со двора донеслась команда.
The contingent marched off.	Колонна выступила.
Graeber saw it as though through the wrong end of a telescope.	Гребер видел все, словно в уменьшительное стекло.
The' receding soldiers. were like live dolls with toy guns.	Солдаты казались живыми куклами с игрушечными автоматами; они постепенно удалялись.
"Poor egghead," Reuter said.	- Бедняга Головастик, - сказал Рейтер.
"He wasn't mad at me. He was mad at his wife.	- Ведь бесился-то он не из-за меня, а из-за своей жены.
He thinks she's going to be unfaithful to him when he's gone.	Боится, что, как только он уедет, она снова будет ему изменять.
And he's furious because she gets his marriage allowance. He suspects she's going to use it to carry on with her lover."	И он злится, что она получает пособие за мужа и на это пособие, может быть, кутит со своим любовником.
"Marriage allowance?	- Пособие за мужа?
Is there such a thing?". Graeber asked.	Разве такая штука существует? - спросил Гребер.
"But man, where have you been?"	- Да ты с неба свалился, что ли?
Feldmann shook his head.	- Фельдман покачал головой.
'Two hundred marks a month is what a woman gets.	- Жена солдата получает каждый месяц двести монет.
That's real money.	Это хорошие денежки.
Lots of people have married for that.	Ради них многие женились.
Why should one make a present of it to the State?"	Зачем дарить эти деньги государству?
Reuter turned away from the window.	Рейтер отвернулся от окна.
"Your friend Binding was here asking for you," he said to Graeber.	- Тут был твой друг Биндинг и спрашивал тебя, -обратился он к Греберу.
"What did he want?	- А что ему нужно?
Did heleave a message?"	Он что-нибудь сказал?
"He's having a little celebration at his house. He wants you to come."	- Он устраивает у себя вечеринку и хочет, чтобы ты тоже был.
"Was that all?"	- Больше ничего?
"That was all."	- Больше ничего.
Rummel came in.	Вернулся Руммель.
"Did you catch the egghead?" Feldmann asked.	- Ну что, успел захватить Головастика? - спросил Фельдман.
Rummel nodded.	Руммель кивнул.

His face was working.	Лицо у него было взволнованное.
"At least he still has a wife," he burst out with sudden emotion.	- У него хоть жена есть, - вдруг прорычал он.
"But to have to go out again having nothing any more-"	- А вот возвращаться на передовую, когда у человека уже ничего на свете не осталось!
He turned away abruptly and threw himself on his bed.	Он резко отвернулся и бросился на свою койку.
They all pretended they had not heard.	Все сделали вид, будто ничего не слышали.
"If the egghead had only been here to see that!" Feldmann whispered.	- Жаль, что Головастику не пришлось это увидеть... - прошептал Фельдман.
"He made a big bet that Rummel would break down today."	- Он держал пари, что Руммель сегодня сорвется.
"Leave him alone," Reuter said angrily.	- Оставь его в покое, - раздраженно сказал Рейтер.
"Who knows. when you're going to break down yourself?	- Неизвестно, когда ты сам сорвешься.
No one's safe.	Ни за кого нельзя ручаться.
Not even a sleepwalker."	Даже лунатик может с крыши свалиться.
He turned to Graeber.	- Он повернулся к Греберу.
"How long do you still have?"	- Сколько у тебя еще осталось дней?
"Eleven days."	- Одиннадцать.
"Eleven days!	- Одиннадцать дней!
That's a pretty long time."	Ну, это довольно много.
"Yesterday it was still a long time," Graeber said.	- Вчера было много, - сказал Гребер.
"Today it's damn short."	- А сегодня - ужасно мало.
"No one is here," Elisabeth said.	- Никого нет, - сказала Элизабет.
"Neither Frau Lieser nor her child.	- Ни фрау Лизер, ни ее отпрыска.
The place is ours."	Сегодня вся квартира наша!
"Thank God!	- Слава богу!
I believe I'd have killed her if she had said so much as a word tonight.	Кажется, я бы убил ее, если бы она при мне сказала хоть слово.
Did you have another fight with her yesterday?" Elisabeth laughed.	Она вчера устроила тебе скандал?
"She considers me a prostitute."	- Она считает, что я проститутка.
"Why?	- Почему?
After all, we were only here for an hour yesterday evening."	Мы же пробыли здесь не больше часу.
"It was the day before!	- Еще с того дня.
You were here the whole evening then."	Ты просидел у меня тогда весь вечер.

"But we covered the keyhole and played the phonograph the whole time.	- Но мы заткнули замочную скважину и почти все время играл патефон.
How does she get such ideas?"	На каком основании она выдумывает такую чепуху?
"Yes, how?" Elisabeth said, brushing him with a quick glance.	-Да, на каком!..- повторила Элизабет и скользнула по нему быстрым взглядом.
Graeber looked at her.	Гребер посмотрел на нее.
A sudden warmth rose to his forehead.	Горячая волна ударила ему в голову.
Where were my eyes that first evening? he thought.	"И где у меня в первый раз глаза были", - подумал он.
"What's become of the she-devil?" he asked.	- Куда унесло эту ведьму?
"She's gone out to the villages with her child. Collecting contributions for some winter or summer benefit.	- По деревням пошла - собирает на какую-то там зимнюю или летнюю помощь.
She's not coming back till tomorrow night. We have tonight and the whole day tomorrow all for ourselves."	Вернется только завтра ночью; сегодняшний вечер и весь завтрашний день принадлежит нам.
"The whole day tomorrow?	- Как, и весь завтрашний день?
Don't you have to go to your factory?"	Разве тебе не нужно идти на твою фабрику?
Elisabeth laughed.	- Завтра нет.
"Not tomorrow. Tomorrow is Sunday.	Завтра воскресенье.
For the time being we still have Sundays off."	Пока мы по воскресеньям еще свободны.
"Sunday!" Graeber said.	- Воскресенье? - повторил Гребер.
"What luck!	- Вот счастье!
I had no idea of it!	Я и не подозревал!
So I'll finally be able to see you in the daytime.	Значит, я наконец-то увижу тебя при дневном свете!
Up to now it has always been evening or night."	До сих пор я видел тебя только вечером или ночью.
"Has it?"	- Разве?
"Yes.	- Конечно.
We went out for the first time Monday.	В понедельник мы первый раз пошли погулять.
With a bottle of armagnac."	Мы еще прихватили бутылку арманьяка.
"That's true," Elisabeth said in surprise.	- А ведь правда, - удивленно согласилась Элизабет.
"I haven't seen you in the daytime either."	- Я тебя тоже не видела днем.
She was silent for a moment looking at him and then she glanced away.	- Она помолчала. взглянула на него, потом отвела глаза.
"We lead a rather hectic life, don't we?"	- Мы ведем довольно беспорядочную жизнь, верно?

"There's nothing else for us to do."	- Нам ничего другого не остается.
"That's true too.	- Тоже правда.
How will it be when we face each other tomorrow in. the harsh light of noon?"	А что будет, когда мы завтра увидим друг друга при беспощадном полуденном солнце?
"We'll leave that to divine providence.	- Предоставим это божественному провидению.
But what shall we do tonight?	А вот что мы предпримем сегодня?
Shall we go to the same restaurant as yesterday?	Пойдем в тот же ресторан, что и вчера?
It was no damn good.	Там было отвратительно.
What we need is the Germania.	Вот посидеть в "Германии" - другое дело.
Too bad it's closed."	Но она закрыта.
"We can stay here.	- Мы можем остаться здесь.
There's still enough to drink.	Выпивки хватит.
I could try to cook something."	Я приготовлю какую-нибудь еду.
"Can you stand it here?	- И ты выдержишь тут?
Wouldn't you rather go out?"	Не лучше ли куда-нибудь уйти?
"Whenever Frau Lieser isn't here it's like a vacation."	- Когда фрау Лизер нет дома, у меня каникулы.
"Then let's stay here.	- Тогда останемся у тебя.
Let's have an evening without music. It will be marvelous.	Вот чудесно! Вечер без патефона!
And I won't have to go back to the barracks.	И мне не нужно будет возвращаться в казарму.
But what about food?	Но как же насчет ужина?
Can you really cook?	Ты в самом деле умеешь стряпать?
You don't look as if you could."	Глядя на тебя, этого не скажешь.
"I can try.	- Я могу попытаться.
Besides, there's not much here.	Да и насчет продуктов небогато.
Only what you can get for coupons."	Только то, что можно достать по талонам.
"That can't be much."	- Ну, это немного.
They went into the kitchen.	Они пошли в кухню.
Graeber looked at Elisabeth's provisions.	Гребер обозрел запасы Элизабет.
There was hardly anything there-a little bread, some artificial honey, margarine, two eggs, and a few withered apples.	В сущности, не было почти ничего: немного хлеба, искусственный мед, маргарин, два яйца и несколько сморщенных яблок.
"I still have ration coupons," she said.	- У меня еще есть продуктовые талоны, - сказала Элизабет.
"We can go out and get something.	- Мы можем достать на них кое-что.
I know a store that's open in the evenings."	Я знаю магазин, который торгует вечером.
Graeber shut the drawer.	Гребер задвинул ящик комода.

"Keep your coupons.	- Не трать свои талоны.
You'll need them for yourself.	Они тебе самой пригодятся.
Today we'll have to use other methods of procurement.	Сегодня надо что-нибудь раздобыть другим способом.
We'll have to organize."	Организовать это дело.
"We can't steal anything here, Ernst," Elisabeth said in alarm.	- У нее ничего нельзя стащить, Эрнст, - с тревогой возразила Элизабет.
"Frau Lieser knows.every crust that belongs to her."	- Фрау Лизер знает наперечет каждый грамм своих продуктов.
"I can well imagine.	- Представляю себе.
Besides, I'm not going to steal today.	Да я сегодня и не намерен красть.
I'm going out to requisition like a soldier in enemy country.	Я намерен произвести реквизицию, как солдат на территории противника.
A certain Alfons Binding invited me to a little party.	Некий Альфонс Биндинг пригласил меня к себе на вечеринку.
I'll go there and get what I would have eaten if I'd taken part in the celebration and I'll bring it here.	Так вот, то, что я съел бы там, если бы остался, я заберу и принесу сюда.
He has a house with enormous supplies.	В этом доме огромные запасы.
I'll be back in half an hour."	Через полчаса я вернусь.
Alfons received him red-faced and open-armed.	Альфонс встретил Гребера с распростертыми объятиями, он был уже навеселе.
"There you are, Ernst!	- Вот чудненько, Эрнст!
Come in!	Заходи!
Today is my birthday!	Сегодня мой день рождения!
I have a few. friends here."	У меня тут собралось несколько приятелей...
The hunting room was full of smoke and people.	Охотничья комната была полна табачного дыма и людей.
"Listen to me, Alfons," Graeber said quickly in the corridor.	-Слушай, Альфонс, - торопливо заявил Гребер еще в прихожей.
"I can't stay.	- Я не могу остаться.
I only dropped in for a minute and I have to go right back."	Я забежал только на минутку и мне сейчас же нужно уходить.
"Go back?	- Уходить?
But, Ernst!	Нет, Эрнст!
That's entirely out of the question!"	И слушать не хочу.
"I have to. I had made an appointment before I heard you had asked for me."	- Понимаешь, у меня было назначено свидание раньше, чем мне передали твое приглашение.
"That doesn't matter!	- Пустяки!
Tell the people you have to go to an unexpected official meeting.	Скажи, что у тебя неожиданное деловое совещание.

Or to a hearing!"	Или, что тебя вызвали на допрос.
Alfons laughed boisterously.	- Альфонс раскатисто захохотал.
"There are two Gestapo officers sitting inside!	- Там у меня сидят два офицера из гестапо!
I'll introduce you to thern at once.	Я тебя сейчас с ними познакомлю.
Tell your friends you had to go to the Gestapo.	Скажи, что тебя вызвали в гестапо!
Then you won't even be lying.	Ты даже не соврешь!
Or bring them over if they're nice."	Или тащи сюда своих знакомых, если они милые люди.
"That's impossible."	- Неудобно.
"Why?	- Почему?
Why is it impossible?	Почему неудобно?
Everything goes with us!"	У нас все удобно!
Graeber saw that the simplest thing, was to tell the truth.	Гребер понял, что самое лучшее - сказать правду.
"You should be able to imagine, Alfons," he said.	- Ведь вот как это получилось, Альфонс, - заявил он.
"I didn't know you were celebrating your birthday.	- Я понятия не имел, что у тебя день рождения.
I came by to get something to eat and drink from you.	И я зашел, чтобы раздобыть у тебя что-нибудь поесть и выпить.
I'm going to meet someone I can't possibly bring here.	У меня свидание, но я с этой особой никак не могу сюда явиться.
I'd be a fine fool if I did.	Я был бы просто ослом.
Now do you understand?"	Понимаешь теперь?
Binding grinned.	Биндинг расцвел.
"I've got it," he announced.	- Ага! - торжествовал он.
"The eternal feminine!	- Значит, вечно женственное!
At last!	Наконец-то!
I was beginning to give up hope for you.	А я совсем было на тебя рукой махнул!
I understand, Ernst.	Понимаю, Эрнст.
You're excused.	Ты прощен.
However, we have a couple of fancy dames here.	Хотя и у нас есть тут пребойкие девчонки.
Won't you at least take a look at them?	Может, ты сначала на них взглянешь?
Irma is a damned enterprising woman-the blonde over there with the high heels, a hot number, a warden in the women's concentration camp-and with Gudrun you can unquestionably go to bed tonight.	Ирма - сорванец, каких мало, а с Гудрун ты можешь лечь в постель хоть сегодня.
She's always available for front-line soldiers.	Фронтовикам она никогда не отказывает.
The smell of the trenches excites her."	Запах окопов ее волнует.

"It doesn't excite me."	- Но меня - нет.
Alfons laughed.	Альфонс рассмеялся.
"Nor the concentration camp smell around Irma, eh?	- И запах концлагеря, которым разит от Ирмы, верно, тоже нет?
It gives Steegemann wings.	А Штегеману только его и подавай.
That fat fellow on the sofa.	Вон тот толстяк, на диване.
Not my taste.	Я лично не стремлюсь.
I'm normal and all for coziness.	Я человек нормальный и люблю уют.
You see that little trick in the corner?	Видишь вон ту маленькую, в уголке?
How do you like her?"	Как ты ее находишь?
"First class."	- Очаровательна.
"You want her? I'll give her up to you if you'll stay, Ernst."	- Хочешь, я тебе ее уступлю, только останься, Эрнст.
Graeber shook his head.	Гребер покачал головой.
"It can't be done."	- Невозможно.
"I understand.	- Понимаю.
It must be someone really high class you've pickedup.	Наверно, классную девочку подцепил?
You don't need to be embarrassed, Ernst.	Нечего смущаться, Эрнст.
Alfons is a cavalier himself. Let's go into the kitchen and find something for you and later you'll drink a glass to my birthday.	У Альфонса тоже сердце рыцаря, пойдем в кухню и выберем, что тебе надо, а потом выпьешь рюмочку по случаю моего рождения?
Agreed?"	Идет?
"Agreed."	- Идет.
Frau Kleinert was standing in the kitchen in a white apron.	В кухне они увидели фрау Клейнерт, облаченную в белый фартук.
"We're having a cold buffet, Ernst," Binding said. "Your good luck!	- Тебе повезло, Эрнст, у нас холодный ужин.
Pick out whatever you like!	Выбирай, что приглянется.
Or better yet, Frau Kleinert, make up a nice package. We two will go on down to the cellar."	Или лучше вот что: фрау Клейнерт, заверните-ка ему хорошую закуску, а мы тем временем наведаемся в погреб.
The cellar was well stocked.	Погреб был завален припасами.
"Now you just let Alfons attend to this," Binding said.	- А теперь предоставь действовать Альфонсу, -сказал Биндинг, ухмыляясь.
"You won't be sorry.	- Не пожалеешь.
Here, to begin with, is a genuine turtle soup in cans.	Вот тебе прежде всего суп из черепахи в консервах.
Just heat it up and eat it.	Подогреешь и можно кушать.

Comes from France.	Еще из Франции.
Take two."	Возьми две банки.
Graeber took the cans.	Гребер взял две банки.
Alfons went on searching.	Альфонс продолжал свои поиски.
"Asparagus, Dutch, two cans.	- Спаржа голландская, две банки.
You can eat it cold or warm it up.	Можешь есть холодной или подогреть.
No extensive cooking.	Никакой возни.
And here's a Polish ham in a can too.	А к спарже - банка консервированной пражской ветчины.
That's Czechoslovakia's contribution."	Это вклад Чехословакии.
He climbed up on a little ladder.	- Биндинг влез на лесенку.
"A piece of Danish cheese and a can of butter-it all keeps, that's the advantage of canned goods.	- Кусок датского сыра и баночка масла. Все это не портится - неоценимое преимущество консервов.
Here are some brandied peaches, too.	Вот тебе еще варенье из персиков.
Or does the lady prefer strawberries?"	Или твоя дама предпочитает клубничное?
Graeber looked at the short legs standing in front of him in the highly polished boots.	Гребер созерцал стоявшие на уровне его глаз короткие ножки в начищенных до блеска сапогах.
Behind them shimmered the rows of bottles and tins.	За ними мерцали ряды стеклянных и жестяных банок.
He thought of Elisabeth's pathetic supplies.	Он невольно вспомнил скудные запасы Элизабет.
"There'd be more nourishment in both," he said.	- И того и другого, - сказал он.
Alfons laughed. "You're right.	-Ты совершенно прав, - смеясь, заметил Биндинг.
At last you're the same old boy again.	- Наконец-то я узнаю прежнего Эрнста!
No point in being sad, Ernst.	Какой смысл грустить!
Things are bad enough without that.	И жить - умереть, и не жить - умереть!
Grab what you can and let the priests worry about the rest.	Хватай, что можешь, а грехи пусть замаливают попы!
That's my watchword."	Вот мой девиз!
He got off the ladder and went to the other side of the cellar where the bottles lay.	Он спустился с лесенки и перешел в другой подвал, где лежали бутылки.
"Here we have a respectable selection of booty.	- Тут у нас довольно приличный набор трофеев.
Our enemies are great in their liquors.	Наши враги прославились своими знаменитыми водками.
What will you have?	Что же ты возьмешь?
Vodka?	Водку?
Armagnac?	Арманьяк?
Here's slivowitz, too, from Poland."	А вот и польская сливянка.

Graeber had not really intended to ask for liquor.	Гребер не думал просить вина.
The supply from the Germania still sufficed.	У него еще оставалось кое-что из запаса, сделанного в
But Binding was right-booty was booty, and one ought to take it wherever one found it.	"Германии", Но Биндинг прав: трофеи - это трофеи, их надо брать там, где найдешь.
"There's champagne here too," Alfons said.	- Шампанское тоже есть, - продолжал Альфонс.
"I don't like the stuff myself.	- Я лично этой дряни терпеть не могу.
But it's said to be marvelous for romance.	Но, говорят, в любовных делах оно незаменимо. Сунь-ка в карман бутылочку.
I hope it helps you out tonight!"	Пусть поможет твоим успехам.
He laughed loudly.	- Он громко расхохотался.
"Do you know what my favorite schnapps is?	- А знаешь, какая моя любимая водка?
Kuem-mel, believe it or not.	Кюммель! Хочешь верь, хочешь нет.
Old honest kuemmel.	Старый, честный кюммель!
Take a bottle along and think of Alfons when you drink it."	Возьми с собой бутылочку и вспомни об Альфонсе, когда будешь пить.
He put the bottles under his arm and went into the kitchen.	Он взял бутылки под мышку и отправился в кухню.
"Make up two packages, Frau Kleinen.	- Сделайте два пакета, фрау Клейнерт.
One with the food and one with the bottles.	Один с закуской, другой с вином.
Paper between the bottles so they won't break.	Переложите бутылки бумагой, чтобы не разбились.
And put in a quarter pound of the good bean coffee, too.	И прибавьте четверть фунта кофе в зернах.
Will that do you, Ernst?"	Хватит, Эрнст?
"I just hope I can carry it all."	- Не знаю, как я все это дотащу.
Binding beamed.	Биндинг сиял.
"Alfons doesn't do things by halves.	- Надеюсь, никто не скажет, что Альфонс жадюга. Верно?
Not on his birthday!	Особенно в свой день рождения!
And certainly not for an old schoolmate!"	И уж, конечно, не для старого школьного товарища!
He was standing in front of Graeber.	Биндинг стоял перед Гребером.
His eyes gleamed and his red face glowed.	Его глаза блестели, лицо пылало.
He looked like a boy who has found a bird's nest.	Он был похож на мальчишку, нашедшего птичьи гнезда.
Graeber was moved by his kindliness, but then he reflected that Alfons had looked exactly the same way when he was listening to Heini's stories of Russia.	Гребера даже тронуло его добродушие; но потом он вспомнил, что Альфонс с таким же упоением слушал рассказы Гейни.
Binding winked at Graeber.	Биндинг подмигнул Греберу.

"The coffee is for tomorrow morning.	- Кофе - это к завтрашнему утру.
I hope you realize that's Sunday and don't go back to sleep in the barracks!	Надеюсь, что уж воскресенье-то ты проведешь по-настоящему, а не будешь дрыхнуть в казарме!
And now come!	А теперь пойдем!
I'll just introduce you to a couple of friends.	Я тебя быстренько познакомлю с некоторыми друзьями.
Schmidt and Hoffmann of the Gestapo.	Со Шмидтом и Гофманом из гестапо.
You can never tell when that sort of acquaintance will be useful.	Такое знакомство всегда может пригодиться.
Just for a minute or two.	Зайди на несколько минут.
Drink a glass to my health.	Выпей за меня!
May everything stay just as it is here and now!	Чтобы все осталось, как сейчас!
The house and everything that goes with it!"	И дом, и прочее!
Binding's eyes were moist.	- Глаза Биндинга увлажнились.
"We can't help it, we Germans are just helpless romantics."	- Что поделаешь! Мы, немцы, неисправимые романтики!
"We can't leave that in the kitchen," Elisabeth said, overwhelmed.	- Невозможно оставить всю эту роскошь в кухне, -сказала Элизабет, потрясенная.
"I must try to hide it.	- Постараемся куда-нибудь припрятать.
If Frau Lieser saw it she'd immediately report me as. a black marketeer."	Достаточно фрау Лизер увидеть все это, как она немедленно донесет, что я спекулирую на черном рынке.
"Damn it!	- Ах черт!
I hadn't thought of that!	Я об этом не подумал.
Can't she be bribed?	А подкупить ее нельзя?
With some of the stuff we don't like ourselves?"	Отдадим ей часть жратвы, которая нам самим не понадобится?
"Is there anything we don't like?"	- А есть что-нибудь, что нам не понадобится?
Graeber laughed.	Гребер рассмеялся.
"Nothing but your artificial honey.	- Разве что - твой искусственный мед.
Or the margarine.	Или маргарин.
And we'll be able to use those too in a couple of days."	Но даже и они через несколько дней могут оказаться очень кстати.
"She is incorruptible," Elisabeth said. "She takes pride in living exclusively on her ration coupons."	- Она неподкупна, - заметила Элизабет, -гордится, что живет только на продуктовые талоны.
Graeber reflected.	Гребер задумался.
"We can eat up part of the stuff by tomorrow evening," he explained then.	- Часть мы, бесспорно, съедим до завтрашнего вечера, - заявил он наконец.
"But we won't be able to manage it all.	- Но все - не сможем.

What can we do with the rest?"	Как же мы поступим с остальным?
"We'll hide it in my room.	- Спрячем у меня в комнате.
Behind the clothes and books. I still have a trunk too that I can lock."	Под книгами и платьями.
"And if she conies snuffling around?"	- А если она все обшарит?
"I lock my room every morning when I go out."	- Я каждое утро запираю свою комнату, когда ухожу.
"And if she has another key?" '	- А если у нее есть второй ключ?
Elisabeth looked up.	Элизабет посмотрела на него.
"I hadn't thought of that.	- Это мне не приходило в голову.
It's possible."	Возможно...
Graeber opened a bottle.	Гребер откупорил одну из бутылок.
"We'll decide about, it tomorrow afternoon.	- Завтра, ближе к вечеру, мы об этом еще подумаем.
Just now we'll eat as much as we can.	А сейчас постараемся съесть сколько в наших силах.
Let's unpack the whole lot!	Давай все распакуем.
We'll crowd the table with it as though it were a birthday spread.	Уставим весь стол, как в день рождения.
All together and all at once!"	Все вместе и все сразу!
"The tins too?"	- Консервы тоже?
"The tins too.	- Консервы тоже.
For decoration!	Как декорацию.
We don't need to open them yet.	Открывать, конечно, не надо.
First let's eat whatever won't keep.	Сначала навалимся на то, что скоро портится!
And let's put the bottles there as well.	И бутылки поставим.
All our riches which we have honorably won by theft and corruption."	Все наше богатство, честно добытое с помощью коррупции и воровства.
"The ones from the Germania, too?"	- И те, что из "Германии"?
"Those, too.	- Тоже.
We earned them honestly by fear of death."	Мы честно заплатили за них смертельным страхом.
They pushed the table into the middle of the room.	Они выдвинули стол на середину комнаты.
Then they opened all the packages and uncorked the slivowitz, the cognac, and the kuemmel.	Потом развернули все пакеты и откупорили сливянку, коньяк и кюммель.
They did not open the champagne.	Но шампанское не тронули.
It had to be drunk once it was uncorked; the liqueurs could be corked again.	Его нужно пить сразу, а водку можно опять как следует закупорить.

"It looks magnificent," Elisabeth said.	- Какое великолепие! - сказала Элизабет.
"What are we celebrating?"	- Что же мы празднуем?
Graeber handed her a glass.	Гребер налил ей рюмку.
"We're celebrating everything at once.	- Мы празднуем все вместе.
We haven't time any more for a lot of separate celebrations. Nor any time for distinctions.	У нас уже нет времени праздновать по отдельности и делать какие-то различия.
We're simply celebrating everything at once no matter what it is and principally that we are here and that we have two days to ourselves!"	Нет, мы пьем за все сразу, чохом, а главное за то, что мы здесь и можем побыть вдвоем два целых долгих дня!
He walked around the table and took Elisabeth in his arms.	Он обошел стол и обнял Элизабет.
He felt her and it was as if a second life opened in him, warmer, more colorful and easier than his own, without boundaries and without past, wholly present and without any shadow of guilt.	Он ощущал ее, и ощущал как свое второе "я", которое в нем раскрывается теплее, богаче, многокрасочнее и легче, чем его собственное, раскрывается без границ и без прошлого, только как настоящее, как жизнь, и притом - без всякой тени вины.
She leaned against him.	Она прижалась к нему.
The laden table gleamed like a feast in front of them.	Перед ними празднично сверкал накрытый стол.
"Wasn't that a bit much for a single toast?" she asked.	- А для одного единственного тоста это не многовато? - спросила она.
He shook his head.	Он покачал головой.
"It was only long-winded.	- Я только слишком многословно все это выразил.
At bottom it always comes down to the same thing-to be happy that we're still here."	А в основе лежит одно: радость, что мы еще живы.
Elisabeth emptied her glass.	Элизабет выпила свою рюмку до дна.
"Sometimes I believe we would know quite well what to do with life if they'd only let us."	- Иногда мне кажется, что мы бы уж сумели с толком прожить нашу жизнь, если бы нас оставили в покое.
"At the moment, we're not doing too badly," Graeber said.	- Сейчас мы как раз это и делаем, - сказал Гребер.
The windows were open.	Окна были раскрыты настежь.
A house diagonally across the street had been hit by a bomb the night before and the panes in Elisabeth's room had been broken.	Накануне в дом, стоявший наискосок, попала бомба, и стекла в окнах у Элизабет были выбиты.
She had covered the frames with black air raid paper and hung thin, bright-colored curtains in front of them. They waved in the breeze.	Она натянула на рамы черную бумагу, но перед нею повесила легкие занавески, и вечерний ветерок развевал их.
So the room looked less like a vault.	Теперь комната уже не напоминала могилу.
They had no lights on; thus they could leave the windows open.	Света не зажигали. Так можно было оставить окна открытыми.
From time to time they heard people going by in the street.	Время от времени слышались шаги прохожих.

A radio was playing somewhere. House doors slammed.	Где-то звучало радио.
Someone coughed.	Кто-то кашлял.
Shutters were closed.	Люди закрывали ставни.
"The city is going to sleep." Elisabeth said.	- Город ложится спать, - сказала Элизабет.
"And I'm fairly drunk."	- А я, кажется, совсем пьяна.
They were lying side by side on the bed.	Они лежали рядом на кровати.
On the table stood the remnants of dinner and the bottles, except for the vodka and the cognac and one bottle of champagne.	На столе стояли остатки ужина и бутылки, кроме водки, коньяку и шампанского.
They had not cleared anything away; they were waiting till they got hungry again.	Они ничего не припрятали, а решили подождать, когда опять проголодаются.
They had drunk the vodka-.	Водку выпили.
The cognac was standing on the floor beside the bed, and from behind the bed came the sound of running water in the wash basin. The champagne was lying there cooling.	Коньяк стоял на полу возле кровати, а за кроватью вода лилась из крана в умывальник, охлаждая шампанское.
Graeber placed his glass on a little table beside the bed.	Гребер поставил рюмку на столик у постели.
He was lying in the darkness and it seemed to him that he was in a small town before the war.	Кругом было темно, и ему казалось, что он в каком-то маленьком городке, перед войной.
A fountain was splashing, a linden tree was humming with bees, windows were being closed, and somewhere a man was playing a final tune on his fiddle before going to bed.	Журчит фонтан, пчелы жужжат в листьях липы, закрываются окна, и кто-то перед отходом ко сну играет на скрипке.
"The moon will rise soon," Elisabeth said.	- Скоро взойдет луна, - сказала Элизабет.
The moon will rise soon, he thought.	"Скоро взойдет луна", - повторил он про себя.
The moon, tenderness, and simple creature happiness.	Луна - это нежность и простое счастье человеческих созданий.
They were there already.	Нежность и счастье уже налицо.
They were in the sleepy circling of his blood, in the stilled wishes of his mind and in the slow breath that wafted through him like a weary wind.	Они в дремотном кружении его крови, в спокойной безличности его мыслей, в медленном дыхании, веющем сквозь него, как утомленный ветер.
He thought of the afternoon with Pohl-mann. It was infinitely far away.	Он вспоминал о разговоре с Польманом, словно о чем-то давно минувшем.
Strange, that hard on the heels of such clear hopelessness there could come so much violent feeling.	"Как странно, - думал Гребер, - что вместе с глубокой безнадежностью в человеке живут такие сильные чувства.
But perhaps it was not strange at all; perhaps it could not be otherwise.	Но, пожалуй, это и не странно; пожалуй, иначе и быть не может.
As long as one was full of questions' one was incapable of perceiving much else.	Пока тебя мучит множество вопросов, ты ни на что и не способен.

Only when one no longer expected anything was one open to everything and without dread.	И только когда уже ничего не ждешь, ты открыт для всего и не ведаешь страха".
A beam of light swept over the window.	Луч света скользнул по окну.
It disappeared, flickered back and remained.	Он мелькнул, задрожал, остановился.
"Is that the moon already?" Graeber asked.	- Уже луна? - спросил Гребер.
"It can't be.	- Не может быть.
Moonlight is not so white."	Лунный свет не такой белый.
They heard voices.	Послышались голоса.
Elisabeth got up and slipped on a pair of bedroom slippers.	Элизабет встала и сунула ноги в домашние туфли.
She went to the window and leaned out.	Она подошла к окну и выглянула наружу.
She did not look for a cover or a dressing gown. She was beautiful and sure of it and therefore without shyness.	Она не набросила ни платка, ни халата, она была прекрасна, знала это и потому не стыдилась.
"It's a clean-up detail from the air defense." she said.	- Это отряд по расчистке развалин, - сказала она.
"They have a searchlight and shovels and pickaxes and they're over by the house across the street.	- У них прожектор, лопаты и кирки, они работают напротив, где обрушился дом.
Do you think there are still people buried in the cellar?"	Как ты думаешь, в подвале еще могут быть засыпанные люди?
"Were they digging there during the day?"	- Они откапывали весь день?
"I don't know.	- Не знаю.
I wasn't here."	Меня не было.
"Perhaps they only want to repair th? electric cables."	- Может быть, они просто чинят проводку.
"Yes, perhaps."	- Да, может быть.
Elisabeth came back.	Элизабет подошла к кровати.
"Sometimes after an attack I have wished that I might return here and find this house burned down.	- Как часто, после налета возвращаясь домой, я мечтала, что приду - а дом, оказывается, сгорел.
The house, the furniture, the clothes, and the memories. Everything.	Квартира, мебель, платья и воспоминания - все.
Do you understand that?"	Тебе это понятно?
"Yes."	-Да.
"I don't mean the memories of my father.	- Конечно, не воспоминания о моем отце.
I mean the others, the fear, the despondency, the hatred.	А все другое - страх, тоска, ненависть.
If the house were burned that would be finished too, I thought, and I could begin all over again."	Если бы дом сгорел, думала я, то и этому всему был бы конец, и я могла бы начать жизнь сначала.
Graeber looked at her.	Гребер окинул ее взглядом.
The pale beam from outside fell on her shoulders.	Бледный луч света с улицы падал ей на плечи.

The dull sound of pickax blows and the scraping of the shovels came through the window.	Смутно доносились удары кирок и скрежет лопат, отгребающих щебень.
"Just give me the bottle from the basin," he said.	- Дай мне бутылку из умывальника, - сказал он.
"The one from the Germania?"	- Ту, что ты взял в "Германии"?
"Yes.	-Да.
We'll drink it before it's blown up.	Выпьем ее, пока она не взлетела на воздух.
And put the others from Binding in.	А другую, от Биндинга, положи.
Who knows when the next attack will come?	Кто знает, когда будет следующий налет.
These bottles with carbon dioxide in them explode from negative pressure.	Эти бутылки с углекислотой взрываются даже от воздушной волны.
They're as dangerous in the house as hand grenades.	Держать их в доме опаснее, чем ручные гранаты.
Have we glasses?"	А стаканы у нас есть?
"Water glasses."	- Только чайные.
"Water glasses are right for champagne.	- Чайные стаканы как раз хороши для шампанского.
That's the way we drank it in Paris."	В Париже мы так его и пили.
"Were you in Paris?"	-Ты был в Париже?
"Yes, at the beginning of the war."	- Да. В начале войны.
Elisabeth brought the glasses and crouched beside him.	Элизабет принесла стаканы и села на край кровати.
He opened the bottle carefully.	Он осторожно вытащил пробку.
The wine flooded into the glasses and foamed up.	Вино полилось в стаканы и запенилось.
"How long were you in Paris?" she asked.	- А ты долго пробыл в Париже?
"A couple of weeks."	- Больше месяца.
"Did they hate you very much?"	- Они вас там очень ненавидели?
"I don't know.	- Не знаю.
Perhaps.	Может быть.
I didn't see much of it.	Я не замечал.
Of course we didn't want to see it either.	Мы старались не замечать.
We still believed most of what we had been taught.	Ведь мы тогда еще верили чуть ли не во все, что нам внушали.
We wanted to get the war over in a hurry and sit in the sun on the streets in front of the caf?s drinking the wines of a foreign country.	И нам хотелось поскорее кончить войну, посиживать на солнышке перед кафе за столиками и пить незнакомое вино.
We were very young."	Мы были еще очень молоды.
"Young-you say that as though it were many years ago."	-Молоды... Ты говоришь, как будто с тех пор прошло много лет.
"That's the way it seems, too."	- Да так оно, видимо, и есть.

"Aren't you young any more now?"	- Разве ты сейчас уже не молод?
"Yes.	- Молод.
But in a different way."	Но по-иному.
Elisabeth lifted her glass against the carbide light that trembled in the window. She shook it and watched the wine foam up.	Элизабет подержала стакан в свете карбидного луча, падавшего с улицы и дрожавшего в окне, и слегка встряхнула, чтобы вино запенилось.
Graeber saw her shoulders and the wave of her hair and her back and the line of her spine with the long, soft shadows-she did not need to think about beginning all over again, he thought.	Гребер смотрел на нее и видел ее плечи, волну волос, спину и чуть намеченную линию позвоночника с длинными мягкими тенями. "Нет, ей незачем думать о том, чтобы начать все сызнова, - говорил себе Гребер.
She had nothing to do with this room or her work or Frau Lieser when she was without clothes.	- Без одежды она не имеет ничего общего ни с этой комнатой, ни со своей профессией, ни с фрау Лизер".
She belonged to the quivering outside the window and to the restless night, to the blind excitement of the blood and to the odd estrangement afterward, to the hoarse cries and voices outside and also even to the dead that were being dug out-but she did not belong to the accidental, to emptiness, and to senseless lostness. Not any longer!	Она была неотделима от этого дрожащего света в окне и этой тревожной ночи с ее вспышками слепого возбуждения в крови и странной отчужденностью потом, с хриплыми восклицаниями и голосами на улице, неотделима от жизни и, может быть, даже от тех мертвецов, которых там откапывают: он уже не ощущал в ней былей опустошенности и растерянности.
She seemed to have thrown off a disguise and to be following all at once and without reflection laws that yesterday she had not known at all.	Точно она сбросила с себя все это, как чужую одежду, чтобы, не задумываясь, следовать законам, о которых еще вчера ничего не знала.
"I wish I had been in Paris with you," she said.	- Жалко, что я не была тогда с тобой в Париже, -сказала она.
"I wish we could go there now and there wasn't a war.	- Хорошо бы поехать туда вдвоем теперь, и чтобы не было войны.
Would they let us in?"	- А нас бы туда пустили?
"Perhaps.	- Может быть.
We didn't destroy anything in Paris."	Мы же ничего в Париже не разрушили.
"But in France?"	-А во Франции?
"Not so much as in the other countries. It went fast."	- Не так много, как в других странах, там все это шло быстрее.
"Perhaps you destroyed enough so that they will go on hating us for many years."	- Может быть, вы разрушили достаточно, чтобы французы еще много лет нас ненавидели.
"Yes, perhaps.	- Может быть.
One forgets a lot in a long war.	Когда война долго тянется, многое забывается.
Perhaps they do hate us."	Может быть, они нас ненавидят.
"I wish we could go to some other country. Some country where nothing has been destroyed."	- Мне хотелось бы уехать с тобой в такую страну, где ничего не разрушено.
"There aren't many undamaged countries left," Graeber said.	- Не много осталось таких стран, где ничего не разрушено, - сказал Гребер.

"Is there still something there to drink?"	- Вино есть?
"Yes. Enough.	- Да, хватит.
Where else have you been?"	А где ты был еще?
"In Africa."	- В Африке.
"In Africa too?	-И в Африке?
You have seen a lot."	Ты много видел.
"Yes," Graeber said.	-Да.
"But not the way I once dreamed of seeing it."	Но не так, как раньше мечтал увидеть.
Elisabeth lifted the bottle from the floor and filled the glasses.	Элизабет подняла с пола бутылку и налила стаканы до краев.
Graeber looked at her.	Гребер наблюдал за ней.
Everything seemed a bit unreal and it was not just because they had been drinking.	Все казалось каким-то нереальным, и не только потому, что они пили вино.
Their words drifted back and forth in the twilight, they were without meaning and the thing that had meaning was without words and you couldn't talk about it.	Слова таяли в сумраке, они утратили свой смысл, а то, что было полно смысла, жило без слов, и о нем невозможно было говорить.
It was like the rise and fall of a nameless river and the words were sails that tacked back and forth across it.	Сумрак был подобен безымянной реке, ее воды поднимаются и опадают, а слова плывут по ней, как паруса.
"Were you other places too?" Elisabeth asked.	- А еще где-нибудь ты был? - спросила Элизабет.
Sails, Graeber thought.	- "Паруса, - подумал Гребер.
Where had he seen sails on rivers?	- Где я видел паруса на реках?"
"In Holland," he said.	-В Голландии, - сказал он.
"That was at the very beginning.	- Это было в самом начале.
There were boats there that glided through the canals and the canals were so flat and low that it was as though the boats were traveling over the land.	Там много лодок, они скользили по каналам, а каналы были с такими плоскими и низкими берегами, что, казалось, лодки едут по земле.
They were soundless and had huge sails and it was strange when they glided in the twilight through the countryside like gigantic white and blue and red butterflies."	Они плыли совершенно беззвучно, а паруса у них были огромные. И когда в сумерках лодки скользили по лугам, эти паруса напоминали гигантских белых, голубых и алых бабочек.
"Holland," Elisabeth said.	- Голландия, - сказала Элизабет.
"Perhaps we can go there after the war.	- Может быть, мы могли бы после войны уехать туда?
We could drink cocoa and eat white bread and all those different Dutch cheeses and in the evening we could watch the boats."	Пить какао и есть белый хлеб и все эти голландские сыры, а вечером смотреть на лодки?
Graeber looked at her.	Гребер взглянул на нее.
Things to eat, he thought.	"Еда, - подумал он.

In wartime one's ideas of happiness were inseparably bound up with eating.	- Во время войны все представления людей о счастье всегда связываются с едой".
"Or can't we go there any more either?" she asked.	- А может, нас и туда уж не пустят? - спросила она.
"I think not.	- Вероятно, нет.
We overran Holland and destroyed Rotterdam without warning.	Мы напали на Г олландию и разрушили Роттердам без предупреждения.
I have seen the ruins.	Я видел развалины.
There was hardly a single house left standing.	Почти ни одного дома не осталось.
Thirty thousand dead.	Тридцать тысяч убитых.
I'm afraid they won't admit us there either, Elisabeth."	Боюсь, что нас и туда не пустят, Элизабет...
She was silent for a time.	Она помолчала.
Then she suddenly lifted her glass and threw it to the floor.	Потом вдруг схватила свой стакан и с размаху швырнула на пол.
It tinkled and broke.	Он со звоном разлетелся вдребезги.
"We can no longer go anywhere!" she cried.	- Никуда мы больше не поедем! - воскликнула она.
"Why do we fool ourselves with dreams?	- Незачем и мечтать!
Nowhere.	Никуда!
We are captured and excluded and accursed!"	Мы в плену, нас везде проклинают и никуда не пустят.
Graeber straightened up.	Гребер приподнялся.
Her eyes shone like gray transparent glass in the quivering, chalky light from outside.	В дрожащем белесом свете, струившемся с улицы, ее глаза блестели, как серое прозрачное стекло.
He bent over her and looked at the floor.	Он перегнулся через нее и посмотрел на пол.
The edges of the splinters glittered whitely there.	Там искрились темные осколки с белеющими краями.
"We'll have to turn on the light and pick them up," he said,	- Нужно зажечь свет и подобрать их, - сказал он.
"Otherwise we'll step on them and cut our feet.	- Не то они вопьются нам в ноги.
Wait, I'll shut the window first."	Подожди, я сначала закрою окна.
He climbed over the foot of the bed.	Он перелез через кровать.
Elisabeth turned the switch on and reached for a dressing grown.	Элизабет повернула выключатель и набросила халат.
The electric light made her shy.	Свет пробудил в ней стыдливость.
"Don't look at me," she said.	- Не смотри на меня, - сказала она.
"I don't know why I did it.	- Не знаю, почему я это сделала.
Usually I'm not this way."	Я ведь не такая.
"You are fine that way.	- Нет, именно такая.

And you are right.	И ты права.
You don't belong here.	Тебе здесь не место.
So it's all right for you to do a little smashing once in a while."	Поэтому не стесняйся, если иной раз захочется что-нибудь разбить.
"I wish I knew where I do belong."	- Хотела бы я знать, где мое настоящее место!
Graeber laughed.	Гребер рассмеялся.
"I don't know either.	- Я тоже не знаю.
In a circus, perhaps, or in a baroque mansion or surrounded by steel furniture or in a tent.	Может быть, в цирке или в каком-нибудь старинном барском доме, а может быть, среди гнутой стильной мебели или в шатре.
Not here in this white, girl's room.	Но не в этой белой девичьей комнатке.
And I thought that first evening you were helpless and in need of protection!"	А я-то в первый вечер вообразил, что ты беспомощна и беззащитна.
"I am, too."	- Я такая и есть.
"We all are.	- Мы все такие.
But we manage to get along anyway without protection or help."	И все же обходимся без помощи и без защиты.
He took a newspaper, laid it on the floor and pushed the splinters onto it with another one.	Он взял газету, положил ее на пол и другой газетой собрал на нее осколки.
In doing so be saw the headlines: FURTHER SHORTENING OF THE LINES. HEAVY FIGHTING AROUND OREL.	При этом он прочел заголовки. Дальнейшее сокращение линии фронта. Тяжелые бои под Орлом.
He wrapped the splinters in the paper and put it in the wastebasket.	Он соединил края газеты, на которой лежали осколки, и выбросил все в корзину для бумаг.
The warm light of the room suddenly seemed doubly warm.	Теплый свет, озарявший комнату, стал как будто вдвое теплей.
From outside he heard the hammering and drilling of the search party.	С улицы доносилось постукивание и скрежет - это убирали развалины.
On the table stood Alfons's gifts.	На столе стояли остатки принесенного от Биндинга угощения.
Sometimes you could think of a lot of things all at once, he thought.	"Оказывается, можно размышлять о многом одновременно", - подумал Гребер.
"I'll just clear this up," Elisabeth said. "All of a sudden I can't look at it any more."	- Я поскорее уберу со стола, - сказала Элизабет, -почему-то мне теперь и смотреть на все это противно.
"Where will you put it?"	- А куда?
"In the kitchen.	- В кухню.
We'll have time before tomorrow evening to hide what's left."	Успеем до завтрашнего вечера спрятать то, что останется.
"By tomorrow evening there won't be very much left.	- Ну, завтра к вечеру не много останется.
But how will it be if Frau Lieser comes back earlier?"	А что, если фрау Лизер вернется раньше?

"Well then she'll just come back earlier."	- Вернется так вернется.
Graeber looked at her in astonishment.	Гребер изумленно посмотрел на Элизабет.
"I'm surprised myself how much I change every day," she said.	- Я сама удивляюсь тому, что я каждый день другая, - ответила она.
"Not every day. Every hour."	- Не каждый день - каждый час.
"And you?"	- А ты?
"I too."	- Я тоже.
"Is that good?"	- Это хорошо?
"Yes.	-Да.
And even if it isn't good it doesn't make any difference either."	А если и нехорошо, то ничего, не беда.
"Nothing makes any difference, is that it?"	- Ничего - это тоже что-то, верно?..
"No."	- Пожалуй.
Elisabeth turned off the light.	Элизабет выключила свет.
"Now we can open the vault again," she said.	- Можем теперь опять открыть могилу, - сказала она.
Graeber opened the window.	Гребер снова распахнул окна.
The wind came in at once.	И тотчас же в комнату залетел ветер.
The curtains waved.	Занавески заколыхались.
"There's the moon," Elisabeth said.	- Вот и луна, - сказала Элизабет.
The orb was rising, distended and red, over the roofs opposite.	Багровый лунный диск выплывал над разрушенной крышей напротив.
It was like a monster with a glowing head eating its way into the street.	Луна казалась чудовищем с огненным загривком, она вгрызалась в улицу.
Graeber took two water glasses and filled them halfway with cognac.	Гребер взял два стакана и до половины налил их коньяком.
He handed one to Elisabeth.	Один он протянул Элизабет.
"Let's drink this now," he said.	- А теперь выпьем вот этого, - сказал он.
"Wine is no good in the dark."	- Вино не для темноты.
The moon rose higher and became more peaceful and more golden.	Луна поднялась выше, она стала золотой и более торжественной.
They lay for a time in silence.	Некоторое время они лежали молча.
Elisabeth turned her head.	Элизабет повернула голову.
"What are we really," she asked, "happy or unhappy?"	- Что же мы, в конце концов, счастливы или несчастны? - спросила она.
Graeber reflected.	Гребер задумался.
"We are both.	- И то, и другое.
And probably that's how it has to be today.	Так, верно, и должно быть.

Unmixed happiness in our times belongs only to cows.	Просто счастливы нынче только коровы.
Or not even to them any more.	А может быть, даже и они нет.
Perhaps only to stones."	Может быть, уже только камни.
Elisabeth looked at Graeber.	Элизабет взглянула на Гребера.
"That doesn't matter either, does it?"	- Но и это не имеет значения. Как по-твоему?
"No."	- Не имеет.
"Does anything matter?"	- А хоть что-нибудь имеет значение?
"Yes."	- Да, имеет.
Graeber looked into the cold, golden light that was slowly filling the room.	- Гребер всматривался в холодный золотистый свет, медленно заливавший комнату.
"We are no longer dead," he said.	- То, что мы уже не мертвецы, - сказал он.
"And we are not yet dead."	- И то, что мы еще не мертвецы.
CHAPTER XVI	16
IT was Sunday morning.	Наступило воскресенье.
Graeber was standing in Hakenstrasse.	Утром Гребер отправился на Хакенштрассе.
He noticed there had been a change in the appearance of the ruins.	Он заметил, что чем-то вид развалин изменился.
The bathtub had disappeared; so had the remnant of the staircase, and a narrow path had been shoveled out leading around the wall into the courtyard and from there obliquely into what was left of the house.	Ванная исчезла, а также остатки лестницы; кроме того, узкая, недавно расчищенная дорожка вела за угол стены и во двор, а оттуда к остаткам дома.
It looked as though a clean-up troop had started to work.	Казалось, здесь начал работать отряд по расчистке развалин.
He squeezed through the cleared entrance and came into a half buried room which he recognized as the former laundry of the house.	Гребер пробрался по этой расчищенной дорожке и вошел в полузасыпанное помещение, в котором узнал бывшую домовую прачечную.
From there a low, dark passage led further.	Низкий темный коридор вел дальше.
He struck a match and let the light fall ahead of him.	Он зажег спичку и осветил его.
"What are you doing there?" someone shouted suddenly from behind him.	- Что вы тут делаете? - вдруг крикнул кто-то за его спиной.
"Come out at once!"	- Вон отсюда! Сейчас же!
He turned around. He could not see anyone in the darkness and walked back.	Гребер обернулся, но в темноте никого не увидел и пошел обратно.
A man with crutches under his arms stood outside.	Во дворе стоял человек на костылях.
He was wearing civilian clothes and a military overcoat.	Он был в штатском и в наброшенной на плечи военной шинели.
What are you up to here?" he barked.	- Что вам здесь понадобилось? - прорычал он.
"I live here.	- Я здесь живу.
And you?"	А вы?

"I live here and nobody else, understand?	- Здесь живу я, и больше никто, понятно?
Certainly not you!	И уж ни в коем случае не вы!
What are you snuffling around for?	Что вы тут вынюхиваете?
Something to steal?"	Украсть что-нибудь хотите?
"Man, don't excite yourself," Graeber said, looking at the crutches and the military overcoat.	- Слушай, приятель, не волнуйся, - сказал Г ребер, посмотрев на его костыли и военную шинель.
"My parents used to live here and so did I before I joined the Prussians.	- Здесь жили мои родители и я тоже, пока меня не взяли в армию.
Now are you satisfied?"	Ясно тебе?
"Anyone could say that."	- Это может сказать каждый.
Graeber took hold of the cripple by the crutches, cautiously pushed him aside and went past him out of the passage.	Гребер взял инвалида за костыль, осторожно отодвинул его и прошел мимо него к черному ходу.
Outside he saw a woman approaching with a. child.	Во дворе он увидел женщину и ребенка.
A second man was following her with a pickax.	За ней следовал человек с киркой.
The woman had come out of a shack that had been put up behind the house; the man was approaching from the opposite side. They took up positions confronting Graeber.	Возле дома стоял какой-то сколоченный на скорую руку сарайчик. Женщина шла от сарайчика, а мужчина - с другой стороны.
"What's happened, Otto?" the man with the pick asked the cripple.	- Что случилось, Отто?- спросил инвалида человек с киркой.
"I caught this fellow here.	- Да вот этого молодца поймал.
Snuffling around.	Что-то тут вынюхивал.
Says his parents used to live here."	Уверяет, будто здесь жили его родители.
The man with the pick gave an unfriendly laugh.	Человек с киркой злобно усмехнулся.
"Any more to the story?"	- А еще что скажешь?
"No," Graeber said, "just that."	- Ничего, - ответил Гребер. - Именно это.
"I guess nothing else occurred to you, eh?"	- Другого-то ничего не придумаешь, а?..
The man hefted the pick in his hand and raised it.	- Человек поиграл киркой и замахнулся ею.
"Disappear!	- Вон отсюда!
I'll count to three. Otherwise there'll be a little case of a fractured skull.	Считаю до трех, а потом придется слегка проломить тебе башку.
One-"	Раз...
Graeber sprang at him from the side and struck.	Гребер бросился на него сбоку и ударил.
The man fell and Graeber tore the pick out of his hands.	Человек упал, и Гребер вырвал у него из рук кирку.
"There, that's better," he said.	- Вот так-то лучше будет, - сказал он.
"And now, shout for the police if you like!	- А теперь, если желаете, зовите полицию!
But probably you don't want to, eh?"	Но ведь вы этого не желаете? Верно?

The man who had had the pick got up slowly.	Человек, который замахнулся киркой, медленно поднялся.
His nose was bleeding.	Из носа у него шла кровь.
"You'd better not try it again," Graeber said.	- В другой раз смотри, плохо будет, - добавил Гребер.
"I got some training in close fighting from the Prussians.	- Рукопашному бою нас в армии здорово учат.
And now, tell me what you are doing here."	А теперь объясните, что вы тут делаете.
The woman pushed in front.	Женщина просунулась вперед.
"We live here.	- Мы здесь живем.
Is that a crime?" "No. And I am here because my parents used to live here. Perhaps that's a crime?"	Разве это преступление?
"Is that really true?" asked the cripple.	- Ты в самом деле говоришь правду? - спросил инвалид.
"What else?	- А зачем мне врать?
What is there to steal here anyway?"	Что тут можно украсть?
"Enough for someone who doesn't have anything," the woman said.	- Да уж голодранец найдет... - сказала женщина.
"Not for me.	- Мне это ни к чему.
I'm on furlough, and I'm going out again.	Я здесь в отпуску и опять уезжаю на фронт.
Have you seen that notice outside in front of the door?	Видели записку там, перед входной дверью?
The one asking for news about a father and mother?	Ту, где написано, что человек ищет своих родителей?
That's mine."	Это я написал.
"Is that who you are?" asked the cripple.	-Ты? - спросил инвалид.
"Yes, that's who I am."	- Да я.
"Well, that's different.	- Ну, тогда другое дело.
You understand, comrade, we're suspicious. We were bombed out and fixed things up for ourselves here.	Понимаешь, друг, приходится людям не доверять: нас разбомбили, мы здесь и приютились.
After all, you have to have some place to live."	Ведь где-нибудь жить-то надо.
"Did you shovel all that out by yourselves?"	- А вы все это сами убрали?
"Partly.	- Отчасти.
People helped us with it."	Нам помогли.
"Who?"	- Кто же?
"People we know who have tools."	- Знакомые, у которых есть инструменты.
"Did you find any dead?"	- Вы под обломками находили убитых?
"No."	- Нет.

"Are you certain?"	- Действительно не находили?
"Yes, certain.	- Наверное нет.
We didn't.	Мы - нет.
Perhaps there were some there earlier, but we didn't find any."	Может, тут раньше был кто-нибудь? Но мы никого не нашли.
"That was all I wanted to know," Graeber said.	- Вот, собственно, все, что мне хотелось узнать, -сказал Гребер.
"You didn't have to smash another man's face to find that out," the woman said.	- Для этого незачем морду бить, - возразила женщина.
"Is he your husband?"	- Это ваш муж?
"That's none of your business.	- А вам какое дело?
He's not my husband. He's my brother.	Нет, не муж, брат.
And he's bleeding."	Видите, он в крови.
"Only his nose."	- Я разбил ему только нос.
"His teeth too."	- Нет, и зубы.
Graeber lifted the pick.	Гребер поднял кирку.
"And this?	- А это что?
What was he going to do with this?"	Он ведь замахнулся на меня.
"He would not have attacked you."	- Он бы вас не тронул.
"Dear lady," Graeber said, "I have learned not to wait till I'm attacked."	- Милая моя, - сказал Г ребер, - я не привык ждать, пока меня тронут.
He threw the pick in a wide arc onto the rubble.	Он зашвырнул кирку, и она, описав широкую дугу, упала на кучу щебня.
They all watched it.	Все проводили ее взглядом.
The child set about climbing up after it. The woman held him back.	Малыш хотел полезть за ней, но женщина удержала его.
Graeber looked around.	Гребер посмотрел вокруг.
Now he saw the bathtub too.	Теперь он увидел и ванну.
It was standing beside the shack.	Она стояла подле сарая.
The staircase had probably been used for firewood.	Лестницу, вероятно, разобрали на дрова.
In a heap lay empty cans, flatirons, broken crockery, odds and ends of torn cloth, wooden boxes, and fragments of furniture.	На огромной куче мусора валялись пустые жестянки от консервов, утюги, измятые кастрюли, посуда, лоскуты, ящики и колченогие столы.
The family had moved in, had built the shack and now obviously regarded everything they could scrape together out of the rubble as manna from heaven.	Эта семья, видно, здесь поселилась, сколотила себе сарайчик и считала все, что удавалось откопать из-под обломков, чем-то вроде ниспосланной ей манны небесной.
There was nothing to be said against it.	Что тут скажешь?
Life was going on.	Жизнь продолжается.

The child looked healthy.	У малыша цветущий вид.
Death had been overcome.	Смерть побеждена.
The ruins had become a shelter once more.	Развалины стали жилищем.
There was nothing to be said against it.	Ничего тут не скажешь.
"You worked damn fast," he said.	- Быстро же вы все наладили, - заметил Гребер.
"You have to work fast," the cripple replied, "when you have no roof over your head."	- Наладишь, - отозвался инвалид, - если нет крыши над головой.
Graeber turned to go.	Гребер повернулся, чтобы уйти.
"Did you find a cat here?" he asked.	- А вам тут не попадалась кошка? - спросил он.
"A little black and white one?"	- Такая маленькая, черная с белым?
"Our Rosa," the child said.	- Это наша Роза, - сказал малыш.
"No," the woman replied defiantly.	- Нет, - сердито ответила женщина.
"We did not find a cat."	- Никакой кошки нам не попадалось.
Graeber climbed back.	Гребер перелез через развалины обратно на улицу.
No doubt even more people lived in the shack; otherwise they could not have done so much in so short a time.	Вероятно, в сарае жили еще люди; иначе за такой короткий срок нельзя было все это сделать.
But perhaps, too. a commando crew had helped them.	А может быть, помогал и отряд по уборке.
At night prisoners from the concentration camps were often sent into the city to help with the clearing.	Ночью из концлагерей частенько посылали заключенных убирать городские развалины.
He went back.	Гребер пошел обратно.
It seemed to him that he had suddenly become poorer; he did not know why,	Ему казалось, что он вдруг стал беднее; почему, он и сам не знал.
He entered a street that was entirely undamaged.	Он попал на какую-то улицу, где совсем не видно было следов разрушения.
Not even the big plate-glass windows of the stores had been broken.	Уцелели даже огромные витрины магазинов.
Walking ahead absent-mindedly, he suddenly stopped short.	Гребер рассеянно шагал все дальше. Внезапно он вздрогнул.
He had seen someone coming toward him and for a moment he had not realized it was himself striding forward in the diagonal side mirror of a clothing store.	Кто-то шел ему навстречу, он не сразу сообразил, что это идет он сам, отраженный боковым зеркалом, поставленным наискось в витрине модной мастерской.
It was strange-as though he were looking at a Doppelg?nger and were no longer himself now but only a memory that would be wiped out as soon as he walked a step farther.	Греберу почудилось, будто он на миг увидел своего двойника. И будто сам он уже не он, а только полустертое воспоминание, которое вот-вот исчезнет, если он сделает хотя бы еще один шаг.
He stayed where he was and stared at the image in the dim, yellowish mirror. It was pale and undulating and gray.	Гребер остановился и, не отрываясь, смотрел на тусклый образ в мутном желтоватом зеркале.

He saw only the hollows of his eyes and the shadows beneath them, not the eyes themselves.	Он увидел свои глазные впадины и тени под ними, скрывавшие глаза, словно у него их уже не было.
And it was as though he no longer had any and was already a death's head. A chill, alien fear crept upon him.	Вдруг к нему подкрался и его охватил знобящий неведомый страх.
It was not panic and not revolt, no urgent, hasty cry of existence for flight and defense and alertness-it was a tugging, cold, almost impersonal dread, a dread that admitted no hand-hold because it was invisible and intangible and seemed to come out of a vacuum where monstrous pumps had been installed which were silently draining the blood out of his veins and the life out of his bones.	Отнюдь не панический и бурный, неторопливый и судорожный вопль бытия, зовущий к бегству, к самозащите, к осторожности, - нет, страх тихий и знобящий, как сквозняк, почти безличный; с ним нельзя было бороться, ибо он был невидим и неуловим и, казалось, шел из каких-то пустот, где стояли чудовищные насосы, беззвучно выкачивавшие мозг из костей и жизнь из артерий.
He still saw his image in the mirror, but it seemed to him as though it must soon grow indistinct, wavy, and the outlines must dissolve and be absorbed, sucked up by the noiseless, cosmic pumps, drawn away from the surface and out of the accidental form that for a short time had been called Ernst Graeber, back into something limitless that was not simply death but horribly much more than that, extinction, disintegration, the end of the self, a vortex of meaningless atoms, nothingness.	Гребер еще видел в зеркале свое отражение, но ему чудилось, что вот-вот оно начнет меркнуть, уходя, как волна, что его очертания сейчас растают и расплывутся, поглощенные молчаливыми насосами, которые из ограниченного мира и случайной формы, недолгое время называвшихся Эрнстом Гребером, втянут его обратно в беспредельное, а оно не только смерть, но что-то нестерпимо большее: угасание, растворение, конец его "я", вихрь бессмысленных атомов, ничто.
He stood there for a time.	Он простоял на месте довольно долго.
What remained? he thought, deeply shaken.	"Что же останется? - спрашивал он себя с ужасом.
What would remain when he was no longer there?	- Что останется, когда меня уже не будет?
Nothing but a dying memory in the heads of a few people, his parents, if they were still alive, certain friends, Elisabeth perhaps-and for how long?	Ничего, кроме преходящей тени в памяти немногих людей: моих родителей, если они еще живы, нескольких однополчан, может быть, Элизабет; да и надолго ли?"
He looked at the mirror.	Он посмотрел в зеркало.
It seemed to him he had already become as light as a piece of paper, thin, wholly shadowy, something a breath of wind could sweep away, drained by the pumps, now only an empty husk.	Ему казалось, будто он уже стал легким, точно клочок бумаги, плоским, подобным тени, и первый порыв ветра может унести его, выпитого насосами, ставшего лишь пустой оболочкой!
What would remain?	Что же останется?
And to what could he hold fast, where could he drop anchor, where find purchase, where leave behind something to hold him so that he would not be completely swept away?	И за что ему схватиться, где бросить якорь, в чем найти опору, что бы такое оставить в мире, что его удерживало бы и не дало ветру совсем умчать?
"Ernst," said someone behind him.	- Эрнст, - сказал кто-то у него за спиной.
He whirled around.	Он вздрогнул и мгновенно обернулся.
A one-legged man on crutches was standing there.	Перед ним стоял человек без ноги, на костылях.

For an instant Graeber thought it was the cripple from Hakenstrasse; then he recognized Mutzig, a classmate.	Сначала Греберу почудилось, что это тот самый инвалид с Хакенштрассе; но он тут же узнал Мутцига, своего школьного товарища.
"Karl," he said.	- Карл? - сказал он.
"You?	- Ты?
I didn't know you were here."	Я и не знал, что ты здесь.
"Been here a long time.	- Давно.
Almost half a year."	Почти полгода.
They looked at each other.	Они посмотрели друг на друга.
"You wouldn't have imagined this, would you?" Mutzig said.	- Вот уж не думали мы, что все так получится! Правда? - сказал Мутциг.
"What?"	- Что именно?
Mutzig lifted the crutches and set them down again.	Мутциг поднял свои костыли и опять опустил их наземь.
"That.''	- Да вот это.
"Well at least you're out of all the crap.	- Тебе повезло, ты хоть вырвался из этого ада.
I have got to go back."	А мне надо возвращаться.
"Depends on how you look at it.	- Ну, смотря по тому, как пойдут дела, - возразил Мутциг.
If the war goes on for a couple of years, then it's luck; if it's over in six weeks it's a damn bad break."	- Если война протянется еще несколько лет, то это счастье; а если через полтора месяца ей конец, то это чертовское невезение.
"Why should it be over in six weeks?"	- А почему она должна кончиться через полтора месяца?
"I don't know.	-Да я не знаю.
I only said if-"	Я только говорю "если"...
"Well, of course."	- Ну конечно.
"Why don't you stop in and see us sometime?" Mutzig said.	- Почему бы тебе не заглянуть к нам? - спросил Мутциг.
"Bergmann is here too.	- Бергман тоже здесь.
Both arms at the elbows."	У него обе руки до локтя...
"Where are you?"	- А где вы находитесь?
"In the City Hospital.	- В городской больнице.
Amputees Section.	В отделении для ампутированных.
We have the whole left wing.	Оно занимает весь левый флигель.
Stop in sometime."	Заходи как-нибудь.
"Good. I'll do it."	- Хорошо, зайду.
"Really?	- Наверняка?

They all say that and then not a single ass turns up."	Все обещают, а потом ни один черт не заходит.
"Positively."	- Нет, наверняка.
"Good.	- Ладно.
It will amuse you.	Тебе будет приятно повидать нас.
We're a lively crowd. At least in my room."	У нас веселая, компания, по крайней мере в моей палате.
They looked at each other again.	Они опять взглянули друг на друга.
They had not met to three years; but now they had already said everything there was to say.	Три года они не встречались; но за эти несколько минут сказали друг другу все, что могли сказать.
"Well, take it easy, Ernst."	- Ну, желаю, Эрнст.
"You too, Karl."	- И тебе, Карл.
They shook hands.	Они обменялись крепким рукопожатием.
"Did you know Siebert was dead?" Mutizg asked.	- А ты знаешь, что Зибер убит? - спросил Мутциг.
"No."	- Нет.
"Six weeks ago.	- Полтора месяца назад.
And Leiner?"	И Лейнер...
"Leiner?	- Лейнер?
I didn't know about him either."	Я и этого не знал.
"Leiner and Lingen.	- Лейнер и Линген.
They fell the same morning.	Погибли в одно утро.
Bruening went crazy.	Брюнинг сошел с ума.
Have you heard that Hollmann got it too?",	Ты слышал, что и Хольмана тоже?..
"No."	- Нет.
"Bergmann heard that.	- Бергман слышал.
Well, take care of yourself, Ernst!	Ну, еще раз всего хорошего, Эрнст.
And don't forget to visit us."	И не забудь навестить нас.
Mutzig hobbled away.	Мутциг заковылял прочь.
It seemed to give him a definite satisfaction to talk about the dead, Graeber thought.	"Ему, видимо, доставляет какое-то удовольствие перечислять убитых, - думал Гребер.
Perhaps it made his own misfortune less.	- Может, это помогает ему переносить собственное несчастье".
He glanced after him.	Он посмотрел Карлу вслед.
The leg had been amputated high up on the thigh.	Нога была у него ампутирована очень высоко, по самое бедро.
Mutzig had once been the best runner in their class.	А когда-то Мутциг был лучшим бегуном их класса.
Graeber did not know whether to pity him or to envy him.	Гребер не знал, жалеть ли Карла или завидовать ему.

Mutzig was right; it depended on what was coming.	Мутциг прав, все зависит от того, что еще предстоит.
When he came in, Elisabeth was perched on the bed in a white bathrobe.	Когда он вошел, Элизабет сидела на кровати в белом купальном халате.
She had twisted a towel around her head like a turban and she sat there beautiful and still and entirely self-contained like a great bright bird that had flown in through the window and was now resting in order to fly on again.	Г олову она повязала белым платком, как тюрбаном, и сидела такая тихая, красивая, погруженная в себя, точно большая светлая птица, которая залетела в окно и вот отдыхает, а потом опять улетит.
"I have used up all the hot water for a week," she said.	- Я истратила горячую воду за целую неделю, -сказала она.
"It was a great luxury.	- Это непозволительная роскошь.
Frau Lieser will set up a fine howl."	Фрау Лизер опять поднимет крик.
"Let her howl.	- Пусть кричит.
She won't miss it.	Ей вода ни к чему.
True National Socialists don't bathe very often. Cleanliness is a Jewish vice."	Истинные национал-социалисты не любят мыться, опрятность - это чисто еврейский порок.
He went to the window and looked out.	Гребер подошел к окну и выглянул на улицу.
The sky was gray and the street was quiet.	Небо было серо, улица пуста.
Opposite, a hairy man in suspenders was standing to a window yawning.	У окна напротив стоял волосатый человек в помочах и зевал.
From another window came the notes of a piano and a harsh female voice singing scales.	Из другого окна доносились звуки рояля и резкий женский голос, певший гаммы.
Graeber stared at the excavated entrance to the cellar. He was thinking about the strange, cold terror he had felt to the street in front of the clothing store and he felt chilled again.	Гребер уставился на расчищенный вход в подвал и вспомнил о знобящем страхе, испытанном им на улице перед зеркалом. И он опять почувствовал озноб.
What would remain?	Что же останется?
Something or other ought to remain, he thought, an anchor to hold him so that he wouldn't drift away and fail to return.	Что-нибудь должно же остаться, какой-то якорь, который тебя держит, чтобы ты не потерялся и мог вернуться.
But what?	Что это за якорь?
Elisabeth?	Элизабет?
Did she belong to him?	Но разве она стала уже частью его самого?
He had known her for only a short time and he was going away again for years.	Ведь он знает ее так недавно и скоро уйдет от нее опять на годы.
Would any of this remain?	А она забудет его.
How could he keep her and himself through her?	Как может он удержать ее и в ней - себя?
He turned around.	Гребер обернулся.
"Elisabeth," he said, "we ought to get married."	- Элизабет, - сказал он. - Нам следовало бы пожениться.
"Get married!" She laughed.	- Пожениться?

"Why?"	Это еще зачем?
"Because it's senseless.	- Потому, что это нелепо.
Because we have only known each other a couple of days and because in a few days I have to go off again; because we don't know whether we want to stay together and actually could not possibly know in such a short time.	Потому, что мы знаем друг друга всего несколько дней, и мне через, несколько дней придется уехать; потому, что мы не решили, хотим ли мы остаться вместе, а за такой короткий срок этого и решить нельзя.
That's why."	Вот почему.
She looked at him.	Она посмотрела на него.
"You mean because we are alone and desperate and have nothing else?"	- Ты хочешь сказать - потому, что мы одни на свете и дошли до точки, и ничего другого у нас нет?
"No."	- Нет, не поэтому.
She was silent.	Она молчала.
"Not for that reason alone," he said.	- Не только поэтому, - добавил он.
"Then why?"	-Так почему же?
He looked at her.	Он посмотрел на нее.
He watched her breathing.	Увидел, как она дышит.
She suddenly seemed very alien to him.	Она показалась ему вдруг совсем чужой.
Her breasts rose and fell, her arms were different from his, her hands were different, her thoughts, her life-she would not understand him, how could she after all, when even he himself did not clearly understand why he all at once wanted it.	Ее грудь поднималась и опускалась, ее плечи - это были не его плечи, ее руки - не его руки, ее мысли, ее жизнь - нет, она не поймет его, да и как понять, ведь он и сам толком еще не уяснил себе, почему ему вдруг загорелось жениться.
"If we were married you would not have to be afraid of Frau Lieser," he said.	- Если мы поженимся, тебе уже не надо будет бояться фрау Лизер, - сказал он.
"As the wife of a soldier you would be protected."	- Как жена солдата ты будешь ограждена от ее пакостей.
"Would I?"	- Разве?
"Yes."	-Да.
Graeber grew embarrassed under her glance.	- Под ее пристальным взглядом Гребер растерялся.
"At least it would help some."	- По крайней мере брак даст хоть что-то.
"That's no reason.	- Это не причина.
I'll take care of Frau Lieser all right.	С фрау Лизер я уже как-нибудь справлюсь.
Get married!	Пожениться!
We haven't even time."	Да мы и не успеем.
"Why not?"	- Почему не успеем?
"You have to have papers, permits, proof of Aryan blood, health certificates and I don't know what else.	- Для этого нужны бумаги, разрешения, свидетельства об арийском происхождении, справки о здоровье и еще бог весть что.

That takes weeks."	Пройдут недели, пока мы все это получим.
Weeks, Graeber thought.	"Недели, - подумал Гребер.
She says that so lightly.	- И она с такой легкостью об этом говорит!
Where will I be then?	Что со мной будет за это время!"
"With soldiers it's different," he explained.	- Для солдат нет таких строгостей, - сказал он.
"War marriages go faster. In a couple of days.	- Все можно сделать за несколько дней.
I've heard about it at the barracks."	Мне говорили в казарме.
"Is that, where you got the idea?"	- Тебе там и пришла эта мысль?
"No.	- Нет.
I believe it only occurred to me this morning.	Только сегодня утром.
But in the barracks they often discuss the subject.	Но в казармах часто говорят о таких делах.
Lots of soldiers get married on leave.	Многие солдаты женятся во время отпуска.
Why not?	Да и почему не жениться?
When a soldier from the front gets married his wife is entitled to a monthly subsidy, two hundred marks, I think.	Когда фронтовик женится, его жена получает ежемесячное пособие, двести марок, кажется.
Why make a present of that to the State?	Зачем же дарить эти деньги государству?
If one has to put his head on the block why shouldn't he at least take what he's entitled to?	Если уж рискуешь своей головой, то почему, по крайней мере, не взять то, на что ты имеешь право?
You could use it, and otherwise the State will keep it.	Тебе деньги пригодятся, а так их себе оставит государство.
Isn't that right?"	Разве я не прав?
"If that's the way you look at it, perhaps it's right."	- С этой точки зрения ты, может быть, и прав.
"That's what I mean," Graeber' said, relieved.	- Я тоже думаю, - сказал Гребер с облегчением.
"Then there's a loan for the heads of families in addition, a thousand marks, I believe.	- Кроме того, существует еще брачная ссуда; кажется, тысяча марок.
Perhaps, too, you wouldn't have to go to your coat factory any more if you were married."	Может быть, ты, выйдя замуж, сможешь бросить работу на пошивочной фабрике.
"Yes, I would.	- Едва ли.
That has nothing to do with it.	Это не имеет никакого значения.
And what should I do otherwise all day long?	А что мне тогда делать весь день?
Alone."	Одной?..
For a moment Graeber felt very helpless.	-Верно. Гребер на миг почувствовал полную беспомощность.
Just what are they doing with us? he thought.	"Что только они с нами делают, - подумал он.
We are young and ought to be happy and free to stay together.	- Мы молоды, мы бы должны быть счастливы и не разлучаться.

What do our parents' wars have to do with us?	Какое нам дело до войн, которые затеяли наши родители?"
"We will both be alone," he said.	- Оба мы скоро останемся в одиночестве, - сказал он.
"But if we are married we will be less so."	- А если мы поженимся, такого одиночества не будет.
Elisabeth shook her head.	Элизабет покачала головой.
"You don't want to?" he asked.	-Ты не хочешь? - спросил он.
"We would not be less alone," she said.	- Мы будем не менее одиноки, - отозвалась она.
"We'd be more so."	- Даже больше.
All at once Graeber heard again the voice of the singer in the house opposite.	Гребер вдруг опять услышал голос певицы напротив.
She had stopped practicing scales and was now singing octaves.	Она перестала петь гаммы и перешла на октавы.
They sounded like shrieks that were answered by an echo.	Они казались воплями, на которые отвечало только эхо.
"After all it is not irrevocable, if that's ' what you're thinking," he said.	- Это же не бесповоротно, напрасно ты боишься, -продолжал он.
"We could always get a divorce later on if we want to."	- Мы в любое время можем развестись.
"Then why should we marry?"	- Тогда зачем жениться?
"Why should we make a present of anything to the State?"	- А зачем дарить что-либо государству?
Elisabeth got up.	Элизабет встала.
"Yesterday you were different," she said.	- Вчера ты был другим, - сказала она.
"Different in what way?"	- Как был другим?
She smiled briefly.	Она чуть улыбнулась.
"Let's not talk about it any more.	- Давай не будем больше об этом говорить.
We are together; that's enough."	Мы вместе, и этого достаточно.
"You don't want to?"	-Так ты не хочешь?
"No."	- Нет.
He looked at her.	Он посмотрел на нее.
Something in her had withdrawn and closed against him.	Что-то в ней закрылось и от него отодвинулось.
"Damn it," he said. "I meant it so well."	- Черт побери, - сказал он, - я же от всей души предложил!
Elisabeth smiled again.	Элизабет снова улыбнулась.
"Sometimes that's just the trouble.	- Вот в том-то и дело.
One oughtn't to mean too well.	Не нужно вкладывать слишком много души.

Have we still something left to drink?"	Есть у нас еще что-нибудь спиртное?
"We still have slivowitz."	- Есть еще сливянка.
"Is that the one that comes from Poland?"	- Это наливка из Польши?
"Yes."	-Да.
"Haven't we anything that isn't booty?"	- А нет ли у нас чего-нибудь не трофейного?
"We must still have a bottle of kuemmel.	- Должна быть еще бутылка кюммеля.
That's from Germany."	Он отечественного производства.
"Then give me that."	- Тогда дай мне кюммеля.
Graeber went into the kitchen to get the bottle.	Гребер отправился на кухню за бутылкой.
He was angry at himself.	Он досадовал на самого себя.
He stood for a moment in front of the pots and pans and Binding's presents in the half darkened room which smelled of former meals, and felt empty and burned out. Then he went back.	В кухне он постоял, глядя на грязные тарелки и дары Биндинга; было полутемно и пахло остатками пищи. Чувствуя себя выжженным и опустошенным, Гребер вернулся в комнату.
Elisabeth was leaning against the window frame.	Элизабет стояла у окна.
"How gray it is," she said.	- Какое серое небо, - сказала она.
"It's going to rain.	- Будет дождь.
Too bad!"	Жалко!
"Why is it too bad?"	- Почему жалко?
"It's our first Sunday.	- Сегодня наше первое воскресенье.
We could have gone out.	Мы могли бы выйти погулять.
It's spring outside the city."	Там, за городом, ведь весна.
"Would you like to go out?"	- Тебе хочется выйти?
"No.	- Нет.
For me Frau Lieser's absence is enough.	С меня достаточно и того, что фрау Лизер ушла.
But for you it would be a change from sitting around here."	Но тебе лучше было бы погулять, чем сидеть в комнате.
"It doesn't matter to me either.	- А мне это неважно.
I've lived long enough with nature and have no more need of her for quite a while.	Я достаточно пожил, так сказать, на лоне природы и довольно долго могу обойтись без нее.
My dream of nature is a warm room free.from bullet holes and with unbroken furniture.	Моя мечта о природе - это теплая, неразбомбленная комната, где сохранилась мебель.
That's what we have here.	А это у нас есть.
It's the greatest adventure I can imagine and I can't get enough of it.	Вот самое замечательное, что я могу нарисовать себе, и я никак не могу вдоволь насладиться этим чудом.
But perhaps you've had more than enough of it.	Может, тебе оно уже надоело?

We can go to a movie if you like."	Ну, пойдем в кино, если хочешь.
Elisabeth shook her head.	Элизабет покачала головой.
"Then let's stay here and not stir out.	- Тогда останемся здесь и никуда не пойдем.
If we leave, the day will break into pieces and will be over quicker than if we stay.	Если мы выйдем, день разобьется на части и пройдет скорее, чем если мы просидим дома.
This way it will last longer."	А так он будет длиннее.
Graeber went to Elisabeth and took her in his arms.	Гребер подошел к Элизабет и обнял ее.
He felt the rough toweling of her bathrobe.	Он ощутил мохнатую материю ее купального халата.
Then he saw that her eyes were full of tears.	Потом увидел, что ее глаза полны слез.
"Was I talking nonsense," he asked, "just now?"	- Я что-нибудь сказал не так? - спросил он. -Перед этим?
"No."	- Нет.
"But I must have done something.	- Но чем-нибудь я все же провинился?
Otherwise why are you crying?"	Иначе ты бы не заплакала.
He held her tight and looked over her shoulder out into the street.	Он прижал ее к себе. Из-за ее плеча он увидел улицу.
The hairy man with the suspenders had disappeared.	Волосатый человек в помочах исчез.
A couple of children were playing war in the trench that led to the cellar of the demolished house.	Несколько детей играли в войну, забравшись в щель, прорытую к подвалу рухнувшего дома.
"We shouldn't be sad," he said.	- Не будем грустить, - сказал он.
The singer across the street gave voice again.	Певица напротив опять запела.
She was braying forth a song by Grieg.	Теперь она гнусаво выводила романс Грига.
"I love thee!	"Люблю тебя!
I love thee!" she screamed in her harsh, unsteady voice.	Люблю тебя!" - выкрикивала она пронзительным дребезжащим голосом:
"In spite of time and toil I love thee!"	"Люблю тебя - и что бы ни случилось, люблю тебя!".
"No, we shouldn't be sad," Elisabeth said.	- Нет, не будем грустить, - повторила Элизабет.
In the afternoon it began to rain.	Под вечер пошел дождь.
It grew dark early and the overcast became heavier and heavier.	Стемнело рано, и тучи все больше заволакивали небо.
They were lying on the bed without a light; the window was open and rain was falling outside, slanting and pale, a wavering, fluid wall.	Элизабет и Гребер лежали на кровати, без света, окно было открыто, и дождь лил косыми бледными струями, словно за окном стояла колеблющаяся текучая стена.
Graeber listened to the monotous downpour.	Гребер слушал однообразный шум.

He was reflecting that in Russia the time of mud must have set in, the time when everything sank in endless mire.	Он думал о том, что в России сейчас началась распутица, во время которой все буквально тонет в непролазной грязи.
There would still be mire when he got back there.	Когда он вернется, распутица, вероятно, еще не кончится.
"Don't I have to leave?" he asked.	- А мне уходить не пора? - спросил он.
"Frau Lieser will surely be back soon."	- Фрау Лизер скоро вернется.
"Let her come," Elisabeth murmured sleepily.	- Ну и пусть возвращается, - сонным голосом пробормотала Элизабет.
"Is it so late already?"	- Разве уже так поздно?
"I don't know.	- Не знаю.
But perhaps she'll be back early because of the rain."	Но, может быть, она вернется раньше, ведь дождь идет.
"Perhaps because of the rain she won't come back till later."	- Может быть, она именно поэтому вернется еще позднее.
"That could be too."	- И так может быть.
"Perhaps she won't even come back till tomorrow," Elisabeth said, laying her face on his shoulder.	- Или даже только завтра утром, - сказала Элизабет и прижалась лицом к его плечу.
"Perhaps she'll even be run over by a truck.	- Может быть, ее даже раздавит грузовик.
But that would be too much good luck."	Но это была бы чересчур большая удача.
"You're not much of a philanthropist," Elisabeth murmured.	- Ты не слишком человеколюбив, - заметила Элизабет.
Graeber stared into the gray sheet of rain outside the window.	Гребер смотрел на льющиеся струи дождя за окном.
"If we were married I wouldn't have to go at all," he said.	- Будь мы женаты, мне совсем не надо было бы уходить от тебя, - сказал он.
Elisabeth did not move.	Элизабет не шевельнулась.
"Why do you want to marry me?" she murmured.	- Почему ты хочешь жениться на мне, -пробормотала она.
"After all you hardly know me."	- Ты же меня почти не знаешь.
"I have known you long enough."	- Я знаю тебя уже давно.
"How long?	- Как это давно?
A few days."	Несколько дней.
"Not a few days.	- Несколько дней? Вовсе нет.
I've known you for over a year.	Я знаю тебя больше года.
That's long enough."	Этого достаточно.
"Why a year?	- Почему больше года?
We can't count the time from our childhood; that was too long ago."	Нельзя же считать детство... Ведь это бог знает когда было.
"I'm not counting that either.	-Я и не считаю.

But I was given about three weeks' furlough for two years in the field.	Но я получил почти трехнедельный отпуск за два года, проведенные на передовой.
I have been here almost two weeks now.	Здесь я уже около двух недель.
That corresponds to about fifteen months at the front.	Это соответствует почти пятнадцати месяцам на фронте.
And so I have known you for what amounts to more than a year: the equivalent of almost two weeks* leave."	Значит, если считать по двум неделям отпуска, я знаю тебя чуть не год.
Elisabeth opened her eyes.	Элизабет открыла глаза.
"I have never thought about it that way."	- Мне это и в голову не приходило.
"I haven't either.	- Мне тоже.
I thought of that just now."	Только недавно меня осенило.
"When?"	- Когда?
"Earlier while you were asleep.	- Да вот, когда ты спала.
In the rain and the dark you think of a lot of things."	В темноте, в дождь, многое приходит в голову.
"Does it have to be rainy and dark for that?"	- И непременно нужно, чтобы шел дождь или было темно?
"No.	- Нет.
But one thinks differently then."	Но тогда думается иначе.
"Did you think of anything else?"	- А тебе еще что-нибудь пришло в голову?
"Yes.	- Да
It occurred to me how marvelous it is that a man could use his hands and arms for something besides shooting a gun and throwing grenades."	Я думал о том, как это чудесно, что человеческие руки, вот эти пальцы могут делать и что-то другое, а не только стрелять и бросать гранаты.
She looked at him.	Она с недоумением посмотрела на него.
"Why didn't you tell me that at noon today?"	- Почему же ты мне днем этого не сказал?
"At noontime one can't say that."	- Днем таких вещей не скажешь.
"It would have been better than talking about monthly allowances and marriage subsidies."	- Все лучше, чем нести чепуху насчет ежемесячного пособия и свадебной ссуды.
Graeber lifted his head.	Гребер поднял голову.
"It was the same thing, Elisabeth," he said. "Only in different words."	- Это то же самое, Элизабет, только я сказал другими словами.
She murmured something.	Она пробормотала что-то невнятное.
"Words are sometimes very important," she said then.	- Слова тоже иногда очень важны, - проговорила она наконец.
"At least in something like this."	- По крайней мере в таком деле.
"I'm not used to using them so.	-Я не очень-то привык выбирать их.
But I will find some more of them.	Но все-таки кое-какие найду.
All I need is a little time."	Мне только нужно время.

"Time," Elisabeth sighed.	- Время, - Элизабет вздохнула.
"We don't have much, do we?"	- У нас его так мало.
"No.	-Да.
Yesterday we still had a lot.	Вчера его еще было много.
And tomorrow we will think that today we had a lot."	А завтра нам будет казаться, что сегодня было много.
Graeber lay still.	Гребер лежал не шевелясь.
Elisabeth's head rested on his arm, her hair flowed darkly over the white pillow and the shadows of the rain moved across her face.	Голова Элизабет покоилась на его плече. Волосы стекали темной волной на бледную подушку, и дождевые тени скользили по лицу.
"You want to marry me," she murmured.	-Ты хочешь жениться на мне, - бормотала она.
"But do you even know whether you love me at all?"	- А любишь ли ты меня - не знаешь.
"How could we know that?	- Как мы можем знать?
One needs much more time and being together for that."	Разве для этого не нужно гораздо больше времени и больше быть вместе?
"Perhaps.	- Возможно.
But then why do you want to marry me?"	Но почему же ты тогда решил жениться на мне?
"Because I can no longer think of life without you."	- Оттого, что я уже не могу представить себе жизнь без тебя.
Elisabeth was silent for a time.	Элизабет некоторое время молчала.
"Don't you believe that what's happened to us could have happened to you with somebody else?" she asked then.	- А ты не думаешь, что то же самое могло бы произойти у тебя и с другой? - спросила она наконец.
Graeber looked at the wavering gray tapestry woven by the rain outside the window.	Гребер продолжал смотреть на серый зыбкий ковер, который ткали за окном дождевые струи.
"Perhaps it could have happened to me with somebody else," he said.	- Может быть, это и могло бы случиться у меня с другой, - сказал он.
"Who can tell about things like that?	- Откуда я знаю?
Only now that it has happened to us I can't imagine the possibility that it could ever have happened to me with anyone else."	Но теперь, после того, как это у нас случилось, я не могу представить себе, что вместо тебя могла быть другая.
Elisabeth moved her head in his arm.	Элизабет чуть повернула голову, лежавшую у него на плече.
"You're learning.	- Вот так-то лучше.
You're not talking now the way you did at noon.	Ты теперь говоришь иначе, чем сегодня днем.
But of course it's night.	Правда, сейчас ночь.
Do you think I'll have to wait all my life for it to be night?"	Так неужели мне всю жизнь с тобой придется только и ждать, когда настанет ночь?
"No.	- Нет.

And for the time being I'll not say anything more about monthly subsidies."	Я обещаю исправиться. И пока что перестану говорить о ежемесячном пособии.
"But just the same we won't scorn them, will we?"	- Но и пренебрегать им тоже не следует.
"What?"	- Чем?
"The subsidies."	- Да пособием.
For a moment Graeber held his breath.	Гребер затаил дыхание.
"Then you want to?" he asked.	- Значит, ты согласна? - спросил он.
"If we've known each other for a year we really almost have to.	- Раз мы знаем друг друга больше года, это нас, пожалуй, даже обязывает.
And we can always get a divorce.	И потом, мы же в любое время можем развестись.
Or can't we?"	Разве нет?
"No."	- Нет.
She pressed herself against him and fell asleep again.	Она прижалась к нему и снова уснула.
He lay awake for a long time listening to the rain.	А он долго еще лежал без сна и слушал дождь.
He suddenly knew many things he might have said to her.	И вдруг ему пришли на ум все те слова, которые он хотел бы сказать ей.
CHAPTER XVII	17
TAKE anything you want, Ernst," Binding said through the door.	- Бери все, что хочешь, Эрнст, - сказал Биндинг через дверь.
"Act as though you were at home."	- Чувствуй себя как дома.
"All right, Alfons."	- Хорошо, Альфонс.
Graeber was stretched out in the bathtub.	Гребер вытянулся в ванне.
His army gear lay on a chair in the corner, gray, green, and disreputable as old rags; next to it hung a blue suit that Reuter had found for him.	Его военная форма лежала на стуле в углу, зелено-серая, невзрачная, словно старые тряпки, а рядом висел синий штатский костюм, который ему раздобыл Рейтер.
Binding's bathroom was a big affair with green tile walls that shimmered with porcelain and nickel plate-a paradise by contrast with the roar and the stink of disinfectants in the shower room at the barracks.	Ванная Биндинга представляла собой большую комнату, выложенную зелеными плитками и поблескивавшую фарфором и никелированными кранами - прямо рай в сравнении с воняющими дезинфекцией душами и душевыми в казарме.
The soap was some that had come from France, bath towels and hand towels were piled high, the water pipes had never been knocked out of order by bombs, and there was as much hot water as you wanted.	Мыло было еще французское, полотенца и купальные простыни лежали высокими стопками, водопроводные трубы не знали повреждений от бомб: горячей воды сколько угодно.
There even were bath salts: a big bottle full of amethyst crystals.	Имелась даже ароматическая соль для ванны -большая бутыль с аметистовыми кристаллами.
Graeber lay in the water thoughtless and relaxed, enjoying the benison of warmth.	Гребер лежал в ванне, бездумно и лениво наслаждаясь теплом.

He had learned long since that it was only the simple things that never disappointed one-warmth, water, a roof, bread, quietness, and confidence in one's own body. He had decided to spend the rest of his furlough like this, without thought, relaxed, and as happy as possible.	Он уже понял, что не обманывает только самое простое: тепло, вода, кров над головой, хлеб, тишина и доверие к собственному телу, и решил остаток своего отпуска провести именно так -бездумно, лениво, и испытать как можно больше счастья.
Reuter was right: it would be a long time before he got another furlough.	Рейтер прав - не скоро опять получишь отпуск.
He pushed the chair with his army gear to one side so that he would not have to look at it. Then he took a handful of the bath salts and appreciatively strewed them in the water.	Он отодвинул стул со своим военным обмундированием, взял горсть аметистовых кристаллов из бутыли и, предвкушая удовольствие, высыпал их в ванну.
It was a handful of luxury-and luxury was peace-just like the white tablecloth in the Germania, the wine and the delicacies of his first evenings with Elisabeth.	Это была горсть роскоши, а значит, и горсть мирной жизни, так же как и покрытый белой скатертью стол в "Германии", вино и деликатесы в вечерние часы, проведенные там с Элизабет.
He dried himself and slowly began to dress.	Он вытерся и медленно начал одеваться.
The civilian clothes were light and thin after the heavy uniform.	После тяжелого военного обмундирования штатская одежда казалась особенно тонкой и легкой.
When he had finished dressing he still felt as though he were in his underclothes, so unaccustomed was he to being without heavy boots, harness, and weapons.	Хотя он был уже совсем одет, но ему представлялось, что он все еще в белье: до того было непривычно без сапог, поясного ремня и оружия.
He looked at himself in the mirror and hardly recognized what he saw.	Он стал разглядывать себя в зеркало и едва узнал.
An unfinished, half-baked young fellow looked out at him in surprise, someone he would not have taken seriously if he had met him at the front.	Из зеркала на него удивленно смотрел незрелый, недопеченный молодой человек - попадись ему такой на улице, он никак не мог бы счесть его за взрослого.
"You look like someone making his first communion," Alfons said.	- Ты похож на юнца, идущего к первому причастию, - заявил Альфонс.
"Not like a soldier.	- Не на солдата.
What's up?	В чем дело?
Are you going to get married?"	Уж не решил ли ты жениться?
"Yes," Graeber replied, startled.	- Да, - с удивлением ответил Гребер.
"How did you know?"	- Как это ты угадал? Альфонс рассмеялся.
"It's the way you look.	- Достаточно посмотреть на тебя.
Not the same as before.	Ты стал совсем другой.
No longer like a dog looking for a bone he has hidden and forgotten where.	Уже не похож на собаку, которая ищет кость и забыла, куда ее запрятала.
Are you really going to get married?"	Нет, ты в самом деле решил жениться?
"Yes."	-Да.
"But, Ernst!	- Но, Эрнст!

What a thing! Have you thought it over carefully?"	А ты хорошенько все обдумал?
"No."	- Нет.
Binding looked at Graeber in bewilderment.	Биндинг с недоумением посмотрел на Гребера.
"I haven't had time for years to think anything over carefully," Graeber said.	- У меня уже много лет не было времени что-нибудь хорошенько обдумать, - сказал Гребер.
Alfons grinned.	Альфонс усмехнулся.
Then he lifted his head and sniffed.	Потом поднял, голову и потянул носом.
"What-" He sniffed again.	- Постой... - Он опять потянул носом.
"Is that you, Ernst?	- Неужели от тебя, Эрнст?
Damn it, it must be the bath salts!	Черт побери, это, наверно, ароматическая соль.
Did you take some?	Ты сыпал ее в воду?
You smell like a whole bed of violets."	Ты благоухаешь, точно клумба фиалок.
Graeber sniffed at his hand.	Гребер понюхал свою руку.
"I don't smell anything."	- Я ничего не чувствую.
"You don't but I do.	- Ты-то нет, а я вот чувствую.
Let it wear off.	Дай запаху немножко развеяться.
It's tricky stuff.	Это ужасно коварная штука.
Someone brought it to me from Paris.	Кто-то привез мне эту соль из Парижа.
At first you hardly notice it, an'd later you're like a whole bush in bloom.	Сначала почти не пахнешь, а потом напоминаешь цветущий куст.
We'll drown it out with good cognac."	Давай заглушим его благоухание хорошим коньяком.
Binding brought a bottle and two glasses.	Биндинг принес бутылку и две рюмки.
"Prost, Ernst!	- Твое здоровье, Эрнст.
So you're getting married!	Итак, ты женишься.
All my congratulations!	Поздравляю от всего сердца.
I myself of course am and will remain a bachelor.	Я, конечно, как был, так и останусь холостяком.
Tell me, do I by any chance know your future wife?"	Я знаю твою будущую жену?
"No."	- Нет.
Graeber drank up the cognac.	- Гребер выпил рюмку коньяку.
He was angry with himself for having admitted the marriage; but Alfons had caught him off guard.	Он злился, что сказал о женитьбе, но Альфонс застал его врасплох.
"One more, Ernst!	- Еще одну, Эрнст!
You don't get married every day."	Ведь женятся не каждый день!
"All right."	- Ладно.
Binding put down his glass.	Биндинг поставил свою рюмку на стол.

He was becoming a little sentimental.	Он был слегка растроган.
"If you should need any help you must know that you can always count on Alfons."	- Если тебе понадобится помощь, ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на Альфонса Биндинга.
"What help?	- Какая помощь?
Things like that go quickly and simply."	Ведь это дело несложное.
"With you, yes.	- Для тебя - да.
You are a soldier, you don't need any other papers."	Ты солдат, и тебе никаких особых документов не требуется.
"Neither of us does.	- Нам обоим не требуется.
After all, it's a war marriage."	Это брак с фронтовиком.
"For your wife I believe you will need the usual papers.	- По-моему, твоей жене все же понадобятся обычные документы.
But you will find out about that.	Но ты увидишь.
If it takes too long we can always help along a bit. You know we have good friends in the Gestapo."	Если дело затянется, мы всегда сможем нажать, у нас ведь есть свои люди в гестапо.
"The Gestapo?	- В гестапо?
What's the Gestapo got to do with a war marriage?	А какое отношение имеет гестапо к браку с фронтовиком?
That's no concern of theirs."	Ведь это их не касается.
Alfons laughed contentedly.	Альфонс осанисто улыбнулся.
"Ernst, there is nothing that isn't a concern of the Gestapo!	- Нет ничего, Эрнст, что бы не касалось гестапо.
As a soldier you don't know about that.	Ты, как солдат, не так это чувствуешь.
Besides you don't need to worry about it.	Все же нечего тревожиться.
After all, you're not going to marry a Jewess. Or a Communist.	Ведь ты женишься не на еврейке и не на коммунистке.
Nevertheless they'll probably make inquiries.	Но справки, вероятно, все же будут наводить.
Routine matter."	Рутина, конечно.
Graeber did not reply.	Гребер не ответил.
He was suddenly deeply alarmed.	Он вдруг очень испугался.
If any inquiries were started, it was bound to come out that Elisabeth's father was in a concentration camp.	Если будет производиться расследование, то, конечно, выяснится, что отец Элизабет в концентрационном лагере.
He had not considered that. Nor had anyone mentioned it to him.	Он об этом не подумал.
"Are you sure that's how it is, Alfons?"	- А ты уверен, что это так, Альфонс?
Binding refilled the glasses.	Биндинг снова наполнил рюмки.
"I believe so. But don't worry about it.	- Не сомневаюсь, да ты не беспокойся.